Текст книги "Одиночество вдвоем"
Автор книги: Бахыш Бабаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
– И он к тебе неравнодушен? – упавшим голосом спросил он, цепляясь за спасительную для слуха соломинку, вряд ли бы выдержавшую такую нагрузку.
– Больше я к нему.
На какую-то секунду падение в пропасть приостановилось, затем с удвоенной скоростью начался взлет.
– Как же ты можешь. – Бросив трубку телефона, Бабирханов рванулся к крану. Умылся и, не протеревшись полотенцем, сел перед вентилятором. Включил его. Не вставая с места, он нашарил в столе успокоительное, принял одну таблетку.
Прохлада, навеянная вентилятором, и его гул постепенно успокаивали вконец обессилевшего от потрясения Бабирханова. Просидев так минут сорок, он выключил искусственный холодок, подошел к зеркалу. Да, вид побитый, подумал он. Из-за женщины. Так мне и надо! Разве я не тот, который еще в студенческие годы убеждался в коварности женщин? Тот ведь, тот. А почему допустил такую оплошность? Нет, конечно! Надо перестраиваться. Это жизненно необходимо. Это важно для меня самого и для моей семьи. Единственный сын из троих детей, который самой судьбой призван опекать живущих в отдельности родителей, заботиться о больных брате и сестре, своей семье, наконец… А я? Чем занят я? Глупостями, которые просто не следует делать в моем возрасте.
Он сидел, опустив голову на скрещенные на столе руки. Принятый «реланиум» умиротворял, успокаивал, звал ко сну. Размолвка с Эсмирой отошла на задний план, уступив место горькой действительности.
Он подумал о том, что давно уже не заходит к матери, ограничившись телефонными переговорами с ней. Что не приносит ей продукты, которые она, в силу укоренившихся правил распорядка своего дня, просто не успевает закупить. Да и не только не успевает. Он считал, что просто обязан это делать. И радовался, приходя к матери или к себе домой с удачными покупками. Они, покупки, все равно делились поровну – между его семьей и матерью. Теперь он это делает изредка, а мать, оберегающая покой сына, никогда ему не напоминает о домашних нуждах.
Бабирханов поймал себя на том, что, живя рядом с отцом, редко видит его. Реже, чем следовало бы. А он, отец, стареет, стареет на глазах.
Бабирханов взглянул на часы. Скоро десять. Он поднялся, запер дверь и прошел к выходу. Кивком поздоровался со сторожем, вручил ему ключи и поспешил домой.
В просторном уютном кабинете главврача, обставленном красивой современной мебелью, собрались человек тридцать врачей и медсестер сто шестнадцатой поликлиники. Товарищеский суд, учиненный над Бабирхановым, шел уже целый час. Председательствовал хозяин кабинета, выполнявший одновременно функции судьи и государственного обвинителя. Рядом с ним чинно восседала знакомая завотделением. Главврач вновь повернулся к Бабирханову, не стоявшему перед ним, а сидевшему напротив.
– Так вы сказали, что видели их впервые?
– Да, именно так.
– Странно, – нелепо заморгав, удивился тот, – среди бела дня, в поликлинику, в кабинет врача спокойно входят двое с целью ограбления.
Бабирханов был невозмутим.
– Вероятно, так.
– И вы успешно уложили одного из них?
– Нет. Сначала я получил по шее.
Раздался дружный смех, сразу же снявший напряжение присутствующих. Невольно заулыбался и Бабирханов, почувствовавший потепление к себе. Послышались затем возмущенные возгласы.
– Безобразие!..
– Нет, по-моему, это хулиганство…
– Здесь что-то не так…
Главврач постучал по столу.
– Тише, товарищи, тише. Мы тут собрались выяснить – что же на самом деле случилось. Почему к доктору Бабирханову ввалились эти двое? Что за этим кроется? Кстати, в тот самый день доктор Бабирханов просил меня не вызывать милицию. Вот эта просьба и вызвала у меня подозрение. Я подумал: нет, здесь что-то не так. Логично?
– Не главврач, а следователь, – сострил кто-то.
– Наш главврач умница, – с готовностью подтвердила заведующая отделением.
– Бабирханов чего-то недоговаривает! – выкрикнул кто-то сзади.
Главврач, проигнорировав услышанное, продолжал уже тише, как бы разговаривая с самим собой.
– Работай мы не в лечучреждении, а, скажем, в ювелирном магазине, я бы поверил доктору Бабирханову. А так… даже не знаю… судите сами. А я, как все. Кто желает выступить?
– Можно я? – поднялась заведующая.
– Пожалуйста, доктор Зейналова.
Зейналова отодвинулась на шаг, встала рядом с главврачом и торжественно начала.
– Товарищи, как вы знаете, доктор Бабирханов в нашем коллективе сравнительно недавно. Но за это короткое время он сумел себя проявить, к великому моему сожалению, не с лучшей стороны. Я даже удивляюсь ему. Молодой, перспективный, порядочный, современный… но вот рассуждает он несколько странно, демагогично…
– Неужели? – не удержался Бабирханов от иронии.
Главврач строго покосился на него – дескать, не перебивай.
– Совсем недавно, – продолжала заведующая, вдохновленная временным царствованием, – на доктора Бабирханова жаловался больной шофер, которому наш доктор не выписал больничный лист.
В кабинете оживились.
Заведующая переждала волнения и приготовилась к главному удару.
– Так вот я спрашиваю, товарищи, – повысила она голос, – почему доктор Бабирханов не выписал ему, больному, страдающему несколько лет, бюллетень? А? Молчите? – Она обвела всех победоносным взглядом и после непродолжительной паузы торжественно заключила: – А вот я догадываюсь…
– Неправда, – отчаянно сорвался Бабирханов.
– Спокойно, Бабирханов, спокойно. Ответите потом. Продолжайте, доктор Зейналова, – безучастно заметил главврач, продолжая рисовать в своем блокноте женские ножки. Он любил это занятие.
– Да что продолжать? – безнадежно махнула рукой заведующая. – Одни неприятности, а тут еще и драка… Может, доктор Бабирханов ведет себя вызывающе потому, что у него есть высокие покровители?
Она вошла в раж, напоминавший скорее истерику. – А вот у меня брат в горкоме. Так что мне теперь делать? Хулиганить? Или выписывать больничный только после презента от больного?
Главврач подозрительно оглядел Бабирханова. – Не ожидал от вас.
– Доктор, позвольте, – взмолился Бабирханов.
– Продолжайте, Зейналова.
– Да у меня собственно, все.
– Что вы предлагаете? Конкретно!
– Лично я считаю, что доктору Бабирханову не место в нашем коллективе.
Кабинет загудел, как переполошившийся улей. Послышались возгласы:
– Ну, это слишком…
– Как, сразу?
– Давайте послушаем Бабирханова…
Поднялся главврач.
– Спасибо, доктор Зейналова. – Ему уже наскучило рисовать и он принялся ускорять процесс. – Какие будут мнения?
Мнение большинства высказал пожилой врач-стоматолог.
– Послушаем вначале Бабирханова.
– Правильно, – удовлетворился главврач, сравнивая свои рисунки. Он округлил нарисованное колено и теперь любовался им, мысленно напрочь отвергая острые коленки на пакетах чулок и колготок. – Послушаем Бабирханова, хотя, честно говоря, я поддерживаю предложение доктора Зейналовой.
– Конечно, драка, это уж слишком, – состорожничал один.
– А как он сидит, – подлил масла в огонь второй.
– Пусть выскажется.
– А ему плевать, у него связи.
Главврачу пришлось оторваться от живописи и постучать по столу.
– Тише, товарищи, тише. Слово Бабирханову. Посмотрим, что он скажет.
Бабирханов встал.
– Товарищи…
– Только без демагогии, – буркнул главврач.
– Сидел вот, слушал, – горько начал Бабирханов, – и подумал – сплю и вижу сон.
– Поконкретнее, – недовольно раздалось где-то в заднем ряду.
Этот возглас внезапно ожесточил его.
– Могу и поконкретнее, – уверенно произнес он. – Все, что вы услышали здесь от доктора Зейналовой, ложь.
– Ложь? – заведующая вспыхнула.
– Ложь, – не глядя на нее, ответил Бабирханов. – В свое время доктор Зейналова требовала подписать отчетные документы. Вначале я отказывался. Ну, представьте, как я могу получить премию, если ее заработал не я, а кто-то другой?
Заведующая ехидно заулыбалась.
– Но вы же все-таки подписали…
– Верно, подписал, – перебил Бабирханов. – И премию получил, которую сразу же отвез ей. Ей, той самой, которая эту премию заработала и которая уже на пенсии.
– Интересно, – заметила медсестра из флюорографического.
– Да врет он, – засомневался мужской голос.
– Вру? Так вы можете позвонить и узнать.
Главврач, внимательно слушавший Бабирханова, жестом остановил его.
– Минуточку, минуточку. Гласность так гласность. – Он снял трубку телефона и торопливо набрал номер. – Алло, здравствуйте… А я не узнал… Незабываем… – Он сделал паузу, слушая ее. – Спит внук? Слушай, – заторопился он, – я к тебе вот по какому вопросу. Тебе наш Бабирханов премию твою передал?
Врач напрягся. А что если она не помнит?
– Что ты говоришь?! А тут… Хорошо, потом созвонимся. Не забывай… – Он повесил трубку и пытливо взглянул на Бабирханова. – Передал.
Волна одобрительного гула прошла по просторному кабинету. Послышались обнадеживающие Бабирханова голоса.
– Я же говорил, не похож, он…
– Благородно…
– Посмотрим, что дальше…
– Продолжайте, Бабирханов, – удовлетворился главврач. Этот молодой человек явно начинал ему нравиться. Из тех, подумал главврач, о которых говорят – упрямый, невезучий, из племени колючих.
Все еще не веря в неожиданный перехват инициативы, Бабирханов неловко продолжил.
– Доктор Зейналова обиделась за то, что я не сразу подписал отчет. Мне было просто совестно, а она это восприняла как непослушание.
– Допустим, поверили. А больничный лист шоферу? – Главврач укоризненно покачал головой.
– С больничным посложнее, – обреченно согласился Бабирханов. – Видите ли, я с коллегами согласен по поводу характерного для водителей автотранспорта заболевания, но мне почему-то в первый раз показалось, что больной просто на протяжении ряда лет симулирует.
– Доказательства! – потребовала заведующая.
– Доказательства? Но я же не осмотрел его. Да, я не осмотрел его.
– Не осмотрел, а доказывает, – буркнула заведующая.
Встала медсестра и повернулась к присутствующим.
– Доктор Бабирханов прав. Точнее, думаю, что прав. Тот больной отказался от осмотра, не прошел за ширму. Да и видно было – пьяница. Прогуляет – и к нам, за больничным… А мы почему-то всегда ему верили на слово. Вот и все.
В кабинете снова оживились.
– Симулянтов пруд пруди, – воскликнул уролог.
– Смышленый, однако, – удивился заместитель по лечебной части.
– Надо было ко мне, – поставил точку хирург.
– Уж больно все гладко, – заподозрила заведующая.
Бабирханов быстро повернулся к ней.
– Именно так, доктор Зейналова. Кстати, я просмотрел историю его болезни. Четыре года предполагается трещина. Предполагается, но никак не подтверждается самим хирургом. Пора, наконец, подтвердить диагноз.
– И закрыть трещину, – бесстрастно резюмировал главврач.
Дружный хохот приободрил Бабирханова. Он посмотрел на коллег и подумал, что сто шестнадцатая не так уж и плоха, как о ней отзывались. Люди как люди, врачи как врачи. Ни в ком ничего необычного. Обычные медики, призванные по долгу службы лечить людей.
– Да, против истины не попрешь…
– Ничего не скажешь…
Главврач глянул на часы и поспешно встал.
– Время, товарищи, поджимает. – Затем он обернулся к Бабирханову. – Положим, разобрались и с этим вопросом. Приступайте к драке.
Бабирханов сразу же сник, виновато опустил голову.
– Не хотел я говорить о личных делах, но что поделаешь… Я перед судом своих товарищей. – Затем он поднял голову и твердо отчеканил:
– Да, я знал этих двоих.
– Ого, вот это номер, – съязвила заведующая, – а говорил, не знал.
Главврач досадливым жестом остановил ее.
– Тише, тише. Бабирханов, мы внимательно вас слушаем. Продолжайте дальше, дальше. И время нас поджимает.
– Точнее, я не знал их лично…
– Да он нас разыгрывает, – возмутилась заведующая, – то знал, то не знал…
– Короче так, – жестко перебил ее Бабирханов. – Эти двое – братья той женщины, которую я люблю и на которой собираюсь жениться.
– Во дает, – поддел кто-то сзади.
– Так это же аморально, – деланно вздохнула заведующая. – Иметь семью и флиртовать с посторонней женщиной. Ах, нравы, нравы…
– Я не знаю, кто и что подразумевает под словом флирт. В данном случае со всей ответственностью могу заявить, что у меня с этой женщиной ничего нет. Только телефонные разговоры.
– Ромео и Джульетта, – брякнул кто-то.
– Это в наше-то время… не поверю, – высказался скептик.
– Где женщина, там и драка, – не удивился главврач.
– Это все, что могу сказать. Извините. – Бабирханов, судорожно глотнув воздуха, зашагал к окну и, не найдя там свободного места, прислонился к подоконнику. Обида душила его. Ведь такого дурацкого инцидента могло и не быть. Как все глупо тогда получилось. И он хорош. Надо было смолчать, выбежать, наконец, уйти от той ситуации, в какой он затем оказался. Не выдержал. Вот и расплата перед сотрудниками.
– Можно мне? – попросила слова заведующая.
– Вам можно.
– Я здесь сказала – аморально. И я повторяю вновь – аморально. Иметь жену, дочь, семью и встречаться с посторонней женщиной. Такое поведение противоречит нормам устава партии. У меня все.
Выждав паузу, главврач глянул на часы.
– Кто еще?
– Разрешите? – поднялась доктор Асадова.
– Пожалуйста.
Рослая, пожилая доктор Асадова, тяжело дыша, продвинулась вперед. Мать двоих уже взрослых детей, опытный терапевт, искренняя и дружелюбная по натуре, она пользовалась авторитетом и всеобщим уважением в коллективе.
– Я, конечно, не в курсе личных дел доктора Бабирханова, но вот недавно он попросил меня принять женщину. Кстати, довольно симпатичной наружности. И, судя по тому, как он с ней вел себя, я бы лично не стала утверждать, что он ловелас. По-моему, Бабирханов честный и порядочный человек, который неожиданно попал в полосу неудач. Это мое мнение. – Она повернулась к главврачу.
– Пожалуйста, пожалуйста. Спасибо вам. Кто еще что-нибудь добавит? Ну, тогда скажу я. Буду краток. У нас в поликлинике произошло ЧП. Произошла драка, мотивы которой нам не были известны. Но теперь-то мы их знаем. Не поощряем, нет, но знаем. И узнали от самого Бабирханова. Он заявил о случившемся честно. И, смею заметить, не каждый бы отважился при всех рассказать о сердечных делах своих. Повторяю, не каждый. Большой вам плюс, доктор Бабирханов…
– За драку? – послышался голос.
– За смелость. Тут до меня порой доходят слухи – дескать, такой-то часто засиживается в кабинете у такой-то. Я все прекрасно понимаю, товарищи, понимаю и не одобряю такие вот посиделки. На работе надо работать. И мне известно, – повысил он голос, – некоторые наши сослуживцы завели себе служебные романы. Хочу заметить, если впредь обнаружу факт таких вот отношений, то прошу на меня не обижаться. Это, так сказать, отступление. Вернусь к Бабирханову. – Он осекся, уставившись в одну точку, затем медленно продолжил. – То ли в силу своего возраста, то ли просто по своей натуре, но он произвел на меня неплохое впечатление. Я могу присоединиться в этом смысле к выступлению доктора Асадовой. Из сказанного Бабирхановым я заключил – он, с таким характером и образом мышления, не может быть отрицательной личностью. Более того, убежден – Бабирханов – честный человек.
Переполненный кабинет одобрительно забурлил.
Бабирханов сконфузился, не знал, куда себя девать под пытливыми, но уже дружелюбно-примирительными взглядами товарищей. Стоя у окна, он машинально переминался с ноги на ногу, заметно нервничал, глядя куда-то поверх голов.
Тем временем главврач продолжал.
– А не лучше ли нам судить, товарищи, тех, кто не соблюдает супружескую верность? Того, кто злоупотребляет доверием супруга или супруги? Бабирханов, где в данный момент ваша жена?
– У тещи.
– А она знает о ваших взаимоотношениях с той женщиной?
– Знает. И именно поэтому она там. Можно позвонить и убедиться.
– Я верю. – Главврач встал из-за стола и уверенно продолжил:
– Ну, ваши личные дела, простите, как говорят англичане, это ваши похороны. Вам за откровенность спасибо. Но вот драки затевать не стоило. Что касается связей и покровителей, то тут, товарищи, могу сказать только одно. – Он пристально оглядел присутствующих. Десятки глаз выжидательно, с интересом смотрели на него. Эти глаза ждали решения. Ждали так, словно он сможет раз и навсегда покончить с этим гнусным, въевшимся в будни общества, явлением. – Протекция, – дрогнувшим голосом продолжил он, – это социальная чума, охватившая многие участки народного хозяйства. Она зажимает, душит талантливых, способных специалистов, не дает им возможности расширить поле своей деятельности. И в то же время открывает перед бездарными, слабыми специалистами бескрайние просторы. Но с этим злом уже развернута борьба. Я уверен, наступит день, и мы изживем это зло. И это время, товарищи, не за горами. – Главврач сердито прошел за стол и уселся на своем месте. Несколько секунд он сидел, опустив голову. Затем принялся тщательно затушевывать свои рисунки. – Что касается оценки поведения доктора Бабирханова, то тут я обязан заметить, что он, конечно же, заслуживает наказания за тот инцидент, который произошел в поликлинике. Одновременно должен подчеркнуть его искренность, которой так не хватает некоторым нашим товарищам. Тем товарищам, которые без зазрения совести дважды в месяц могут выписать остродефицитные препараты. Вы, доктор Зейналова, вероятно согласитесь со мной?
Заведующая вспыхнула.
– Я… как-то…
Главврач взглянул на часы. – Товарищи, вот мое мнение – за недостойное поведение в служебное время доктору Бабирханову объявить выговор. Кто «за», прошу поднять руки.
Летели дни, недели, похожие друг на друга как шуршащие под ногами осенние листья. Грустное и прекрасное время года нехотя вступало в свои права, как вступало год, два, тысячу лет назад. Вечны законы природы. И сама природа вечна. Стремительный бег во времени равен черепашьим шагам в вечности. Само время, как известно, всевластно. И не только над природой. Над человеком тоже.
Мысли Бабирханова были противоречивы, обрывисты, наскакивали друг на дружку, мешая сосредоточиться на одной, главной. Нет, он не думал об объявленном выговоре, – он его не пугал. Прошло уже несколько дней, и Бабирханов свыкся с несправедливым для него решением товарищеского суда. Тот неприятный последний разговор с Эсмирой тоже не был причиной подавленного настроения. Беспокоило его совсем другое. Мама!
Бабирханов часто вспоминал отдельные эпизоды детства. Помнил, как все ребятишки детского сада с визгом и воем бросались в объятия задержавшихся с работы родителей, целовали их, ласкали. Сам он всегда почему-то сдерживался. За все годы он всего раза три поцеловал свою мать. Словно боялся хоть чуточку выплеснуть безграничное море сыновней нежности. Порой родственники упрекали его – она же твоя мать, а ты почему-то не обнимаешь, не поцелуешь. Не любишь, что ли, маму? Бабирханов прекрасно помнил, как отворачивался в детстве после таких упреков. Слезы обиды на взрослых и умиления к матери душили его, застилали ему глаза, он нередко лишался дара речи и, пытаясь скрыть свое состояние, немедленно покидал окружавшее его общество.
Бабирханов глубоко вздохнул и потянулся за сигаретой. Закурил, снова откинувшись на подушку дивана. Воспоминания, нахлынувшие на него, мешали в выборе решения…
Мысленно представил себе Эсмиру, целующуюся с кем-то. Вот этот кто-то обнимает ее, прижимает к себе. А она не то что не противится, наоборот, еще больше кокетничает.
Он чуть не задохнулся. Порывисто встал, выбежал в ванную, умылся. Вода несколько освежила его. Открыл дверцу холодильника и с неудовлетворением заметил, что он пуст. На столе валялись полузасохшие корочки хлеба, пустые банки из-под консервов и шпрот, кусочки затвердевшего сыра, недопитая бутылка пива. Пыль толстым слоем покрывала поверхность давно нечищенной мебели. Хотелось есть.
Щелкнул замок на входной двери, и в квартиру уверенными шагами вошла Лала. Она, вероятно, не думала застать мужа дома. Несколько секунд муж и жена молча смотрели друг на друга.
– Чего пришла? – грубо отвернулся Бабирханов.
– В этой квартире один угол мой, – жестко ответила она.
– Пятый угол.
– У меня есть дочь. А ты – как знаешь.
Бабирханов повернулся.
– Я тебя спрашиваю – зачем ты пришла?
– А я тебе повторяю – в этой квартире один угол мой.
– Ну, тогда уйду я.
– Скатертью дорожка. – Лала была бесстрастна.
– Зачем же тогда уходила?
– Дала тебе очухаться.
– Еще не успел.
Лала взвинтилась.
– Ребенка было жалко, – с ненавистью сказала она. – Два месяца девочка мучилась. Днем маялась, не находила себе места. Ночами долго не засыпала. Да это и понятно – не своя постель. И все время спрашивала – когда за нами придет папа? А папе, видите ли, некогда. У него любовь.
– Болтаешь, что взбредет в голову, – уклонился Бабирханов.
Ответ мужа подстегнул ее.
– А эта сегодня еще и поздоровалась со мной. Мразь… На чужих мужиков зарится. Чувствуется – помани пальцем – тут же прибежит.
– Перестань. Не заводись.
Немного поостыв, Лала уже спокойно, но решительно сказала:
– Я расскажу о твоей любви. Всем расскажу. И родным, и близким, и соседям. Опозорю и тебя, и ее. Вот увидишь.
– Она хорошенькая, вот ты и бесишься.
– Чего? – сделала гримасу Лала. – Хорошенькая? Да что в ней хорошего? Черная, как сажа. Костлявая, как баба-яга, как палка.
– Как чернослив. А сухие дрова жарче горят.
Она бросила на него угрожающий взгляд.
– Негодяй, ты опять издеваешься?
– Я не издеваюсь. Я просто констатирую факт. – Муж был невозмутим.
Лала отошла от стола, швырнув свою сумку на пол.
– Какая же я дура, – страдальчески произнесла она, – что согласилась на обмен. Теперь мучайся. Но так дальше не будет! Собирай документы для развода! Потом смотри себе на кого угодно и сколько угодно. Мне решительно наплевать!
Бабирханов подлил масла в огонь.
– Я обратил на нее внимание. Она действительно очень нежная. Заметил – она аккуратная, чистоплотная. Дети у нее всегда ухоженные. Сама очень опрятная.
Лала нервно усмехнулась.
– Если я намалююсь столько же, буду не хуже. Дурак ты. Ничего не понимаешь в женщинах.
– Она, между прочим, намного благороднее. Она…
Он не успел договорить. Лала кинулась на него, пытаясь ударить, закрыть ему рот.
– Откуда ты знаешь, что она благороднее? – задыхаясь от ненависти, прошептала она. – А? Ты с ней водишься, мерзавец, кровопийца?
Лала отошла от него.
– Да ну тебя, я с тобой жить не буду.
– Можно подумать, я прошу тебя об этом. И слушай теперь меня. – Он подошел к жене и посмотрел ей в глаза. – Я ее полюбил. Тебе ясно? Я женюсь на ней. Потому что люблю. Потому что не могу без нее.
– Бессовестный ты. А у тебя же дочь растет.
– Я люблю ее, – просто сказал Бабирханов.
– Этого мало, – затеплилась надежда, – у нее двое детей.
– Это не имеет значения.
С минуту Лала неподвижно стояла посреди комнаты. Затем она вскинула руки и громко зарыдала.
– О господи, что я слышу? Почему я живу? Он любит ее! Я не хочу больше жить! Не хочу, не хочу!.. – Она бросилась к столу, схватила нож. – Я не хочу больше жить…
В следующую минуту Бабирханов, не помня себя, подскочил к ней, вырвал нож. Лала упала на диван. Вдруг в комнату вошел отец и, увидев нож в руке сына, быстро подошел к нему и нанес звонкую пощечину.
– Этого еще не хватало. Мой сын замахивается ножом! Ты что, совсем свихнулся?
Сын тупо уставился на отца.
– Ты, ты… ничего не понимаешь.
– Вижу, вижу, – в тон отвечал отец, – выучился. Куда уж нам старикам. Ведь нам было некогда учиться, война шла. Полагал, будет сын, обязательно выучится. И за себя, и за отца. А он с ножом…
– Это я виновата, папа, – всхлипнула Лала. – Я! И поэтому не хочу больше жить.
Старик насупился и грозно перевел взгляд на сына.
– Из-за той женщины? Из-за Эсмиры?
– Не надо так о ней, – попросил Бабирханов.
Старик хмыкнул.
– Он просит. Видели? Я молчу месяц, молчу три, молчу год. В чем дело? Неужели эта женщина так вскружила тебе голову? Ты, дочка, извини, но я должен поговорить с ним.
Лала молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.
– Папа, я прошу тебя, давай оставим этот разговор.
– Ну уж нет! Терпел, терпел, а вот больше, извини, не могу. Выкладывай! Ты встречаешься с ней? – Отец уселся перед сыном.
– Нет.
– Лжешь! Не верю!
– Честное слово. Нет.
– Контакты?
– Только телефонные разговоры.
Отец промолчал.
– Хитро задумано, – сказал он после паузы, – с дальним прицелом.
– Прошу тебя, не смей.
– Да еще как посмею! – вскричал он. – Разваливается семья, а я не смей! Вот что я тебе скажу – с завтрашнего дня я переезжаю жить к сестре. И буду жить там до тех пор, пока ты не утрясешь весь этот сыр-бор.
– Мне очень тяжело, папа. Поверь мне. Я люблю ее.
Отец презрительно оглядел его с головы до ног.
– А совесть у тебя есть? У тебя такая дочь, моя ненаглядная Светочка. Единственная внучка от троих детей, двое из которых тоже могли бы быть семейными и иметь своих детей. Теперь ты и ее хочешь отобрать у меня? Тогда ты деспот, а не сын.
Бабирханов подошел к отцу, тронул его за рукав.
– Пап, и ты мне дорог, и Светочка, но Лале я не верю. Не верю в ее искренность.
– Потому что поверил этой самой, – несокрушимо ответил старик.
– Дело не в этом.
– Нет, – упрямо возразил отец, – именно в этом. Я прожил жизнь, поэтому не спорь. И соседи. Мне неловко становится, когда они здороваются со мной. Почти у всех в глазах немой вопрос – чем все кончится? А я готов провалиться сквозь землю, но только не чувствовать этого вопроса.
– Тогда лучше провалиться мне.
– Это не ответ. Подумай, как все устроить и помириться с Лалой. Знаю, Лала – не конфетка. Вспыльчивая, раздражительная. А мне кажется, все из-за меня. Видно, зря мы съехались. Думаю, я вам в тягость. Без меня вы жили лучше, не скандалили.
Бабирханов подскочил к отцу.
– Что? Что с тобой? Сердце?
Сын стремительно выбежал и тут же возвратился с таблеткой и стаканом воды.
– Прими. Минут через десять-пятнадцать пройдет.
Старик сделал несколько глотков и медленно опустился на подушку. Боль, внезапно пронзившая его, вероятно так же быстро отпустила еще до начала действия принятого медикамента. Лицо его, поначалу искаженное от боли, приняло обычное выражение, взгляд прояснился.
– Эх-х… Мне бы таблетку, чтоб душа не болела…
У сына отлегло от сердца.
– Я же просил тебя, – строго сказал он отцу, – согласись на операцию. Максимум месяц, и все в порядке.
– О чем ты говоришь, – кряхтя, проговорил отец, – восьмой десяток, шутишь, что ли…
– Давление измерить? – Он взял руку отца, подсчитал удары. – Пульс вроде нормальный.
– Позови Лалу.
Сын нехотя вышел.
– Папа, что с тобой? – испугалась Лала, едва войдя в комнату.
– Ничего страшного. Сейчас пройдет. Ты собери мой чемодан. Я сегодня же перееду к сестре.
Лала молча повиновалась и не стала расспрашивать свекра о причине неожиданного переезда. Надо, значит, надо. Так решили мужчины. Она прошла в комнату свекра и начала складывать белье.
– Не уезжай, папа, – взмолился Бабирханов.
Отец не ответил. Глянул только на часы, неуверенно встал и прошел к зеркалу.
Когда-то приятное лицо теперь выглядело усталым, изможденным, испещренным глубокими морщинами. Глаза потеряли былую черноту и стали блекло-серыми. Густая прежде шевелюра уступила место реденьким серебряным ниточкам. Старость не радость, усмехнулся он про себя.
– Чемодан готов, – коротко сказала вошедшая Лала.
Старик обернулся к детям, внимательно посмотрел на них прищуренными глазами.
– Ну, я пошел. Берегите друг друга. – Подхватил небольшой чемоданчик, принесенный Лалой, и вышел за дверь.
Некоторое время супруги молчали. Бабирханов был задет уходом отца. Озлобившись, он искал причину, чтобы нагрубить.
– Все из-за тебя, – желчно начал он. – Папа ушел из-за тебя. Я давно чувствовал – ты просто привыкла ко мне. Любви у тебя нет, есть просто привычка. Тебя в последнее время не интересовали мои дела. И все оттого, что пляшешь под дудочку своей матери. В тебе я не видел искренности, как, впрочем, и в твоих близких. Вся твоя родня, да и ты тоже, всегда дежурно улыбаетесь. А как дело какое-нибудь, так все вежливо уклоняются. За восемь лет ты вроде бы соглашалась с каким-нибудь моим решением, но поступала опять-таки по-своему. Это, в конце концов, вызвало во мне раздражительность, которая постепенно перешла в ненависть.
Он умолк. Лала была спокойна. Казалось, ничто в мире не сможет ее вывести из равновесия.
– Что ж, давай разводиться. Я не хочу больше жить в этой квартире, в этом дворе. Мне здесь все ненавистно. От тебя я не хочу ничего. От жилья тоже отказываюсь. Ничего. Как-нибудь переживу, не пропаду.
В дверь постучали. Он вышел и вернулся с детьми – Светочкой и Айшой. Светочка прижалась к отцу и беззаботно заворковала. Бабирханов нежно прильнул к дочери.
– Папочка, можно мы поиграем с Айшой у нас?
– Можно. Только в другой комнате.
– Ура! Видишь, – обратилась Светочка к подружке, – какой у меня добрый папа. А у тебя мама строгая. Ну, пошли. – Они прихватили игрушки и прошли в комнату деда.
Лала, неприязненно наблюдая за Айшой, отчетливо произнесла:
– Мне и на девочку ее смотреть противно.
– Пройдет. А мне приятно, потому что это ее дочь.
– Ты на самом деле решил разводиться? Или же разыгрываешь меня?
Муж опустил голову.
– Я тебе честно признался, что полюбил ее, – пробормотал он.
– А она тебя?
– Не знаю. Порой кажется да, порою – нет.
– Несчастный… Бросаешься в омут, зажмурив глаза.
Он нервно повел плечами. В сущности Лала была права.
– У нее тяжелый характер. Знаю, что мне будет нелегко. Но ты меня прости. Я не могу лицемерить. Как некоторые. Имеют семью и детей и спокойненько гуляют на стороне. Я не могу раздваиваться.
Лале стало жаль мужа. Он говорил искренне, не кривя душой.
– Да. Это я заметила. Ты фальши не терпишь.
Резкий звонок телефона заставил вздрогнуть Бабирханова. Он недовольно снял трубку.
– Алло… Здравствуйте… Что? У нас, у нас она. Абсолютно не мешает… Не понял… Сейчас? Сию минуту? Сейчас пошлю. Кстати, я… – Он замер, затем удивленно повесил трубку. – Дала отбой.
– Твоя новая любовь, – съехидничала Лала.
– Света, Айша, – крикнул он, – подите сюда.
Дети мгновенно примчались.
– Айша, иди домой. Мама тебя зовет.
Айша захныкала. – Я не хочу домой. Хочу еще поиграть.
– Маму надо слушаться, – Лала, глянув на мужа, издевательски добавила: – И нового папу тоже.
Бабирханов решительно встал и начал одеваться.
– Идем, – сказал он Айше, – я провожу тебя.
Оставшись с дочерью, Лала обошла квартиру, приглядываясь к вещам, словно они могли подтвердить измену мужа. Наконец она подошла к Светочке, обняла ее, расцеловала.
– Доченька, есть хочешь, наверное, а здесь ничего нет.
– Не беспокойся, мамуля. Я уже поела.
– Где? – удивилась Лала.
– А когда мы были у Айши. Тетя Эсмира накормила.
– Тетя Эсмира, говоришь? – задумчиво повторила Дала. – Ну, ладно, иди в свою комнату, а я поговорю с бабулей.
