Текст книги "Одиночество вдвоем"
Автор книги: Бахыш Бабаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
– Пусть хоронят, – коротко разрешил он.
Старик очень обрадовался и, упав к ногам фараона, стал целовать их.
Позже Небхепрура вызвал Упнефера и велел ему выступить в Аркату. Упнефер сильно прихрамывал – стрела угодила ему чуть ниже ягодицы. Однако рана была не опасная и он покорился воле правителя. Дружина, которую возглавил он, была потрепана в предыдущих боях и составляла теперь человек пятьсот с небольшим. После Аркату предстоял город Тунипа, который также должен был быть обложен данью. Чтобы избегнуть непредвиденных боевых инцидентов, предусмотрительный Упнефер за два часа до выступления отправил гонцов в эти города.
Фараон, не любивший вина, с удовольствием выпил за обедом. Потом он осмотрел город и по приезде в лагерь вызвал Маи. Тот явился незамедлительно.
– Докладывай, – приказал фараон.
Маи принес шестиугольные глиняные таблички, письмена на которых еще не успели затвердеть и сложил их перед фараоном.
– Такого похода не было даже при Эхнатоне, – восхитился он и, перебирая таблички, начал считать:
– Изображения, идолы и фигуры Амона-Ра, царя богов и других богов – 2756, людей – 107615, различный скот – 490386, земли – около 2000 сегат[23]…
– Подожди, – с досадой прервал его фараон, – меня более интересуют драгоценности. Этот город, по-моему, забит золотом.
– Да, мой фараон, – поклонился Маи, – мы овладели сказочными богатствами. Вот, послушай. Золото прекрасное – около 72000 дебенов, серебра – около 110000 дебенов, вкупе золота и серебра – около 182000 дебенов, лазурит настоящий – около 47000 дебенов, свинца и олова, вместе взятых – около 5000 дебенов…
– Прекрати, – недовольно прервал его фараон.
Маи умолк и вопросительно уставился на повелителя.
– Выясни, сколько дебенов золота они добывают в день. Половина их теперь будет принадлежать нам. Потом подбери мне кого-нибудь из наших для правления этим Кадешом и согласуй этот вопрос с Эйе. И последнее – сегодня в ночь возвращаемся в Египет. А теперь иди, я хочу отдохнуть.
Раздражительность, с которой говорил Небхепрура, удивила Маи. Присмотревшись, он решил, что фараон неважно себя чувствует.
Оставшись один, Небхепрура прилег. Он действительно чувствовал себя неважно, хотя, в общем-то ничего не болело. Неожиданная вялость притомила его, и теперь, лежа, он почувствовал, что сильно устал. Однако, выспавшись и почувствовав себя немного лучше, он на закате дня объехал нескончаемую колонну своих дружин и, убедившись в готовности египтян к походу, отдал приказ.
Ярко пылающие факелы отсвечивали в водах Оронта, колебались при редких дуновениях сирийского ветра. Египтяне двинулись к Чару и на рассвете миновали эту крепость. Здесь, на месте первого боя с сирийцами, решено было сделать привал.
Через три дня египтяне торжественно входили в родные Фивы.
Эйе низко склонился перед Небхепрурой, восседавшим на золотом троне.
– Слушаю тебя, Эйе.
– Да будешь ты цел, невредим, жив и здоров, мой фараон, – ответствовал Эйе. – Я принял гонца, посланного Упнефером из Сирии. Аркату и Тунипа сдались великому Египту. Поздравляю тебя, мой фараон.
– Я тебя тоже, Эйе.
Эйе вновь поклонился.
– Ты велел, о повелитель, выделить наместника для Сирии.
– Не для Сирии! Для Кадеша.
– Я предлагаю царем Сирии назначить Упнефера. А он, в свою очередь, сам определит правителей своих городов.
Небхепрура промолчал. Назначение Упнефера удаляло его от фараона, предоставляло Упнеферу полную свободу действий. Эйе знал, на что рассчитывал. Удалив Упнефера, он тем самым избегал возможности огласки истории с рабыней Истерим. Одновременно он чувствовал неприязнь фараона к новому родственнику.
– А как на это смотрит Маи?
– Он думает так же. Назначение Упнефера будет достойным царским подарком родственникам. – Эйе имел в виду и Меритамон, которая с удовольствием покинула бы Фивы и облегченно вздохнула бы где-нибудь в уединении с мужем. Небхепрура понял его.
– Готовь указ и вызови глашатаев.
Эйе покорно склонил голову и, попрощавшись, удалился.
Он ликовал. Задуманное как нельзя лучше претворялось в действительность. Он обещал Упнеферу повышение и сдержал свое слово. Упнефер становится царем Сирии. Приехав на днях, он заберет Меритамон и уедет обратно. Царица Нефертити в изгнании.
– Слава Амону, – вожделенно шептал он, направляясь к себе, – слава Амону, не забывающему своего покорного слуги.
Небхепрура прошелся по комнате после ухода Эйе. Предложение верховного жреца устраивало его – лишь бы не встречаться с этим Упнефером ежедневно. Он вызвал слугу и велел ему подготовиться к охоте. Слуга вышел. Небхепрура, постояв немного, вдруг внезапно дернулся и резко схватился за живот. Сильные колики скрутили его, заставили притаить дыхание. Когда боль понемногу стихла, он вновь вызвал слугу.
– Лекаря! Мне плохо!
Слуга бросился исполнять приказ, а фараон, осторожно передвигаясь, вышел из комнаты и направился по длинному коридору в свои покои.
Анхеспаамон, завидев мужа в таком состоянии, на мгновение растерялась. Затем бросилась к нему, помогла добраться до ложа.
– На тебе лица нет, мой повелитель. – Она помогла ему разуться, лихорадочно суетясь, словно обхаживала ребенка. – Ты, верно, застудился или съел что-нибудь не то.
– Не знаю. Какая-то сухость во рту, ноги начинают снова мерзнуть.
– Пойду за пифией, – бросилась к выходу жена.
– Не надо, – остановил ее фараон. – Сейчас явится лекарь, и я поправлюсь.
– Что же мне делать? – задумалась Анхеспаамон, видя его мучения. Ноги замерзают? – Она тотчас подсела к его ногам и принялась усердно массировать.
– Не утруждай себя, милая. Лучше сядь так, чтобы я тебя видел.
Анхеспаамон повиновалась и, придвинув золоченый табурет, подсела к мужу, наблюдая и сострадая ему.
Небхепрура оглядел жену. Никогда раньше она не казалась ему такой прекрасной, какой выглядела сегодня. На жене было длинное белое платье из тонкого сирийского полотна, которое прелестно облегало ее красивую грациозную фигурку, схваченную в талии золотым поясом, инкрустированным камнями лазурита, бирюзы и другими самоцветами. Глубокий вырез на груди доносил головокружительный запах мирры и других благовоний, которые приманивали и звали. Лебяжью шею Анхеспаамон украшала золотая подвеска в виде ладьи со скарабеем и уреями, также привезенная из Сирии. Платье хорошо сидело на ней, и Тутанхамон знал, что этот его подарок особенно дорог жене.
В покои стремительно ворвались Маи и личный лекарь фараона. Оба были возбуждены хворью правителя и забыли даже поклониться в знак приветствия.
– Что беспокоит моего фараона? – участливо спросил лекарь, внимательно обследовав его.
Небхепрура мучительно улыбнулся и развел руками.
– Сильные боли в животе.
– Язык.
Фараон открыл рот.
– Желтый-желтый. И ноги, наверное, мерзнут?
– Да.
Лекарь приложился к сердцу.
– Здесь порядок, – заключил он и посмотрел на Маи. – Мне надо принести настойки из специальных трав.
– Иди, – разрешил Маи.
Небхепрура прикрыл веки и повернул голову к стене. Анхеспаамон, сидевшая до сих пор молча, не выдержала. Громко зарыдав, она выбежала из помещения.
Маи испуганно наклонился над фараоном.
– Небхепрура, милый, что с тобой? А? Ну, что с тобой?
Фараон сделал слабое движение. Маи теперь увидел красные пятна, выступившие на руках правителя.
– Позаботься о ней, если меня не станет. – Фараон снова повернулся к Маи.
– Что ты, правитель? О чем ты говоришь? Тебе еще жить и жить.
Небхепрура снова прикрыл веки.
– Зияешь, Маи, я был бы счастлив более, если бы родился обыкновенным простолюдином. И жил бы, наверное, дольше. Странно, но я чувствую, как зовут меня Эхнатон и Сменхкар. И боги зовут меня.
Маи испуганно дотронулся до оголенных пяток молодого фараона и содрогнулся. Они были очень холодны. Лицо Небхепруры белело на глазах. Маи понял, что теряет юного правителя.
– На помощь! Сюда! На помощь!!! – истошно завопил он, обезумев от страшной догадки и мечась по просторному помещению. – На помощь, – крикнул он и, в бессилии что-либо предпринять, горько заплакал.
На крики сбежались все придворные и, увидев умирающего фараона, враз заголосили. Женщины рвали на себе волосы, до крови царапали лицо. Расталкивая всех, к мужу пробралась Анхеспаамон. Она на секунду остановилась перед ним. Увидев жену, Тутанхамон приподнял голову и попытался что-то сказать. Однако речь не получилась, и он только простер к ней руки. Анхеспаамон судорожно вцепилась в них. Несколько секунд муж и жена смотрели друг другу в глаза. Увидев лицо страдающей жены, Тутанхамон успокоился. Какое счастье иметь такую красивую и любящую жену. Мягкая улыбка в последний раз заиграла на его губах и, сделав попытку встать, он вдруг неожиданно откинулся назад.
Небхепруры, одного из самых молодых фараонов Египта, не стало.
Анхеспаамон страшно закричала и бросилась на труп мужа. Мужчины и женщины, находившиеся здесь, заголосили громче. Душераздирающие крики и плач сопровождались проклятиями богам, принявшим преждевременно Небхепруру в свое лоно.
В царские покои проворно проник лекарь с маленьким глиняным сосудом с настойкой из специальных трав. Только пробравшись к фараону, он понял, что больше не нужен ему. С сожалением оглядев скончавшегося, он так же тихо и незаметно исчез.
Откуда-то, запыхавшись, появился Эйе в сопровождении только что прибывшего Упнефера. Остановился перед ложем и долго глядел на прекрасные, благородные черты лица умершего фараона. Слезы жалости к этой молодой, загубленной им жизни непроизвольно выступили на его глазах. Воздав последние почести умершему фараону, верховный жрец покинул это страшное место. На смену сентиментальному Эйе вышел расчетливый верховный жрец.
Придя в себя, могущественный второй человек Египта сразу же хладнокровно приступил к разработке дальнейших действий. Первым делом он вызвал главного заместителя египетского войска и поручил ему усилить охрану Фив. Затем укрепил свою личную охрану. Потом последовал специальный секретный приказ, требующий до поры умалчивать о смерти фараона.
Снова в дверях появился чернокожий слуга с немым вопросом в глазах.
– Кто? – коротко спросил Эйе.
– Упнефер.
– Пусть войдет.
Упнефер, не поклонившись верховному жрецу, решительно шагнул к нему.
– Я пришел просить благословения, – глядя прямо в глаза Эйе, сказал он.
– В чем же, сын мой?
– Моя жена, царевна Меритамон, предлагает занять трон мне.
– Но у нас есть свод законов, согласно которым фараона определит овдовевшая царица.
– Фараоном должен стать я, – раздраженно сказал Упнефер и схватился за ручку кинжала.
Такой поворот событий никак не входил в планы верховного жреца. Желая остудить его, он довольно вежливо пригласил Упнефера садиться. Тот сел, несколько успокоившись.
Эйе начал издалека.
– Лично я ничего против тебя не имею. Ты мне нравился всегда и, если помнишь, нас с тобой связывает общая тайна.
Упнефер вспыхнул, но промолчал. Он хорошо помнил эту тайну, связанную с рабыней Истерим. И вряд ли Меритамон, узнавшая об этих гнусностях мужа, решилась бы выдвигать его на пост правителя Египта.
– Волей Амона получилось так, что мы с тобой стали друзьями. Настоящими друзьями, которым не нравился один-единственный человек. Стоит ли нам теперь портить отношения? Я повторяю еще раз – я очень люблю тебя и вовсе не против твоего желания. Но, с одной стороны буква закона, а с другой… – Он внимательно посмотрел на Упнефера.
– А с другой? – нетерпеливо спросил Упнефер.
– Не хотел, но так и быть, скажу. С другой стороны, боги Египта против твоего правления.
– Боги? – изумился Упнефер. – Почему же?
– Сменхкар, потом Небхепрура. Оба были молоды. Один правил два с половиной года, другой – пять с лишним лет. Если ты займешь престол, боги начнут отсчитывать твои дни. И успокоятся, как ты сам уже понял, после третьей жертвы. Теперь думай сам. Если надумаешь, я попрошу царицу Анхеспаамон сделать исключение для сводов закона.
Давая понять, что разговор окончен, Эйе встал и подошел к окну. Упнефер, однако, продолжал сидеть.
– Так кто же все-таки займет трон? – спросил он Эйе.
Эйе равнодушно пожал плечами.
– Согласно нашим законам, вдова фараона должна незамедлительно выйти замуж и провозгласить мужа фараоном. Следующий пункт закона гласит о том, что если она не желает выйти замуж, то имеет право назвать фараоном кого-нибудь из близких родственников. Все, как видишь, в ее власти. Я лишь исполнитель. Кстати, я должен тебя поздравить. По моей просьбе покойный Небхепрура назначил тебя наместником Сирии.
– Правда? – Упнефер даже подскочил от радости. Эйе сразу понял, что перед ним открыт путь к трону, который минуту назад преграждал этот недалекий юнец.
Эйе неторопливо подошел к шкафу, заполненному глиняными табличками, и, найдя нужную, протянул Упнеферу. Тот жадно схватил ее, пробежал глазами.
– И печать Небхепруры… И даже выжжена, – восхищенно проговорил он, не отрываясь от приказа.
– Мир праху его! – горестно воскликнул Эйе.
– Мир праху его! – не менее притворно повторил Упнефер.
– Не теряй времени, сын мой. Отправляйся в Сирию и приступай к своим обязанностям. Это очень богатая страна.
– Слушаю и повинуюсь, мой господин.
– Да, кстати. Собери как можно больше золота ко дню похорон Небхепруры. Как бы там ни было, но Сирию взял он. Следовательно, похороны должны быть царские и даже лучше. Народ его любил, и мы должны считаться с этим.
– Я понял, мой господин. Я могу идти?
– Иди. Да хранит тебя Амон.
После его ухода Эйе велел вызвать парасхитов[24]. Приняв их и сделав соответствующие указания, Эйе послал за каменотесами и золотых дел мастерами. Первым явился золотых дел мастер, давно славившийся своим искусством. Эйе не знал его имени, но хорошо помнил в лицо.
– Вот что, мастер, – жестко приказал он. – Даю тебе десять дней на скульптурное изображение покойного фараона. Материала, то есть чистого золота, добытого Небхепрурой в походе на Сирию, не жалей. Все, чего он достиг в этой жизни, должен унести с собой. Золотое изображение фараона должно в точности соответствовать лицу покойного. Даже за небольшое отступление я жестоко накажу тебя. Иди.
Мастер молча поклонился и вышел. Вошел слуга и доложил о прибытии каменотесов.
– Только одного, главного, – раздраженно объявил Эйе.
Когда вошел мужчина средних лет с богатырскими плечами и тяжелой заросшей головой, верховный жрец явно занервничал. Помыть, одеть его – и перед ним не устоит даже Нефертити, завистливо подумал он, неприязненно кивая ему в знак приветствия.
– Сколько тебе надо времени на сооружение большой подземной усыпальницы?
Каменотес вежливо поклонился.
– Срок определяешь ты, господин. Мое дело повиноваться.
Ответ понравился Эйе, но он не подал виду.
– У тебя в запасе тридцать девять дней. Успеешь?
Мастер снова поклонился.
– Должен, мой господин.
– Небхепрура даже не успел приступить к возведению своей пирамиды. Поэтому мы его похороним в земле. Через десять дней к тебе примкнут золотых дел мастера. Стены усыпальницы будут из золота, потолок из алебастра. Главный вход в нее должен быть надежно защищен от грабителей и воров. Ты хорошо все понял?
– Да, мой господин.
– Можешь идти.
На следующий день Эйе нашел царицу Анхеспаамон в саду, где она любила проводить время с мужем. Приблизившись к ней, жрец заметил, что она не плачет. Но приглядевшись повнимательней, понял – слезы выплаканы все. Она сидела одна, без служанок, которые обычно всюду сопровождали ее.
– Пусть минуют Египет черные дни, – пылко сказал он. – И тебя, моя царица.
– Они уже настали, Эйе, настали, – в горестном раздумье ответила она. – Вот сижу и думаю, может, и мне за ним?
В этих словах было сколько невыразимой печали, что Эйе искренне посочувствовал ей.
– Не подобает царице рассуждать так, – растроганно сказал он.
Царице великого Египта, славу и богатство которого приумножил любимый нами Небхепрура. Душа его вознеслась и присоединилась к богам, откуда он наблюдает за нами.
Анхеспаамон при имени мужа закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Эйе выждал и, когда царица успокоилась, продолжал:
– Все жрецы фиванских храмов требуют от нас нового фараона Египта, – солгал он. – Тебе, царица, надлежит назвать его имя.
– Ах, мне уже все равно, – безразлично вздохнула Анхеспаамон. – Назови кого хочешь.
Эйе промолчал и, выждав паузу, добавил:
– Ты ведь знаешь наши законы…
– Я не хочу выходить замуж и делить свое ложе с кем-то после Тутанхамона.
– Но Египет не может оставаться без правителя. Страна раздробится и выйдет из подчинения. Простолюдины обнаглеют и сотрут нас с лица земли. Ты понимаешь, что говоришь, дочь моя?
Убедительность тона смирила молодую царицу.
– Будь ты, – сказала она тихо и опустила голову. – Все равно больше некому.
У Эйе перехватило дыхание. Неужели мечта может осуществиться?
– Для этого, – глухо ответил он, не слыша собственного голоса, – ты должна объявить меня своим мужем.
Она медленно подняла голову и посмотрела на верховного жреца.
– Только для престижа могущественного Египта, – прошептала она и скрепила своей печатью глиняную табличку, которую предусмотрительно прихватил с собой Эйе. – Обещай, что никогда не воспользуешься правами мужа.
– Обещаю, – пылко воскликнул Эйе.
– И Маи почему-то уехал, – грустно сказала она.
– Маи? – приятно удивился новый фараон.
– К сыну. Сказал, что устал очень. Приедет только на один день, к похоронам, и снова уедет. Поэтому только тебе я доверяю Египет. Тутанхамон должен быть похоронен роскошней Сменхкара.
– И богаче самого богатого фараона в истории страны.
Анхеспаамон недоверчиво глянула на него, шумно перевела дыхание, встала. Затем они молча двинулись по дорожке, ведущей к дворцу, мимо оголенных фруктовых и финиковых деревьев, навстречу неизвестному будущему.
ОДИНОЧЕСТВО ВДВОЕМ
Повесть
Апрельский дождь – не осенний, но тоже не без капель грусти. Раздумчив, нерешителен этот предвестник тепла – то замирающий, то начинающийся снова. Придавленному страданиями, обремененному непосильными заботами человеку этот мелкий дождь может казаться слезами, не скатившимися с глаз отверженных. И не только судьбой, но и теми жизненными обстоятельствами, которые привели их в сегодня такими.
Бабирханов шел быстро. Он спешил домой поделиться радостной вестью. Наконец-то! Сегодня бюро по обмену жилплощади решило его вопрос положительно. Обмен состоялся. Скоро он, его жена и дочь съедутся в трехкомнатной квартире с его пожилым отцом и больной сестрой.
Как он ждал этого дня!
Процесс обмена длился мучительно долго – почти семь месяцев. Вспоминая об этом, Бабирханов утешал себя мыслью – другой на его месте едва справился бы за два года. Каждый документ, затребованный горжилобменом, стоил нескольких недель усилий, нервотрепки, неимоверной выдержки, упрямой стойкости. Домой он нередко приходил с головными болями: не помогал и пенталгин.
Собственно, все началось с первого дня, когда он, его отец и меняющие с ними жилплощадь сдавали документы в бюро.
– Все в порядке, – сказала инспектор, немолодая, ярко накрашенная женщина. – Теперь паспорта и метрики несовершеннолетних.
Один за другим она просматривала удостоверения личности и вдруг остановилась на паспорте сестры Бабирханова.
– Кто это?
– Моя сестра.
– Вижу, что сестра. А где она?
– Дома. Где же ей быть?
– Нужно и ее присутствие.
– Но она больная и прийти не сможет.
– Больная? – инспектор удовлетворенно вскинула брови. – Я так и поняла. Больная душевно?
Бабирханов замялся. Ему было как-то неловко признать при посторонних, что это именно так.
– Да. Душевнобольная.
– Да, вижу. Вот регистрационный номер диспансера.
– И как теперь быть? – спросил Бабирханов-старший.
– А это значит, что документы я у вас не приму. У вас есть душевнобольной человек. Необходимо взять справку из диспансера, которая смогла бы подтвердить ее дееспособность.
– А если она недееспособна?
– Тогда кто-то из вас, отец или брат, должен официально стать ее опекуном.
Бабирханов чуть не задохнулся от неожиданности. Он понимал – сбор этих документов займет месяцы. А Беляковы спешили разъехаться – не ладили меж собой жены двух братьев, проживавшие в трехкомнатной квартире со своими малолетними детьми.
– Мы отблагодарим вас, если ускорите наш обмен. – Это Беляков.
– Что вы, что вы, – испуганно всплеснула руками инспектор, – какие еще благодарности. Меня засудят без этой бумаги.
…Бабирханов вызвал лифт и поднялся на седьмой этаж. Открыл дверь своим ключом, вошел, разделся.
Жена должна быть к четырем. Если задержится, значит, сразу пошла в ясли, за дочкой.
Он улегся на диване, закурил…
…В диспансере ему сказали, что дее– или недееспособность определяет народный суд в присутствии медицинского эксперта, самой больной и прокурора.
Не теряя времени, на следующий же день он отправился в районный суд. Там ему объяснили, что заявление в суд требует специального юридического оформления и посоветовали обратиться к дежурному адвокату.
Дежурный адвокат, пожилой мужчина, утративший уже лоск благополучия, сидел за столом в конце коридора нарсуда и лениво дымил папироской.
– Вы по какому вопросу?
Бабирханов вкратце изложил суть дела. Тот подумал и спросил:
– А для чего вам это нужно?
– Для обмена квартиры.
– Ну-у-у, с этого бы и начали, – торжественно протянул адвокат. – Вам нужен адвокат. Могу предложить вам блестящего специалиста.
– И во сколько это мне обойдется?
– Договоритесь сами.
– Давайте пока заявление напишем.
– Пожалуйста. С вас десятка.
Он продиктовал Бабирханову текст заявления, напомнил о представлении необходимых справок, после чего степенно поднялся.
Дня через три, собрав необходимое, Бабирханов явился к председателю районного нарсуда.
– Только после Нового года, – резюмировал председатель, ознакомившись с делом. И, натолкнувшись на недоуменный взгляд Бабирханова, добавил коротко и исчерпывающе:
– Один на курсах, другая в декрете. Судей нет, а дел – во!
Усталый, обозленный Бабирханов понуро уходил из нарсуда, проклиная все на свете. Он впервые сталкивался с судебным делопроизводством. До нового года полтора месяца, рассуждал он. Беляковы могут найти и другой вариант с обменом. И тогда – прощай приближение к маме. Месяц мы готовили документы для горжилобмена, прошла неделя с того дня, когда нам объявили об этой злосчастной справке. А теперь еще и полтора месяца ждать.
По дороге вспомнил – сегодня он должен заехать к Беляковым и оповестить их о ходе дела.
– Не беспокойтесь, – уверял он, – через месяц все будет в порядке.
– Давайте скорее, а то эти бабы приготовились к кулачному бою.
Бабирханов приехал домой. Усталость давала о себе знать – он поленился открыть дверь своим ключом. Нажал кнопку звонка.
– Устал? – жена помогла ему снять пальто. – Чай? Или сразу ужин?
Голова разламывалась от боли.
– Пенталгин.
Лала с жалостью посмотрела на мужа.
– И сдался тебе этот обмен. Ну его. Жили себе и жили. Мучаешь и себя и нас.
– Света спит?
– Я ее только что уложила. Все спрашивала, когда придет папа. На, запей.
Бабирханов принял таблетку.
– Сейчас я принесу крепкого чая. С чем будешь?
– Кислое что-нибудь.
– Хорошо. А ты пока полежи.
Она принесла подушку, одеяло. Муж прилег на диване.
– Папа…
– Да, моя хорошая.
– У тебя болит головка?
– Болит, еще как.
– Сильно-пресильно?
– Сильно-пресильно.
– Иди сюда, я тебя вылечу.
Он поднялся, в висках застучало сильнее. Переждав несколько секунд, он прошел в спальню. Поцеловал ручку дочери.
– Спи, моя маленькая, спи. Поздно уже.
– Дай я тебя поцелую тоже.
Затем он тщательно укрыл ее и вернулся на диван.
– Телевизор включить? – Лала уже кончила возню с посудой и теперь мыла руки.
– Надоело. Одно и то же каждый день. Рапорты, доклады, совещания. Смотришь телевизор и думаешь – как везде у нас хорошо. И безработицы нет, и взяток нет, землячества нет. Все хорошо на бумаге. А в жизни… да что говорить!
– У тебя опять неприятности. В суд ходил?
– Еще бы! С него и начал.
– И что?
– «Принесете документы после Нового года. Один на курсах, другая в декрете. Судей нет, а дел – во».
Лала подошла, села рядом.
– Как плохо. Сколько же это протянется?
– В первых же числах января я сдам документы и тогда назначат день слушания дела.
– Суда нам еще не хватало.
– Все равно я добьюсь этого обмена во что бы то ни стало! У меня отец – инвалид войны, сестра инвалид пожизненно. Они оба там, в Ахмедлах, а мы здесь, в городе. Я все время думаю, когда сам сажусь за стол – а что они ели? И в такой момент хочется все бросить и помчаться на другой конец города, чтобы увидеть их. Я сын и брат. Ты понимаешь?
– Понимаю, понимаю.
– Мне надо быть ближе к ним, чтобы быть спокойным. Кстати, папа должен был приехать сегодня. Был?
– Нет, не приезжал.
– Вот видишь. Его нет третий день. Я сейчас поеду и посмотрю, что там стряслось.
– Не надо, милый. Ты же устал. Время – десятый час. А завтра зайдешь к ним после работы.
– Но его нет третьи сутки! Человека, которому семьдесят!
– Ну, правильно, правильно. Старый, больной человек. Лежит себе, отдыхает, а ты тревожишься.
– Лала, там же нет телефона. А вдруг что-то случилось. – Он вздрогнул от пришедшей на ум нелепой мысли. – Представляешь? Два дня, и никто ничего не знает. Нет, я поеду.
Он решительно встал и начал собираться.
Лала знала его характер. Вопрос, касающийся родителей ее мужа, всегда решался им бесповоротно. Надумал, значит поедет. Начнешь уговаривать, рассердится. Укорит еще. И старик сдал. Неважно выглядит в последнее время. Вдруг – и впрямь что-то случилось, а мы и знать ничего не знаем. Ведь Ниса не предупредит. Не сможет. Что возьмешь с больной девушки, которая в детстве перенесла менингит и теперь неосознанно доживает свой век? Несчастное существо. Она тяжело вздохнула, прошла на кухню.
…Бабирханов встал, нашарил на столе сигареты и спички, закурил. Затем снова прилег, пристроив на груди пепельницу…
В двенадцатом часу ночи он уже стучался в дверь отцовой квартиры. Хриплый старческий голос ответил ему не скоро.
– Кто?
– Я, папа.
Отец открыл дверь и прошел в свою комнату.
– Я разбудил тебя?
– Мне же утром вставать.
Золотое правило отца – ложиться рано, вставать чуть свет. Однако Бабирханов успел уловить в его ответе плохо спрятанную радость. Отцу льстило – сын, не повидав его дня два, обязательно приезжал к нему даже ночью, если не успевал вечером.
– Ниса спит?
– Спит.
– А что вы ели?
Отец благодарно взглянул на него и недовольно проворчал:
– Колбаса у нас была, фрукты, чай. Хочешь?
– Я принес тут кое-что. Вот, Лала положила.
Он освободил свою авоську от съестного, сложил ее, спрятал в карман.
– А чего ты не приехал к нам?
– Неохота ехать в даль, затем возвращаться. Да, как там с обменом?
– Тянется.
– Да-а, в Баку не так-то все просто. На суде был?
– Был.
– Кто председатель?
– Понятное дело кто. Талант из Нахичевани.
– Недолго им осталось. Ну, ладно, езжай. Поздно уже.
Бабирханов встал.
– Завтра зайдешь?
– Не обещаю. Послезавтра – да. Ой!
– Что? – Бабирханов сразу подскочил.
– Пустяки. Иди.
До станции «Баксовет» он доехал последним поездом. Сразу за ним дежурный милиционер закрыл двери вестибюля метро.
Домой он приехал в четверть второго ночи. Лала не спала, отвлекала себя второстепенными делами.
– Ну? – Она тревожно уставилась на него.
Он улыбнулся: привык к ее тревожным таким вот глазам.
– Хочу жрать. Именно жрать, а не есть.
В свою очередь, привыкшая к мужу, частым сменам его настроения, Лала скорее догадалась, что всё в порядке, что все живы и здоровы.
Она быстренько собрала поесть.
Полтора месяца тянулись томительно долго. Перед Новым годом выпал небольшой снег, который, к удивлению бакинцев, продержался дольше обычного – недели две.
Договорившись с коллегой-терапевтом с соседнего участка о подмене, Бабирханов пятого января снова поехал в нарсуд. Председатель встретил его холодно, однако резолюцию наложил незамедлительно.
– Двадцать первого? – изумился Бабирханов. – Нельзя ли пораньше?
– Судьи перегружены.
Через час он уже был на другом конце города, в психоневрологическом диспансере. Ему сказали, что главврач обедает в своем кабинете. Пришлось подождать.
Минут через двадцать дверь кабинета поддалась нетерпеливому ожиданию. Бабирханов прошмыгнул первым.
– Двадцать первого? – небрежно спросил главврач, закуривая «Марлборо» и не отрываясь от бумаг.
Дождавшись и поймав взгляд хозяина кабинета, Бабирханов извлек из кармана такую же пачку сигарет и вынул одну.
– Двадцать первого. И, прошу вас, доктор, в пятнадцать ноль-ноль. Пусть не опаздывает.
– Обязательно, обязательно предупрежу. Не опоздает, – уважительно ответил главврач.
– До свидания.
– Всего доброго.
«Подлец. А если бы у меня не было этих сигарет? Не зауважал бы, это точно. Разница между нами только в том, что я курю такие сигареты когда так надо, а он – когда захочет. Оправдает убийцу, приписав его к душевнобольным, и, пожалуйста – десятки тысяч в кармане. Модно одет, выхолен, движения – как у аристократа. Долой клятву Гиппократа, пусть здравствуют безнадежно больные шизофренией. И чем больше, тем лучше».
Бабирханов кипел от негодования. Он прекрасно разбирался в людях. Скорее, понял чутьем, что этот главврач – один из тех хорошо обеспеченных людей, которые кое-как заканчивали школу в свое время, чьи родители за уши потом волокли свое чадо в самый престижный институт – медицинский. Так же, как и школу, кончали вуз, затем устраивались намного лучше тех, кто становился врачом по велению сердца – без протекции и знакомств.
Сам он кончал второй медицинский в Москве. Но поступил не сразу – не было медицинского стажа работы. Пришлось вернуться в Баку и устраиваться санитаром в больнице имени Семашко. Отработал два года и снова подал документы в тот же вуз. Увы! Тогда не прошел по конкурсу. Не удалась и третья попытка. Лишь на четвертый год после окончания школы фортуна улыбнулась ему – заветный студенческий билет второго медицинского приятно теснил кармашек сорочки с сентября семидесятого года.
Домой он приехал несколько раздраженный, надменность главврача диспансера вывела его из себя. Долго не мог успокоиться. Интересно, со злостью думал он, проэкзаменовать его и меня как на выпускных. Потянул бы он на «удовлетворительно»?
Двадцать первого января слушание дела началось ровно в пятнадцать ноль-ноль, как и было запланировано. Однако прокурор – молодой преуспевающий мужчина в лайковом плате, подкативший к нарсуду на новеньких «Жигулях», так и не раздевался. Судья стал задавать вопросы Нисе, которая после ответов испуганно устремляла взор на брата.
Прокурор, нетерпеливо посматривающий на часы, вдруг неожиданно обратился к Бабирханову.
– К чему вам установление недееспособности вашей сестры?
