Текст книги "Одиночество вдвоем"

Автор книги: Бахыш Бабаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– А, может, она дееспособна? Как вы думаете, доктор? – Бабирханов в упор посмотрел на приглашенного психиатра.

Тот вопросительно глянул на судью, затем на прокурора. Судья опустил голову, прокурор сделал вид, что не заметил.

– Однако мне пора, – прокурор встал. – Давайте продолжим через недельку.

Бабирханов словно потерял дар речи от неожиданности.

– Так она дееспособна или недееспособна? Неужели нельзя ответить на этот вопрос сейчас? Что, мне опять везти ее через неделю сюда? Она же инвалид первой группы.

Прокурор явно не ожидал такого выпада. И ответил не сразу.

– А вы без нее приходите. Можно, доктор?

– Вполне.

Бабирханов с сестрой вышли на улицу. Дул сильный ветер, накрапывал мокрый снег. Нащупав в кармане единственную пятерку, он нанял такси и отвез сестру в Ахмедлы.

Следующий день позвонил с работы другу детства, занимавшему важный пост в министерстве торговли республики.

– Нужна оплеуха одному прокурору, – попросил он, – работающему в районной прокуратуре. У тебя же есть друзья в республиканской.

Тот пообещал перезвонить через полчаса, но позвонил минут через пять.

– Передай своему прокурору привет от Курбанова, и все будет в порядке…

…Щелкнул замок на входной двери. Вошла Лала.

– Ой, как ты накурил!.. Фу!..

Она открыла окно.

– Ты давно дома? Не кушал, наверное? Нет?

– Нет, Лалочка, нет.

Она, не раздеваясь, медленно подошла к нему и осторожно спросила:

– Ты сегодня какой-то особенный. Да?

Бабирханов отвернулся, сдерживая радостную улыбку. Потом не выдержал, чуть не закричал.

– Есть обмен.

Лала замерла, не нашлась сразу.

– Ты… ты… это серьезно? – еле прошептала она. – Все уже? Окончательно?

Одном рывком он сел на диван. Произнес ясно и четко:

– Окончательно и бесповоротно. Семь месяцев труда, без взяток. Я добился своего!

Лала молчала. Потом смахнула слезу, подошла к мужу.

– Сильный, мужественный, твердый и нежный. Родной ты мой. Она чмокнула мужа.

– Иди за дочуркой, а я сейчас спущусь за коньяком. Отметим событие. Что на ужин?

– Голубцы, мой хороший. Ты ведь любишь рубленое мясо.

– Иди скорее. А ордер через три дня. И договорюсь с Беляковыми о дне переезда тогда же.

– Даже не верится, – прошептала жена.

– Иди, быстрее, ну… Я жду.

– Иду, иду. – Лала поспешно оставила мужа и умчалась.

Бабирханов прошел на кухню, открыл холодильник, вытащил кастрюлю с голубцами. В нише на дверце холодильника стояла бутылка водки.

«Как кстати, – подумал он, – а я и позабыл о ней. Удача следует за удачей. И в магазин не надо».

Он вернулся в комнату и включил телевизор. Переключив каналы и не найдя ничего интересного, выключил его и прилег…

…Прокурора он увидел еще издали, когда тот размашистой походкой входил в помещение. Как-то неуверенно и нелепо поздоровавшись, Бабирханов еле слышно промямлил:

– Вам привет от Курбанова из республики.

Веселая улыбка скользнула по лицу прокурора. Он остановился.

– А откуда ты его знаешь? – пряча улыбку, спросил он.

– Я же не спрашиваю, откуда ты его знаешь, – в тон ответил ему Бабирханов, и оба дружно рассмеялись. Один – один.

Минут через десять суд признал Бабирханову Нису недееспособной и вынес частное определение о предоставлении ей опекунства кем-нибудь из близких родственников. Опекунство, как было уже ранее известно Бабирханову, устанавливалось райисполкомом по месту жительства больной. За решением суда велели зайти через десять дней.

Бабирханов воспрял духом. Составлено еще одно звено в цепи труднодоступных преград. Пройден еще один километр по мукам.

Дня, через три он приехал в райисполком, вошел в кабинет секретаря.

– Подождите, молодой человек, я занята, – грубо остановила его женщина. Она была одна и что-то писала.

Бабирханов тут же извинился и вышел за дверь. Ждать ему пришлось довольно долго – минут сорок-сорок пять. Наконец его пригласили.

– Я вас слушаю.

– Я прошу установить опекунство над моей сестрой. – Бабирханов протянул папку с документами.

Женщина развязала папку, просмотрела бумаги.

– И с какою целью?

– С самой земной.

Секретарь удивленно сняла очки.

– То есть?

– В любом случае она опекаема и мною, и отцом, и матерью, которая разведена с моим отцом.

– Так зачем же вы хотите официального опекунства? Живите, как жили.

– Это нужно для обмена квартир.

– Ну, так бы и сказали. Оставьте документы. Загляните через месяц.

– Заседания в райисполкомах проводятся обычно в конце месяца. Я зайду к вам через две недели, в начале марта.

– Рано. Не успеем.

– Успеете. Я уверен, успеете.

– А вы самоуверенный, однако.

– У меня нет лишних денег.

Секретарь остолбенела. Странно как-то заморгав, она скороговоркой переспросила:

– У вас нет денег? А при чем тут деньги?

– Для подарка. Вам, разумеется.

– Ну, знаете…

– Знаю. И не тяните. Волокита – избитая тема для фельетона, но для райисполкома она всегда актуальна. До свидания.

Бабирханов почти вылетел из комнаты, еле сдерживая себя от приступа сумасшедшего смеха. На лестнице, уже спускаясь, он откровенно рассмеялся. Интуитивно почувствовал – теперь тянуть не станут.

Третьего марта он подъехал с товарищем к райисполкому. В общем отделе ему вручили удостоверение о назначении опекунства. Многомесячные походы в военкоматы, ЖЭКи, райсуды, диспансеры, исполкомы закончились. Остались позади просьбы, так часто встречавшие равнодушие и безучастность. Как кадры фильма, промелькнули и забылись главврач диспансера, туповатый на вид психиатр, осторожный и холодный судья, нагловатый и самодовольный прокурор, лисья физиономия женщины из райисполкома. Они канули в небытие, как исчезает с течением времени все шаткое, недолговременное, построенное на корысти.

Оставалось сдать этот маленький клочок бумаги в горжилобмен и ждать решения комиссии…

…– Папа, папа, а гулять мы пойдем? – услышал Бабирханов голос дочери. Она подбежала и кинулась ему в объятия.

Он поцеловал дочку, погладил волосы.

– Ты не успела войти, а уже гулять. Не нагулялась там?

– Я на качели хочу…

– Зимой? В такое время?

Вошла Лала, вся запыхавшаяся.

– Эта Мила – банный лист. Прицепилась и не отстает. Еле вырвалась. – Она сняла пальто, перешла в спальню переодеться. – А обед ты разогрел?

– Нет. – Бабирханов включил телевизор. – Светочка, мы покушаем, а потом выйдем гулять. Где-нибудь здесь, недалеко. Ладно?

– Ладно.

– А что по Баку? – Лала подошла к телевизору и переключила его на другой канал.

«Человек и закон». На экране ведущий проинформировал о месте спекуляции в советском обществе. Следующий кадр – следователь и подследственный.

– Ваша фамилия? – спрашивает следователь.

– Кулиев.

– Имя?

– Ядулла.

– Скажите, Ядулла, вот в вашей квартире мы нашли промышленные товары на сто семнадцать тысяч рублей. Большинство из них – из московской «Березки». Как вы можете объяснить этот факт? Для чего вам они?

– Для продажи.

Бабирханов отложил вилку. Передача показалась ему интересной.

– Смотри, как они оба одеты – спекулянт и следователь, – предложил он жене.

– Великолепно.

– Если они поменяются местами, не поймешь, где следователь, а где жулик.

Лала недоуменно взглянула на мужа.

– Не понимаю тебя.

– На обоих дакроновые костюмы. Видишь, вот черный оттенок. Это перелив цветов. Мэйд ин Франсе. Купить его можно за триста рублей. Не поняла?

Лала пожала плечами.

– Ну, этот спекулянт, оставим его на время. А этот? Следователь. С окладом сто пятьдесят, сто семьдесят. Откуда у него такой костюм?

– Ну, мало… – неуверенно начала Лала, но муж прервал ее.

– На зарплату такой костюм не купишь. А на взятки – пожалуйста. Вот и выходит, один жулик, наделенный официальной властью, обвиняет другого, откровенного жулика. Откровенный жулик обществу не опасен. А вот этот подонок может разлагать всех окружающих. По крайней мере, многих. Лично я повесил бы такого блюстителя порядка.

– Не пей больше, а то и меня заодно с ним повесишь, – пошутила Лала.

Муж не откликнулся на шутку. Почему-то он вспомнил прокурора, его ухоженную машину. От прокурора, как говорил старый друг Бабирханова в аналогичных случаях, «разило деньгами». А ведь прокурор – государственный обвинитель, защищающий и оберегающий интересы всего народа. Каким же он должен быть кристально честным, чтобы действительно заслужить эту ответственную должность! Именно кристально честным, а не относительно честным. Само понятие «честность» настолько заплесневело, что, говоря о честности, мы привыкли тут же добавлять слово «относительно». И в то же время в глубине души надеемся, что не все такие. Есть порядочные, есть честные, но их очень и очень мало.

Бабирханов смотрел телевизор, но не вникал уже в сущность происходящего. Он заметно погрустнел. Процесс обмена изрядно притомил его, но и в то же время на многое открыл глаза. Если раньше, до обмена, ему доводилось слышать о взятках, подарках, угодничестве, он согласно кивал – мол, все это знакомо, понятно. В действительности же непосредственно с этими калечащими общество явлениями он столкнулся по-настоящему впервые. Волки, думал он, не люди, а волки.

Он украдкой взглянул на жену. Та была поглощена передачей. Светочка укладывала спать свою куклу, на всякий случай предварительно запеленав ее.

Вот сидит Лала, его жена. Вместе – седьмой год. Неплохой человек, хорошая хозяйка, прекрасная мать. Она учительница, на хорошем счету. Мягкая, отзывчивая. Казалось бы, чего еще? Любит его, любит семью. Но и она иной раз не понимает его, его, своего мужа, с которым живет бок о бок вот уже который год. Почему ей надо говорить – вот сейчас сделай то-то и то-то, а затем – вот это и это? Ведь она сама должна догадаться, что сейчас следует сделать то-то и то-то, а затем – это и это. Ведь выбор действия диктуется временем и необходимостью, а не указкой со стороны. Средства – соответствующие обстановке, обстоятельствам. Цель – еще один одно полезное для семьи дело. Хорошо бы проэкспериментировать – провести всем трудящимся целый рабочий день точно с такой вот отдачей всех сил, всего душевного жара на своих рабочих местах. Чтобы они отнеслись к своим служебным обязанностям так, как относятся к своим семейным, личным проблемам. Всего один день, ради эксперимента, что стало бы? Может, ничего особенного. Но производительность труда, его эффект улучшился бы как минимум раза в три.

– А папа уже баиньки хочет, – пропела жена.

– Мы с ним гулять еще будем, правда, пап? – Светочка подошла к отцу и обвила его шею пухленькими ручонками.

– Обязательно. – Бабирханов перестал фантазировать, встал и пошел собираться. – Одевайся, доченька, пойдем к фонтанчикам.

Света обрадованно подскочила, задев ножкой шнур от телефона. Телефон грохнулся на пол.

– Света, ну Света, – недовольно произнесла Лала, поднимая аппарат, – ты все можешь разбить от радости. Какая же ты неспокойная.

– Работает? – Бабирханов уже был в пальто и, нагнувшись в коридоре, зашнуровывал ботинок.

– Работает. Только вы недолго. А я пока посуду перемою. И сорочку поглажу.

– Ну, пошли?

Зазвонил телефон. Бабирханов снял трубку.

– Алло…

– Это я, сынок. Ну, как вы там?

Бабирханов знал обыкновение матери. Подождет до девяти, потом позвонит сама. Так было каждый день после его женитьбы. Даже тогда, когда у Бабирханова не было телефона, мать просила его звонить каждый вечер хотя бы из автомата. Или днем с работы.

Голос матери показался ему несколько встревоженным.

– У нас все в порядке, мама. Как ты?

– Ты не собирался зайти?

Бабирханов понял – надо проведать. Опять что-то выкинул его брат Маил.

– Сейчас же еду. – Положив трубку, он присел на корточки перед замершей возле него дочери.

– Мишка ты мой, косолапый, я должен ехать к бабуле.

Подошла Лала – слышавшая разговор и догадавшаяся обо всем.

– Буянит? Опять?

– Наверное, отказался от лекарства. Сейчас все выясню. – Неожиданно он пнул ногой стул.

– Что с тобой? – испугалась жена.

– Да надоело. Сколько можно с ним нянчиться? Я миллион раз говорил маме – ничего не исправишь, это такая болезнь, которую никогда не вылечишь. Заглушить на время можно. Ко не больше. Она отказывает себе во всем, экономит. И что? Одаривает врачей подарками. А они ее убаюкивают надеждами. Сколько можно? Двенадцать лет она себя тешит иллюзиями, мучается сама. Вся извелась, но не признается в этом. Ладно, разберемся. Но с меня довольно. И с нее тоже.

– На нервничай. Светочка испугается.

– Я пошел.

Бабирханов вышел на улицу.

Мелкий дождь, зарядивший с утра, не переставал и вечером. Мостовая, казалось, была тщательно кем-то вымыта. Памятник Нариманову, высвеченный снизу двумя скрещивающимися прожекторами, был скорее похож на колоссальную статую Рамсеса II.

Бабирханов зашагал к остановке. Вскоре показался и автобус, переполненный до отказа. Впрочем, его это не смущало – ехать надо было одну остановку.

Мама, женщина лет пятидесяти, открыла и тут же приложила указательный палец к губам.

Это означало – состояние брата агрессивное. Надо быть поосторожнее. Такое состояние можно ликвидировать уколом, от которого больной, как правило, всячески уклонялся.

Она поняла вопросительный взгляд Бабирханова и в ответ быстро вложила ему в карман паспорт и пенсионную книжку.

– Ты можешь купить хлеба? – достаточно громко, чтобы услышал брат, спросила мама.

– А этот дармоед сам, что ли, не может? – довольно зло ответил Бабирханов.

– Сам ты дармоед, сукин сын, – брат вышел из комнаты.

Глаза его безумно блестели. Заросший густой щетиной, он скорее походил на уголовника, чем на больного.

– В этом доме я мужчина, а ты убирайся к себе. А если кто-то будет пудрить мне мозги, зарежу как собаку этим вот ножом.

– И меня, своего брата, тоже?

– Любого.

– Ну тогда сам иди за хлебом.

– Мне он не нужен, кому надо, пусть сам и идет.

– Маме надо.

– Плевать!

Он порывисто шагнул в комнату, прикрыл дверь.

– Тогда за хлебом пойду я. – Бабирханов перевел взгляд на мать. – Никак?

Она покачала головой. На укол тот никак не соглашается. Да это было понятно по его состоянию.

Бабирханов спустился вниз, нашел телефон-автомат. Минут через сорок подъехала машина скорой специальной помощи. Бабирханов пошел навстречу.

– Сюда, – показал он двум рослым молодым санитарам. Следом вышел и водитель.

Поднялись на третий этаж. Бабирханов своим ключом отпер дверь и знаком пригласил остальных.

Брат сидел перед телевизором и курил. Вошедших он увидел не сразу. Мама молча сидела на диване.

– Добрый вечер. – Вошедшие в мгновение обступили бального.

Брат не ответил. Смерив уничтожающим взором Бабирханова, он истошно завопил:

– Какой же ты… – Дальше последовала длинная тирада из непечатных слов. Потом начались уговоры и просьбы немедленно показаться врачу и вернуться обратно. После всевозможных психологических уловок санитарам удалось-таки уговорить больного. Ему помогли одеться, обуться. Потом все, кроме матери, которую запрещающим жестом остановил Бабирханов, спустились вниз. Машина отъехала.

Поднявшись домой, он застал мать плачущей.

– Это я виновата в том, что его увезли. Я не смогла за ним ухаживать так, как надо. Будь я проклята.

– Мама, не казнись. Ты сделала все – и возможное, и невозможное. Двенадцать лет немало. Он по нескольку раз лечился во всех психиатрических больницах города. Его лечили и профессора, и рядовые врачи. Но – что поделать… Так у нас на роду написано.

– А ведь ему было намного лучше после больницы, помнишь?

– Это видимость. Ты же сама медик. Тебе известно – эта болезнь не вылечивается. Привыкни к этой мысли. Не изводи себя и меня. Ведь мы вдвоем с тобой. Папа старый, немощный. К тому же ты разведена с ним уже давно. Ниса с ним. Считай, трое из пятерых членов семьи – неполноценны. Маил и Ниса по болезни, а папа – по старости и удаленности от семьи. Остались мы с тобой. И наша задача – всячески поддерживать этих больных, пока сами живы. Другого выхода нет. Поэтому нам нужны силы, чтобы ухаживать за ними. Береги себя.

– Да, да, ты, конечно, прав. – Она постепенно успокаивалась.

– Ты ужинал?

– И даже выпил. – Он попробовал пошутить.

– Выпил? С чего это вдруг?

– Сегодня завершился этот обмен.

– Да? Ну поздравляю. Когда будете переезжать?

– Уточним позже. Тебе принести чаю?

– Давай, а то у меня ноги болят.

Полиартрит мучил ее много лет. Особенно в теплое время года. Летом в квартире ежедневно резко пахло всякими мазями, лекарствами.

Бабирханов принес два стакана чая. На кухне он заглянул в кастрюли. Обеда не было. Продукты – мясо и куры, которые он привозил сюда позавчера, так и лежали нетронутыми в холодильнике.

– Ого, уже почти двенадцать, – присвистнул он. – Ты хочешь есть?

– Я ела, – отмахнулась мама.

Он позвонил жене, сказал, что ждут скорую помощь, чтоб она не волновалась и ложилась спать.

– Подай мне тот синий шарф, в спальне, за дверью.

Он принес его. Мама обвязала колени и прилегла.

Бабирханов включил телевизор. Бакинская программа уже была завершена, но по московской передавали какой-то концерт. Прибавив громкости настолько, чтобы не было слышно возни на кухне, он незаметно покинул комнату.

– Куда ты? – оживилась мать.

– Молоток мне нужен дома. А твой на балконе.

Она не ответила.

На кухне он наскоро промыл курицу, разрезал ее и положил на сковороду. Пока готовился ужин, он перемыл посуду, убрал со стола, опорожнил переполненные окурками пепельницы.

– Ты еще здесь? – Мама спросонья удивленно уставилась на него. – Уже второй час, а ты еще здесь.

– Но ты же голодная, – заупрямился он.

– Иди сейчас же домой или ложись спать здесь. Поздно ведь.

– Когда поешь, тогда и уйду.

– О аллах, что за наказание, – сделала вид, будто сердится. – Ладно, я поем, но только вместе с тобой.

Бабирханов согласился.

Домой он приехал в третьем часу утра. Как хорошо, подумал он, что завтра во вторую. Хоть высплюсь.

Жена и дочь спали. Стараясь не шуметь, он переобулся и разделся на кухне. Затем лег.

Человек с самого рождения обречен на страдания. Как это ни странно, но он постепенно привыкает к ним. Промежуток времени, выделенный ему судьбой и именуемый жизнью, настолько короток и настолько насыщен второстепенными заботами, что для личной жизни в конечном счете ему остается всего одна треть. Это слишком мало для высокоразвитого существа. Вступил в этот бренный мир, прожил лет восемьдесят и – айда к прадедам. Познав прелести земной жизни, жаль покидать эту землю. Покидающего жалеют: несчастный, дескать, скончался. В действительности же ставший покойником обретает счастье – счастье приобщения к Вечности. Его перестают волновать житейские заботы – переживания, опасения, тревоги, страдания. Он успокаивается от них раз и навсегда. В этом смысле, надо полагать, ему повезло. В этом смысле он, умирая, действительно приобретает счастье.

Пусть воздастся должное умершим! А трижды тем, кто умер, не успев родиться. Им повезло намного больше, чем жившим.

Эсмира стояла у окна. Обед она уже приготовила, в квартире прибралась, скопившееся белье детей – сына и дочери, выстирала. Тяжело вздохнув, она равнодушно поплелась в комнату. Включила телевизор, затем выключила. В спальне, на коврике, бесшумно сидела ее трехлетняя дочь, рассматривая новые игрушки.

После трагической гибели мужа она долго еще жила в той квартире, которую они снимали. Но в один прекрасный день братья решили взять ее к себе. Она никогда и нигде не работала. Работал муж, прилично зарабатывал, необходимости в ее трудоустройстве не было. И теперь, живя в отчем доме с братьями, она ни в чем не испытывала нужду. Братья помогали как могли. К тому же она получала пенсию за утрату кормильца. Тем не менее чувство собственной ненужности почти не покидало ее. Она сожалела о том, что не имеет образования, о том, что не имеет специальности. А ведь в этом в немалой степени виноват был ее муж – мир праху его. Именно он в свое время не разрешил ей работать. А потом все так и пошло – кухня, стирка, уборка. Потом пошли дети.

Четвертый год она одна. Одна, несмотря на четверых братьев, которые ухаживали за ней и ее детьми. Братья не давали ей унывать, – то один, то второй с поводом или без повода закатывали добрые семейные пирушки, сопровождающиеся весельем и беззаботностью. Они любили свою единственную сестру как память о матери, несмотря на своенравный и крутой характер Эсмиры.

Она снова подошла к окну.

Разорванные в клочья облака медленно проплывали по ясному апрельскому небу. В открытую форточку веяло дурманящей свежестью. Запах цветущей сирени доносился и сюда, пробуждая в сознании прячущуюся готовность к чему-то романтически новому.

Во двор медленно въехала крытая грузовая машина и остановилась у соседнего подъезда. Первым из нее вышел мужчина лет тридцати пяти, потом водитель. Вдвоем стали выгружать разобранные части какой-то мебели.

Эсмира стала с интересом наблюдать за происходящим. И шофер, и этот мужчина были ей незнакомы. Кто же они? К кому приехали? И что это за мебель?

В свое время, став домохозяйкой, она практически была оторвана от жизни. Домашние дела почти никогда не кончались. Как белка в колесе, она все время крутилась в водовороте хозяйских забот. Когда находила тоска, отдушиной ее служил этот застекленный балкон, из окон которого хорошо просматривался весь двор.

Разгрузившись, машина уехала. Мужчина унес последние части шифоньера, как установила про себя Эсмира, наверх.

Она скорее догадалась: Беляковы пытаются разъехаться в разные стороны – люто ненавидят друг друга жены двух братьев. Их скандалы не раз слышал весь дом. Значит, они уже разменялись, и этот мужчина, привезший сюда вещи, – их новый сосед. Ничего не скажешь, подумала она, интеллигентный парень.

Почему-то она его запомнила еще с прошлого лета, когда тот приходил сюда. Тогда он был не один – с женой и дочерью лет пяти. Приходили, скорее всего, на осмотр квартиры.

Во двор въехал белый «Москвич» и подъехал чуть ли не к окну. Она торопливо пошла открывать дверь брату.

– Я на минутку, вот мясо, куры, масло. Яблоки и зелень в кульке, в машине. Сейчас…

Он принес и кулек.

– Тебе дать денег?

Она отрицательно покачала головой. – Не надо.

Характер сестры был хорошо известен старшему брату. Она отказывалась даже тогда, когда деньги ей нужны были позарез.

– Завтра зарплата. Заеду после работы.

Он уехал.

Эсмира убрала продукты в холодильник, затем заглянула к дочери.

– Есть будешь?

Айша недовольно взглянула на мать и ответила в тон:

– Ты же видишь, я занята.

– Ну и черт с тобой, подыхай с голоду.

– А мне надоел этот проклятый соус, – завопила Айша. – Каждый день – соус, каждый день – соус. Не буду я его есть.

– Извини, забыла приготовить плов специально для тебя, – съязвила Эсмира. И уже сердито добавила:

– Иди за стол, или я тебя покалечу.

Айша обреченно повиновалась.

Покончив с едой, они вышли во двор. Погуляли с полчаса и вернулись.

Вскоре явился из школы и сын, весь раскрасневшийся, со съехавшим набок пионерским галстуком.

– Мама, у меня ботинок лопнул!

– Как лопнул?

– Вот, смотри. – Он поднял правую ногу.

– Чтоб ты сам лопнул. Кретин.

– Опять ты… – захныкал малыш.

– Заткнись, щенок!

Накормив сына, она прошла на кухню мыть посуду. Позже включила телевизор, который проработал до поздней ночи. Смотрели все подряд – и интересное, и неинтересное. Потому что так было заведено. Потому что не было других интересов в жизни. Программа будней, да и не только будней, но и праздников, оставалась, все та же: утром – приготовление обеда, днем – уборка квартиры. Вечером – телевизор.

Регулярное однообразие замыкается в круг, из которого лень выходить.

Бабирханов сидел в кабинете и был явно озадачен. Только что его вызывал главврач и предложил сто шестнадцатую поликлинику. Точнее, работу там. Такую же – участковым терапевтом. Там, говорил главврач, еле выпроводили на пенсию одну старуху, от которой никак не могли избавиться. Да и не справлялась она – участок большой, а силы – не те. Чуть ли не всех больных диагностировала под одну гребенку. Старческий маразм. Просили из министерства – направить более энергичного.

– Завтра дашь ответ, – напомнил главврач.

И теперь, сидя у себя, он подумал, что это не так уж и плохо. Жаль, конечно, расставаться с коллективом, к которому привык, но в то же время сто шестнадцатая чуть ли не в двух шагах от его новой квартиры. Всего три остановки троллейбусом.

– Можно, доктор?

В дверь заглянул пациент.

– Да, да. – Он оторвался от мыслей.

Вечером рассказал жене о предложении главврача.

– Так это же отлично. Удача сопутствует нам. Через год Светочка пойдет в школу. У тебя будет больше возможностей отводить и приводить ее.

– А у тебя меньше? – огрызнулся Бабирханов.

– Ну, по мере возможности. – Лала поняла, что перегнула. – Будем вместе, все дела поровну.

Ему не нравилось, когда с ним пытались хоть как-то схитрить.

Настроение упало. Откажусь завтра, подумал Бабирханов, никого я там не знаю, да и вообще… Сто шестнадцатая самая трудноуправляемая, контингент там, не позавидуешь… Нет, нет.

Однако утром, уже бреясь перед работой, Бабирханов думал иначе. Во-первых, рассуждал он, здесь перспективы никакой, ибо главврач его недолюбливал, как, впрочем, и Бабирханов его. А, во-вторых – сто шестнадцатая ближе к новой квартире. Сразу две перемены – квартира и работа. Эх, была не была!

Главврач встретил его подчеркнуто вежливо, дипломатично.

– Ну и как? Надумал? – спросил он как бы между прочим.

За внешним безразличием кроется нетерпение, подумал Бабирханов. «Еще бы! Меня туда, а на мое место того, кто больше даст».

– Согласен.

– Уверен, будешь доволен.

Бабирханов ушел к себе.

Сегодня больных было много. Почти каждый третий – с гриппом. А вызовов и того больше. Обычное явление в межсезонье – грипп, насморк, простуда, ангина. У страдающих повышенным давлением он проходит с некоторыми осложнениями.

Бабирханов обрадовался телефонному звонку.

– Алло…

– Это я, сын, – голос матери он вначале не узнал. – Как вы там? Света, Лала…

– Все в порядке, мам. Я уже договорился. Тридцатого апреля мы переезжаем. А с завтрашнего дня буду работать в сто шестнадцатой. Да, да, в сто шестнадцатой. Попросили. Вечером зайду, поговорим.

Он дописал рецепт пожилой пациентке и вышел покурить. Как назло, медсестры не было – на больничном. Журнал ведь ведет она. А тут выкручивайся сам – и журнал, и больничные, и рецепты. Масса времени уходила на приеме при измерении температуры. Завтра надо бы съездить к брату, проведать его, подумал Бабирханов. Я или мама, все равно кто. Поеду я, мама в следующий раз. Бедная женщина!

Слишком сложной была жизнь этой женщины, круто изменившаяся после смерти ее матери. Отца, репрессированного, тогда рядом не было. Она была старшей из троих детей, поэтому приняла решение переехать с сестрой и братиком к дяде, у которого и без того была большая семья. Тогда ей было восемнадцать. Школу окончила с Почетной грамотой.

Она понимала – ответственность за сестру и брата ложится на нее. Правда, дядя и его жена всячески поддерживали, но все же… Все же дядя оставался только дядей, родственником. Его тогдашняя предприимчивость заставила растаять сбережения сирот. И, не раздумывая, он выдал старшую племянницу за первого встречного – за Бабирханова-старшего.

Тот был из именитой семьи, работал на ответственных должностях, слыл трудолюбивым. Создав семью, он принял руководство крупным лечучреждением, хотя не имел специального медицинского образования. Это было в сорок шестом, уже после войны. Стране, только что пережившей вторую мировую войну, не хватало специалистов. Фронтовикам, коммунистам практически открывались все двери.

В сорок седьмом родился первый ребенок – Ниса, которая через два с лишним года перенесла менингит в особо тяжелой форме. Бабирханов остро переживал, и это кончилось тем, что он стал частенько выпивать.

Вторым в этой семье родился Бехруз, третьим – Маил.

Бабирханов-старший продолжал пить. Запои сопровождались дома бранью, оскорблениями, иногда побоями. Жена терпела. Трое малолетних детей, никуда не денешься. Но когда Бехрузу стукнуло шестнадцать, она подала на развод. Квартиру разменивать не решилась – не хотела детей лишать отца. Так и мучилась многие годы, принеся себя в жертву детям. Как-то, в очередной раз, придя с работы пьяным, Бабирханов набросился на жену. Та упала и потеряла сознание. Семнадцатилетний Бехруз, ярый сторонник справедливости, не выдержал. Одной сильной пощечиной он свалил отца на кровать. Рассвирепевший Бабирханов двинулся было на сына, но затем остановился. Глаза сына сверкали решимостью, казалось, в эту минуту он мог бы дать отпор любому, если тот попытается оскорбить или унизить его мать.

С того дня жизнь в семье Бабирхановых потекла по другому руслу. Отец перестал приносить домой зарплату, стал больше пить. От занимаемой должности отказался.

Заметно уменьшился достаток в этом доме – питание, одежда стали главными проблемами. Мама Бехруза, никогда ранее не работавшая, стала подрабатывать в аптеке на полставки. Одновременно, уже на четвертом десятке жизни, поступила в медицинский на заочное отделение.

Бехруз, не попав сразу после школы в институт, тоже стал работать.

Первая зарплата. Накануне он до утра не сомкнул глаз, решая, что же купить и принести домой на эти первые сорок пять рублей. И решил. Купил два килограмма дорогих шоколадных конфет, которые в доме были редкостью.

Маил в то время кончал среднюю школу. Он страстно увлекся спортом, получил первый разряд по настольному теннису. Мама возлагала на него большие надежды. Да это было понятно и всем окружающим – трое детей, и только один из них стремился в лучшее будущее. Бехруз, отчаявшись после неудачи с институтом, был втянут тогда в сомнительную компанию. Ниса, как известно, было признана душевнобольной и получила инвалидность первой группы.

По окончании школы Маил с легкостью поступил в педагогический институт.

Радости матери не было предела. Один из двоих сыновей уже на пути в интеллигентное общество. Она была счастлива. Поостепенился и разведенный муж, стал оказывать детям знаки внимания. Теперь женщину волновало будущее старшего сына, Бехруза, который куда-то исчезал вечерами под различными предлогами.

Как-то семья Бабирхановых получила повестку из милиции. Бехрузу следовало явиться в райотдел. Бабирхановы и их близкие переполошились. Что бы это значило?

Вопрос прояснился неожиданно быстро – на следующий же день. Какая-то группа хулиганствующих подростков избила военного, которому все же удалось задержать одного из них. Привели в милицию. Тот назвался Бабирхановым Бехрузом и дал его адрес.

Ошибка была исправлена, но недоверие к Бехрузу возросло. К нему стали относиться с подозрением. Вначале он не обращал на это никакого внимания. Все шутил по поводу своих исчезновений, уклонялся от истины. И совершенно случайно, как это бывает в таких случаях, раскрылась причина его многочасовых отлучек. Внезапно. Мама стирала его брюки. В кармане обнаружилось позабытое письмо. Оно было от женщины…