Текст книги "Ледобой. Зов (СИ)"

Автор книги: Азамат Козаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

– Это… – боярин подавился собственной догадкой, лишь рукой тряс, показывая на Безрода.

Льняная повязка сползла с лица, повисла на бороде, Стюжень, поджав губы, переводил взгляд с одного на другого. Эк придурка подрубает, того и гляди из памяти вышвырнет, рухнет прямо тут после всего, что натворил. И Безрод прислонился к меловой стене, кривится, морщится, цепляется за каменную стену, ровно за невесомое полотно, пытается в ладони смять, чисто кусок льна. Ясное дело, не соберет складками – камень всё же – но отчего тогда Прихват с ужасом смотрит на струйки каменной крошки и пыли, с тихим шорохом падающие на пол в горку? Камень в пыль… Парень, парень, да что с тобой творится⁉

– Да, это он. И тебе придётся поговорить с одним из нас. Выбирай, с кем.

– О-он? – протянул Прихват даже не бледный – уже просто белый.

– Не знаю, кого из двоих ты боишься больше: того, кто народ режет, или этого. По мне так наш страшнее. И жутче. И он невообразимо на тебя зол.

– За это? – боярин обречённо кивнул на опустошённых девчонок, что утробно подвывая и всхлипывая, таращились в скальную стену пустыми глазами.

– Нет, красавец, – верховный, усмехнувшись, покачал головой, – одним лишь непотребством не отделаешься. Под его личиной творят невообразимое, людей сживают со свету, как полевых мышей, а тут вы, такие молодцы!

– А что мы?

– Мало его именем натворили бед, так и вы льёте воду на ту же мельницу. Считай, просто встали под знамена его врагов.

– М-мы…

– Давай, объясни ему, что именно ты соль земли, и того, что ты натворил, хотели боги. Только живее, он теряет терпение!

Прихват открыл было рот, но тут же захлопнул. Старик усмехнулся, глаз боярина начал заплывать.

– Слова нужные забыл? Я подскажу: истинные бояны именно вы, боги даровали власть только вам, а душить пахарей голодом, загонять в рабство, отнимать землю, насиловать девчонок – твоё священное право. Давай, соберись. Набери воздуху.

Прихват терял человеческий облик с каждым счётом. Он с трудом натянул порты, и вымок при том так, как не взмок бы после рукопашной: левая половина лица вдруг сделалась неподвижной, и её больше не трясло, глаза делались всё безумнее. Стюжень понизил голос до шёпота, заговорщицки оглянулся, отгородился от Безрода ладонью.

– Только не говори про исконные права и право силы. Если он с тобой согласится – а ты это немедленно увидишь – боюсь, жить тебе придётся без яиц. Что поделаешь, право силы в действии.

Раздался громкий треск, и большой кусок скалы разлетелся на мелкие осколки под пальцами Сивого. Стюжень оглянулся назад. Безрод смотрел перед собой, на губах, как приклеенная, держалась усмешка, но что он видит своими белыми гляделками и видит ли вообще, верховный не сказал бы даже с ворожбой. Старик согнал усмешку с губ, заговорил быстро и резко.

– Шутки в сторону. Кто это придумал, и почему вы начали всё именно в этом году?

– Что начали?

– Для рабовладельца ты слишком туп. Почему ломать изначальный уклад начали именно сейчас? И так топорно. Нет, раньше тоже пытались где-то откусить, что-то подмять, это мы знали, но широко вы рта не раскрывали. Так почему именно теперь?

Прихват не сводил с Безрода глаз. Боярин тяжело задышал ртом, ему не хватало воздуха.

– Давно пора. Отвада стал мешать. Но у Косоворота не получилось… этот всё поломал.

– А теперь слушай внимательно и вникай. Почему после Косоворота не объединились и не пошли на князя войной? Почему? Для вас всё складывалось удачнее некуда. Ведь этого хотели?

Прихват едва не рухнул наземь с ложницы. Он с каждым счётом делался всё более рыхлым и безобразным, точно оплывает жировой светоч. Бывает, болячка вытапливает человека за месяц-другой, бывает, счёт идёт на седмицы, а этого нечто поджирало на глазах, ровно костяк внутри разжижился, сделался мягок, чисто сыр.

– Замысел изменился. У нас появился союзник.

– Ох, как я этого боялся! Кто это?

Прихват начал было выдыхать, только ни единого осмысленного звука не сорвалось с его губ. А потом рот боярина вдруг наполнился кровью, что-то глухо лопнуло, и он выкашлял куски плоти с потоками крови и слюны. Стюжень широко раскрытыми глазами смотрел на рот боярина, разверстый в немом крике. Там, в глубине зева в лужице крови лениво шевелилось то, что осталось от языка. Через счёт-другой Прихвата крупно тряхнуло, грудь его раздуло, точно мех, он замотал головой, будто что-то проглотил, и рухнул наземь. Верховный, предчувствуя нечто подобное, успел закрыть глаза Рыбке, чтобы не смотрела. Девчонке и так досталось, придёт ли в себя, ещё неизвестно. Вторая, слава богам, смотрела в другую сторону. Следом, мгновением позже рухнул наземь Безрод.

– Заклятие молчания, – глухо буркнул старик. – Всё хуже, чем я думал.

Глава 23

– Оклемался?

Восход солнца встретили в дороге. С Прихватова подворья уезжали, не оглядываясь, а чего оглядываться, вон черные столбы дыма в небо растут, спину подпирают. Захочешь забыть последнюю ночь, не забудешь.

– Оклемался.

– Ну-ка посмотри на меня… Хм, гляди, зенки синие, взгляд осмысленный. Хоть что-нибудь помнишь?

– Ну и что? Зато ты старый и седой, – Безрод с кривой ухмылкой отвернулся.

Старик набрал полные щеки воздуха, подержался хомяком какое-то время и с шумом «сдулся», качая головой.

– Говори уж, – Сивый усмехнулся. – Хотя… могу и сам. За тебя.

– Ну-ка, ну-ка, интересно даже!

– Он не помнит, что натворил! – Безрод свёл брови на переносице, в притворном испуге закрыл рот ладонью. – Уму непостижимо, что парень мог наворотить! А может это он людей душегубит? Я к нему спиной, а Сивый и есть наш злодей⁉

Стюжень какое-то время изумлённо таращился на Безрода, затем расхохотался и весь сумрак, всю мрачую тревогу тем смехом с лица унесло.

– Тебя кто лицедеить научил? Кривляешься, как скоморох на торгу! А ведь был бука букой.

– Кто научил, дома сидит, с детьми нянчится.

– Если по совести, я той межи отловить не могу, – старик посерьёзнел, пристально глядя на Безрода, покачал головой. – Здесь у тебя обычные глаза, а тут уже белые. А ведь всего-то на мгновение отвернулся! Смотрю и чую – проваливаюсь! Ровно под ногами разверзлось. Хочу взглядом за глаза зацепиться – сбрасываешь, ровно на обрыве вишу, а ты пальцы по-одному отрываешь.

Сивый пожал плечами, отвернулся. Ведь не сбросил же! Впрочем, ночью легко отделался, быстро в память да рассудок вошёл. Не как в прошлые разы, когда день да ночь пластом лежал. Так ведь и упоросячил всего троих, остальные будут жить. И кто бы знал, как боязно всякий раз открывать глаза. Будто не было тебя долгие годы, вернулся из чужедальних краёв, стоишь перед дверью, отворить не решаешься. Вдруг отворишь, а на тебя дохнёт затхлостью запустения да тленом, и выяснится, что через одного погибли, умерли? Только в жизни выйдет ещё страшнее и жутче: не погибли и умерли, а пали от твоей руки, и последнее что видели в жизни – белые глаза с мёртвым зрачком. Если такое случится, хорошо бы кровь лакать не стал, чисто зверь, морду в крови не испачкал. А в общем… всё как всегда, всей-то жизни между рождением и смертью, что успел – то успел.

– Значит нужно успеть.

– Ты это о чём?

– О своём.

Стюжень какое-то время молча смотрел на Безрода, потом согласно кивнул.

– Правильно несёшь, босяк. Нужно успеть. И давай-ка сюда рожу, замотаем. Граница с млечами недалеко, выезжаем на тракт, и пугливые обмороки на дороге – последнее, что нам нужно.

Мор изменил мир. Деревни и селения, города и городки. Не стало прежнего беззаботного раздолбайства на воротах, когда стражник на что-то прикрывал глаза, на что-то глядел в оба глаза, но при том медяк-другой совершенно случайно закатывался ему в мошну. В прошлом осталось то странное чувство, когда стоя перед въездными воротами небольшого городка, трудно было отделаться от сомнений, то ли в махонький городок въезжаешь, то ли в большое селение – грязь на улице одинакова что там, что там, и вся-то разница в стене да воротах. Теперь сделалось яснее ясного: ты перед городскими воротами, которые могут ощетиниться копьями, если что-то покажется подозрительным привратной страже с несонными, колючими глазами. Ворота могут даже захлопнуться перед самым носом, и неприступная для тебя пахаря-торговца-рукодела окружная стена согласится укрыть лишь тенью, причём только снаружи, но никак не собою изнутри в случае опасности.

– А что у него под повязкой?

– Лихие подрезали. Опасно тут у вас.

– Тут ты прав, старик, – кривоногий, кривобокий стражник вразвалочку обошёл Безрода на Теньке. – Опасно стало. Ходят-бродят всякие. Давеча вот моровой хотел проскочить. У него под тряпками язвы со сливу, а он раненым прикидывается, в город ломится.

Стюжень поманил стражника пальцем, и едва тот опасливо подошёл, кивнул на сапог Сивого.

– Моровой в седле день не продержится.

Кривобокий хмыкнул, большим пальцем в рукавице провёл по пыльному сапогу Безрода. В закатном солнце от подъема к мыску убежала тонкая, волнистая синяя змейка.

– Мор – страшная штука, – кивнул кривоногий. – Злой наговор – жуткая вещь. А уж моровой под злым наговором…

Закатил глаза, многозначительно покачал головой, мол, додумывай сам. Верховный усмехнулся.

– Выходит, не убедил. Так и быть, но только сам. Сам!

– Что сам? – высокий лоб кривобокого да кривоногого расчертили три глубокие морщины.

– Проверяй сам, – Стюжень кивнул на Безрода. – Кровка подсохла, повязка присохла, давай, отдирай. Но предупреждаю, парень он горячий, а на суде покажу, что ты взялся раненного терзать.

– На каком суде?

– На том самом. Дети есть?

– У кого?

– У тебя.

– Двое, – кривоногий переглянулся с остальными стражниками, взиравшими на действо у ворот так же недоумённо.

– Ну, два-то рубля у нас всяко найдутся, – Стюжень махнул рукой и расхохотался.

– Какие два рубля?

– Которые за тебя битого назначат.

Сивый перегнулся в седле, подставил лицо, и когда стражник опасливо сделал шаг навстречу, отчётливо буркнул:

– Боком давно крив?

– Что?

– Спрашиваю, давно тебя скривило? Могу поправить.

– Поправишь?

– Вдарю в обраточку. Повернись-ка другим боком. Только резко холстину не дери. Перестараешься, боюсь, прибью сгоряча.

– Нас вообще-то шестеро на воротах, – кривой кивнул за спину, постарался приосаниться.

– Не поспеете, – Безрод с ухмылкой помотал головой, скорее стрелы разогнал воздух перед лицом стражника, да не одной рукой – двумя и показал глазами. – Дай лапу.

Кривой, косясь на товарищей, медленно вытянул руку. Сивый бережно, ровно золотой песок, стряхнул на холщовую рукавицу по мухе из полусомкнутых кулаков. Лёжа на спинках, жужжалки вяло теребили лапками.

– Так бы сразу и сказали, что пострадали на княжеской службе! – кривобокий с облегчением развел руками, отступил в сторону. – Проезжай, не задерживай! За вами уж очередь выросла!

– Мы не могли сразу, – Стюжень скривился, виновато подмигнул, – У нас языки не тем концом подвешены.

– Ну вот, она млечская сторона, красивый город Порубь. Где искать нашего красавца, знаешь?

– Там, – Безрод махнул вперёд, в сторону восточной границы.

– Солнце садится, пора вставать на ночь, – Стюжень остановил коня, едва прошли городские ворота – мало не скатился наземь, с наслаждением потянулся, подперев поясницу. – Я уже старенький, мне отдых нужен. Мослы скрипят, ворон пугают.

Сивый молча смотрел на старика.

– Чего уставился?

– Соображаю.

– Что?

– Как выйдет красивее: «Он белкой вспорхнул на сосну», или «Гибкой куницей взобрался по стволу»?

– Красивее выйдет: «Промолчи, за умного сойдёшь».

Безрод развел руками.

– Душишь песню.

Старик таращился на Сивого с нескрываемым изумлением. Этот остряк точно он? Тот молчун, из которого ещё недавно слово тяжеловозом тянули, хотя… Остряком он был всегда. Одно то, как Отваду женил: бояре кругами ходили, зубами клацали, а этот рраз… и на тебе, смейся, город, не захлебнись. А уж памятуя, что громче всех смеётся последний, сколько раз Безрод смеялся громче всех, даром что в полновесную улыбку губы не тянутся?

– Глянь-ка острым глазом, то – не постоялый ли двор?

– Вроде он.

– Ходу. Нам бы выспаться. Прошлая ночь выдалась муторной. Хотя, кому-то пришлось ещё хуже. Боюсь, те трое, что жить остались, пожалеют. Пахарь Нахолмянский нынче зол.

В едальной сидел всякий люд и среди прочих ватага оттниров, человек десять за столами, да и столы-то примечательные – ешь, пей, бей посуду, да только не опрокинешь. Несколько досок сбиты в длинный щит, привязаны к потолку длинными, трехсоставными коленчатыми цепами, вроде пахарских. Колена толстенные, едва пальцами обхватишь, зато спьяну не сломаешь и разрубишь не враз. Городишко приморский, мореходов в любой день – как солёной рыбы в бочке, они и есть: свои, бояны, оттниры, полуденники, все гудят, друг на друга поглядывают, оценивают. Оттниры к чему-то готовились, сгрудились, перешептываются, косят в дальний угол, где вольготно разместились полуденники, а те смотрели кругом с чувством нескрываемого превосходства. Стюжень и Безрод, войдя переглянулись.

– Кажется, что-то пропустили, – старик улыбнулся.

– Вон гусляр отдувается, брагу хлещет. Видно, дал жару, – Сивый кивнул на один из столов, где сидели полуденники, как всегда в чёрном, ровно стая воронов.

Кто-то из чёрных мореходов жадно сушил расписной кувшин, в другой руке держа полуденные гусли.

– Иные мечами машутся, – верховный усмехнулся, многозначительно покосился на Безрода, – иные струнами бьются.

– Лишь бы не поснимали и душить не начали дружку друг, – Сивый хмыкнул. – Иные, страшно сказать, струны к палке прилаживают! Лук называется!

– Ты гляди, что в мире делается! – старик, сомкнув брови, покачал головой.

Рыжий, жилистый готбирн, хищно прикусывая ус и с вызовом поглядывая на полуденников, настраивал гусли: там подкрутит, здесь ослабит, время от времени щипал струны и, закатив глаза, слушал. Наконец кивнул, готово.

– Давно бьются? – спросил Стюжень хозяина, едва тот отвел боянов в уголок.

– Пятый день, – толстяк лучился довольством, ровно пирог маслом. – Одни уходят, приходят другие, друг дружку следующим передают, ровно наследство. Кто начал уже и не помню. А чего, гусли есть в каждой ватаге!

– Пятый день? – переспросил Безрод, переглядываясь с верховным.

– Ага. Приходят, затравливаются, горланят песни, какие знают, уходят.

– А за что бьются-то? Что победителю?

– Так ведь нет победителя, – хозяин самолично разлил брагу по чашам, – битва гусляров не окончена, поединщики всё время добавляются. Но время от времени, если какая песня люду нравится, гусляр самолично лезет под потолок и ножом царапает название.

Показал пальцем под самый потолок едальной, где на стене над самым очагом одно пониже другого свежим резом белели три названия: первое писано по-хизански, другое по-млечски, третье по-боянски.

– А что оттниры? Не нравится люду?

– А чему там нравиться? – хозяин презрительно скривился. – Каркают, ровно вороны, ухо не цепляет никак.

Готбирн поднялся с лавки, оглядел едальную, в каждый угол сделал знак: «Дай тишину». Постепенно гул стих, даже стук ножей о блюда исчез.

– Давай, рыжий, жарь! – подначивали гусляра млечи.

Оттнир оказался не просто высоким – просто-таки долговязым, овраги на щеках не могла скрыть даже кустистая борода, под рыжей щёткой на шее туда-сюда ходило горло, острое, словно кончик меча, гусляр привычно для мореходов щурился, и где-то глубоко в глазницах катались две морские капли, синие, как мелководье в погожий день.

– Я знаю, почему там, – указал под потолок, – до сих пор нет ни одной песни оттниров. Ваше ухо устроено по-другому, не так как наше. Ухо оттнира напрямую соединено с сердцем, и когда из-под пальцев сказителя вылетает звук, он, будто стрела, попадает прямо в душу.

– А наше ухо? – гоготнул с места кто-то из млечей.

– А из вашего уха ведёт разбитая дорожка, косая, кривая, извилистая, и честное слово, не уверен, что ведёт она к сердцу.

– А куда? – не унимался тот же млеч.

– Тебе виднее, – усмехнулся готбирн, – Не ты ли сегодня постоянно в задок бегаешь?

Вся едальная, даже молчаливые и строгие, как вороны, полуденники, грянула хохотом в едином порыве, висячие столы заходили, ровно подвесные мостки – люд на столах просто лежал, сотрясаясь в корчах.

– Но в кои веки, оттнир уйдёт по извилистой дорожке. Посмотрим, куда ведёт ваше ухо, и можно ли завалить тот ход, в который попадают и исчезают красивые гусельные переборы.

Полуденные «вороны» уважительно зацокали, и об устройстве их ушей с известной толикой правды одно можно было сказать определённо: как там с гусельными переборами, ещё поглядеть, но по крайней мере красивое слово, пусть даже с помощью переводчика, через ухо попадает прямо в душу.

– Я – Кестур, сказитель из унда Далльса, равно хорошо владею мечом и гуслями, а в особо удачные дни, говорят, повелеваю даже душами. Кое-кто, в том числе наш уважаемый гостеприимец, – оттнир насмешливо отвесил легкий поклон хозяину, – полагает песни Полуночи грубыми и лишёнными красоты, а сказителей горлопанами, дерущими глотки. Намереваюсь вдребезги разбить ваше предубеждение.

Поперву хозяин даже не понял, что Кестур обращается к нему – самозабвенно резал мясо для Безрода и Стюженя – и лишь когда Сивый постучал толстяка по руке и кивнул себе за спину, владелец «Подвесного моста» поднял глаза и обомлел. Вся едальная смотрела на него, кто-то осуждающе, но большинство с одобрением, а млечи так вообще подмигивали и вполголоса роняли: «Правильно! Горлопаны и есть!»

– Петь о любви я вам не буду, достаточно об этом пели в эти дни. О боевом духе тоже не стану, воспевать ратный дух оттнира нет нужды, он хорошо известен и на запад отсюда и на восток.

– А что осталось-то? – крикнули былинеи откуда-то с противоположного угла едальной.

– Про судьбу сыграю, – гусляр просто пожал плечами, – и о том, каким порою замысловатым бывает жизненный путь, предначертанный богами. Ну что, поднять парус, отдать конец?

Постоялый двор замер от угла, до угла, от стены до стены, стал слышен даже треск дров в очаге. Кестур дал знак, готбирны мигом сгребли посуду на концы стола, освободив середину, рыжий вскочил на самый стол, ровно на палубу, а товарищи, взявшись за торцы, принялись легонько его раскачивать. Сказитель, привычно и легко играя ногами, ровно на всамделишном граппре, бросил «за борт» первые струнные переборы. Морской Хозяин жаден до таких подношений, в его стране не играют и не поют, там царит вечная тишина, и пусть забортный шторм теперь – это всего лишь бражные волны в чарках, зато гусли самые настоящие.

Вы, млечи, бояны, былинеи, полуденники, позакрывайте рты, резких гортанных выкриков, как обычно у оттниров, не будет. Готбирн с усмешкой огляделся. Он будто не гусельные переливы горстями кругом рассыпал, а стрелы, а уж по тому, как безразмерно широки сделались глаза у всех в едальной, ухо таки напрямую увязано с душой, а струна в кои веки бьёт смертоноснее тетивы. И голос Кестуров льётся легко и безнатужно, ровно глотка оттнира широка, чисто излив крынки, не бьётся пузырек воздуха в узком горлышке кувшина, не корёжит песню. А что трепещет голос – так это в груди песняра душа реет, совсем как намачтовый прапор, на ветру хлопает. И будто не песню слушаешь, а по волнам несёшься, вверх-вниз-вверх-вниз, с каждым падением аж внутри всё поджимается. И такой же точно прапор Кестур нашёл внутри у каждого, дыханием волнует, хлоп-хлоп, и после каждого хлопка шерсть по всему телу дыбом встаёт, и знобливо делается, хоть к огню подсаживайся.

– В один из хмурых дней закроют тучи грозовые солнце,

Полночный ветер хищной птицей встанет на крыло,

Прощальный теплый луч найдет меж туч прозрачное оконце,

И мы с тобой лишь вспомним оба, как это – «светло».

А помнишь, как бессчётные стада овец, входя в долину,

Подлесок заливали, точно половодная, шумливая река,

Но в утро то злосчастное зелёную, уютную теснину,

Чужие кровью залили, не дрогнула захватчиков рука.

Сдержи-ка слезы, дорогая мама, ты не плачь, жена,

Отец, мечи остры, звенят и сами тянутся к рукам,

Враг беспощаден, катит как безбрежная холодная волна,

Но ведь и мы не глина, без главы не плачь по волосам.

Мечом стращает первый, хищною секирою – второй,

А у тебя и то, и это, и взбелёные от бешенства глаза,

Свои привычны, знают – даже рядышком не стой,

А те, напротив, дураки, уставились, но… тают голоса,

– Скукотища, – зевнул Безрод, – Пойдём городишко осмотрим?

Ску… Скукотища? Верховный с трудом оторвал взгляд от Кестура, хотя ухо поди, оторви. У гусляра будто не струны, а толстенная верёвка с якорем, в ухо забросил, к себе привязал, и тянет… тянет, и голова сама собой поворачивается… поворачивается. Безрод усмехаясь, кивнул в сторону выхода. Старик лишь кулачище поднял, погрозил.

– Сиди уж. И молчи. За умного сойдёшь. И ради всего, не вздумай ввязываться в эту драку на гуслях. Чем незаметнее уйдём, тем лучше.

Сивый равнодушно пожал плечами, отвернулся, нашёл что-то интересное слева. Гулящая девка, сидя на коленях у поддатого млеча, стреляла глазами по сторонам, подыскивая более трезвого, более щедрого и более статного. Нашла глазами Безрода, уже было привычно потянула губы в улыбку, да осеклась, вцепилась в млеча, спрятала лицо за лохмы выпивохи, торчащие во все стороны, ровно шапка одуванчика.

Когда закончится – не знаю кто поляжет: мы или чужие,

Быть может, сам вернёшься, может быть, положат по дворе,

Глаза белёные открыв, любимой не узнаешь косы золотые,

Беспамятен лежишь весь день… и ночь… вернёшься на заре,

Такое было и не раз, не раз ещё с тобою, может быть, случится,

Как выбелит глаза – хватай, отец, жену и маму, уходите за леса.

Потом не вспомню, что творил… В чей дом костлявая стучится?

И вновь без памяти лежать, и мне не слышать ваши голоса…

И всякий раз, как минут день… и ночь… и снова белый день,

Ты синими бездонными глазами смотришь на отца,

«Что это было?» спросишь – от тебя осталась только тень,

«То ветер прилетал с полуночи, – ответит, – здесь была гроза».

Пригладит вихры мама, чмокнет в лоб: «Сынок держись!»

«Полночный ветер тут гулял», – кивнут, опасливо друзья,

Любимая плечо погладит: «Ветер заполошный! Не казнись!»

И в ухо ветер-полуночник пропоёт: «Всё правда, это снова я!»

Песняр умолк, а Стюжень готов был клясться чем угодно, что ещё долго в голове гуляло эхо, такое же чистое и полновесное, как голос гусляра. Готбирны и сами слегка потерялись, песни уже нет, но ты гляди стоят, качают, тихонько скрипят петли под потолком. А когда воздух пошёл в лёгкие, и мореходы задышали, Стюжень, упреждая шум и крики, выбрался из-за стола на середину едальной. Хлопками в ладони приковал к себе внимание, огляделся по сторонам и пальцем, по-одному подозвал к себе четверых здоровяков: двоих млечей, былинея и хизанца. Те, недоумевая и оглядываясь на своих, подошли. Что за старик-исполин, что он задумал?

– Щит! – коротко потребовал верховный, и кто-то из готбирнов с улыбкой сунул расписной щит старику в руку.

– Ещё детям расскажете, что на руках носили повелителя душ, – зычно, на весь постоялый двор объявил Стюжень, а когда в углу былинеев раздался глухой гул, то ли ворчливый, то ли завистливый, подпустил в голос грома. – Или у кого-то ухо и душа на самом деле живут поврозь? Ты, конопатый рот прикрой. Сглотни. Уже можно.

Рыжий былиней с веснушками по всему лицу будто очнулся, подобрал челюсть, смущенно улыбнулся, почесал загривок. Вот ещё, поврозь! Слушали так, аж дышать забыли, и вот только-только успокоился прапорок внутри, последний раз хлопнул и опал, как парус на безветрии.

– Не растаете, – Стюжень, усмехнувшись, расставил четверку попарно: двое впереди, двое сзади, на внутреннее плечо каждому положил щит, и ладонью шириной с заступ для пробы звучно хлопнул по умбону. – Я бы сам встал, да боюсь перекосит.

Один из четверых не ожидал подвоха, и когда старик хлопнул по щиту, аж присел. Ровно баранью тушу вверх подбросили, и та на щит шмя-я-я-к! Даже колени подогнулись.

– Чарки у всех полны? – верховный оглядел едальную. – У кого пусто, плещи до края!

Люд в едальной весело друг с другом переглядывался. До этих пор незнакомые, мореходы на какой-то миг почувствовали себя одной дружиной-ундом-беркясом-ватажкой, которую ведёт здоровенный седобородый старик, и все до единого голову отдали бы на отрез, что старик не на лавке высидел свою седину и громогласный голос. Даже всамделишные вожаки дружин, улыбаясь, кивали. Пусть старик верховодит пирушкой. Он всё делает правильно.

Безрод поднёс полную чарку Стюженю, и верховный поднял расписную посудину над головой, повернувшись к гусляру.

– Парень, если раньше от уха к сердцу и петляла извилистая дорожка, ты спрямил все углы, а тропинку вытянул в струну. Если это так, и все согласны, дайте мне громовое троекратное ура!

– Ура! Ура! Ура!

– Ура! Ура! Ура!

Немного подзадержались хизанцы, пока им переводили.

– Хака! Хака! Хака!

Рёв под крышей едальной стоял такой, что с улицы ввалилась стража: глаза широки, рты раззявлены, за мечи да копья держатся так, аж костяшки побелели, в дверях друг друга подпирают. Думали разнимать, да растаскивать, зачинщиков волочь в тёмную, а тут вон что творится!

– Ещё раз!

– Ура! Ура! Ура!

– Хака! Хака! Хака!

– Давай парень! Твоя звезда взошла!

Кестур прямо со стола ступил на щит, и хоть шли четверо вразнобой, гусляр «плясал» на щите как истый мореход в шторм. Готбирн попросил приподнять задний полукруг щита и не дойти до стены пару шагов.

– Парни, умри но стой! Кто сколько браги выпил, держи внутри, не показывай! – Стюжень подошёл пятым, упёрся ручищей в приподнятый край щита.

– Прежние с лестницы залезали, – тревожно бросил хозяин Безроду.

– Ага, опасно, – буркнул Сивый, усмехаясь, – брус в саже. Скользкий.

А когда щитовые изготовились, уперлись в пол, ровно корни пустили, и подались вперёд, готбирн с полушага мощно оттолкнулся, пролетел всё, что не дошли до стены, и встал на четырёхугольный тёсаный брус-полку, бежавший по всем стенам. Таких брусьев по стенам шло три, в рост человека друг над другом, каждый в пару ладоней шириной, если вовремя выкрутить стопы, встанешь аккурат. На один брус гусляр вспрыгнул ногами – стопы выкрутил удачно, за другой, чуть выше головы, хотел ухватиться руками, но вместо крепкого клещевого хвата из-под пальцев предательски полетели крупные, пушистые хлопья скользкой сажи. Готбирн падал медленно и красиво: вот его изначальным рывком швыряет в стену, вот ладони ложатся на брус, вот стена отбрасывает гусляра назад, а вот верхний брус предательски сбрасывает с себя пальцы человека. Оттнир заваливается назад, пытается уцепиться за воздух, но как уцепиться за воздух, если весь его в одном порыве-вдохе выпили бражники в едальной, и даже стражники отхлебнули, вон рты раззявили? И всё же выхлебали не весь воздух – а как иначе просвистел бы нож, ведь клинок, наглухо вогнанный в нужном месте в нужное время, будет понадёжнее воздуха? Гусляра ещё только отбрасывало от стены, когда точно под левую ладонь певуна по самую рукоять гудко вошёл засапожник. Почти не было гула – играть нечему, лезвие полностью сидело в бревне: лишь короткий низкий звон, которым спела рукоять, разлетелся по умолкшей едальной.

Кестур повис: вытянутой рукой оттнир держался за рукоять ножа, стоя на нижнем брусе, выпрямился, ровно мачта, на которой совсем недавно ветер рвал прапор-душу. К слову, выдохом облегчения мореходов тот прапорок вновь ожил. Гусляр выкрутил шею, оглянулся, не зная, кого благодарить, широко и белозубо улыбнулся всем и потащил себя на нож. Встал ровно, тщательно вычистил от сажи полку бруса, подтянулся обеими руками, и когда «вырос» головой над полкой, просто ухватился за обрывок верёвки,переброшенной через кольцо под потолком, а вторым концом закрепленной у пола.

– Вихрастика в корзине поднимали. Ну, там сажу снять, протереть, – хозяин виновато поскрёб загривок, а на холодный, немигающий взгляд Безрода пообещал, – Заменю, вот завтра же заменю верёвку!

Кестур, стоя на второй полке и держась за вычищенную третью, уже царапал ножом «Ветер с Полуночи» прямо под боянским «Чёрные лебеди». В едальной вновь застучали чарки и весело загомонили едоки и выпивохи, а Безрод упорно не отвечал на взгляды тех нескольких мореходов, что видели спасительный бросок ножа. Стол Безрода и Стюженя местополагался в углу, почитай в самом конце едальной палаты, у стены противоположной той, на которой гусляр резал название песни, и видели молниеносный высверк лезвия лишь немногие, да и то краем глаза. А это шагов двадцать – двадцать пять, как ни крути.

– Парень… да ты, с повязкой на лице, – не первой молодости оттнир, судя по завязкам на рубахе трюд, такой же пепельноголовый, как сам Безрод, встал перед Сивым. – Не жизнь, конечно, но уж гордость гусляру ты точно спас.

Безрод растянул губы. Для улыбки узковато, для ухмылки широко, ни два, ни полтора. За трюдом один за другим подходили остальные – млечи, хизанцы, готбирны – и скоро угловой стол Безрода и Стюженя даже самый высокий и глазастый стражник не разглядел бы от входной двери за толпой, густой и плотной, как заросли ореха.