Текст книги "Ледобой. Зов (СИ)"

Автор книги: Азамат Козаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

А ещё отрока нашли, Слагая. Принесли сюда, положили в снег перед завалом брёвен. Ни единой раны, ни свежего пореза, ни синяка – только давнишние, спелые – просто лежит мальчишка мёртвый и не встаёт. И никто ничего понять не может. Как помер? За что? И вроде не били, но счёт за эту смерть всё равно княжеским прилетит.

– Ну держись, подонок!

Конный отряд с десяток верховых въехал на двор, предводитель донельзя похожий на Косоворота, но помоложе и стройнее, с бородой покороче, спешившись, бросился к толпе у ледника.

– Отец, да что тут с вами? Что стряслось?

Косоворот одной рукой притянул сына к себе, обнял и шепнул в самое ухо:

– Ты даже представить себе не можешь, насколько охота – правильное дело! Особенно многодневная.

– Отец, что…

– Потом, всё потом.

– А тут это… к нам гости. На границе встретил. Вроде важные птицы. Может по торговым делам? Мне не сказали.

– Что за ряженые? – Косоворот с неохотой отвернулся от ледника.

Трое верховых шагом подъехали ближе. Загорелые, глаза чёрные, в темных одеждах, под сёдлами вороные, справа неброская, но добротная. Спешились.

– Наш повелитель желает владетелю этих земель постичь всё значение противоположностей, одной из которых будет долгая и насыщенная жизнь, а второй – скорейшая гибели его недругов, и прислал нас с делом необыкновенной важности, – усмехнулся старший из троих, чью бороду, некогда вороную, время проредило сединой.

– Смерть врагам очень кстати, – буркнул Косоворт, баюкая правую руку – от неловкого движения прострелило. – И кто ваш повелитель?

– Твой добрый сосед, – зловеще улыбнулся старший, – светлый правитель благословенного народа и щедрых земель.

– Ещё один светонос, – скривившись, под нос буркнул Косоворот, – Эй, Бобрик, сведи этих в гостевой терем. Все разговоры вечером.

И едва послов увели, добавил: «Вот только кровь замоют в едальной».

Глава 3

– Чего мы здесь? – шепнул Кукиш и пихнул Косоворота в бок. – Глухомань глухоманью! Может, ну его? Дёрнем отсюда, пока не поздно!

– Не пыли! – пузан огляделся: остальные спешивались и так же недоумённо оглядывались. – Всё образуется. В кои веки на твою мельницу воду льют.

– А что в дебри забрались непролазные, – согласно кивнул Головач, спешиваясь, – так и посторонних глаз меньше!

– И без того толпой сюда сходились, – буркнул Длинноус. – Не подметил бы кто, да не доложил кому не след!

– Ещё поглядеть на то, что дружины где-то там кучкуются, – Прихват закрутил шеей туда-сюда, и немедленно на всю поляну раздался хруст. – Так и вовсе получится, будто с прапорами да с горнами по всей Боянщине проехались!

– Не знаю, как твои, – буркнул Лукомор, – а я своим наказал схорониться, да не отсвечивать!

– Ваши лысые бошки сверкают так, что в Сторожище отблеск ловят, – гоготнул Званец и показал на Косоворота с Лукомором.

– А ещё этот явится с хвостом, – Прихват махнул куда-то в сторону, – А того хвоста будет целый перестрел, да все оружные и морды нездешние. Слепым будешь, всё равно увидишь!

– Не будет длинного хвоста, – из чащи на поляну неспешным шагом выехали четверо и среди них давешний посланник, недавний косоворотов гость. – Уверяю, почтенные бояре, опасаться нечего.

– Баба там что ли? – щурясь, буркнул Прихват Званцу.

– Похоже, – мотнул тот головой.

– Ты гляди, все в клобуках, – бросил Кукиш уголком губ. – Лиц не видать. А может под тканиной он матюками меня кроет?

Один из всадников выехал вперёд, и неспешным конским шагом ушёл вокруг толпишки бояр. Косоворот, едва глаза на верхового перевёл, будто в муравейник лицо сунул, рожа сразу зачесалась, совсем как если бы мураши в бороде запутались. Клобучная тень лицо пришлого спрятала, только и видны белёсые пятна, и вроде угадываешь по очертаниям нос, лоб, скулы, но лишь потому, что знаешь – у любого есть нос, лоб и скулы. Ещё людям глаза дадены, но у этого они странные – в полутьме белеет нечто ещё более светлое, чем нос и скулы, даже малость в голубизну отдает и отчего-то чесаться хочется, ровно комарье облепило да крови насосалось. Прихват глазами провожал верхового, когда тот по правой стороне уехал за спину, покосился назад, обменялся непонимающим взглядом со Смекалом. Тот морщился, беспокойно дёргал плечами и беспрестанно щипал себя за ухо. Когда верховой вкруг обошёл всех и вернулся на место с другой стороны, он кивнул своим. Четвёртый незнакомец – не посланник, не баба, не голубоглазый – спешился, подошёл почему-то к Косовороту и без единого слова встал в паре шагов и не просто встал, а замер, чисто истукан. Черный клобук стоит, и Косоворот стоит да рожу скребет, словно в паутину вляпался, а чешется просто невыносимо. Наконец, гость медленным движением совлек замотку, а до того как скинул, оттуда, из неподвижной тени донёсся звук, будто хмыкнули. Косоворот, медленно отвернув шею в сторону, с вызовом сплюнул, а Кукиш, стоявший рядом, обоих глазами пожирал: вот Косоворот откручивает голову, а взглядом в незнакомца уцепился, не оторвёшь, а тот глядит, и уголки губ медленно ползут вверх, а за то, что взгляды не высекают искры, как мечи, только и благодарить богов непрестанно. Этот смотрит пронзительно, глаза тёмные, борода смоляная, шея толстенная, но в какое-то мгновение будто смазалось видимое, и перед глазами мурахи разлетались и цветные круги поплыли, ровно от камня по воде. И ведь не у одного-двоих – у всех.

– Двенадцать?

– Это он? – Косоворот не ответил, только отвернул голову налево и с дерзкой ухмылкой спросил у Кукиша.

– Да вроде он, – Кукиш проморгался и руками разогнал мурашек, что «роились» перед глазами. – Я ж говорю – только разок его и видел. Понимаешь, на какую-то свадьбу у них попал, а тут этого принесло.

– А? Ты что-то спросил? – Косоворот, издевательски улыбаясь, вернул взгляд на чернявого.

– Я спросил, вас всего двенадцать?

– Нас будет столько, сколько захотим! А считать по головам будешь своих овец. Не дома, чай! Понял?

– Понял.

– Ты вообще кто такой? Ты что там себе навоображал? На чужом горбу в полный амбар вздумал заехать? Ты меня, ровно тягловую лошадь, решил в свою упряжку пристегнуть?

Чернобородый молча оглядывал боярскую вольницу, одного за одним, по очереди. Каждого нашёл глазами.

– Мы когда поняли, чего ты удумал, чуть со скамей не рухнули! – вперёд протолкался Длинноус. – Клобук больше вообще не снимай! Башку тебе напекло, видать! Нет, оно дело хорошее, но ты, парень, берега попутал! Не по-твоему будет, а по-нашему! Это наша земля, и принадлежит она нам!

– И делать будем так, как мы скажем – мрачно буркнул Смекал.

– И сливки соберём мы, – Кукиш жалостливо скривил губы. Туговатенький на голову, видать.

– Ещё поглядеть, что ты за птица, – Прихват вынул нож и подбросил в ладони.

– Припёрся в чужую сторону, дверь с ноги распахиваешь! Не боишься что ли? – низко громыхнул Лукомор.

– Вас всего ничего, ты сам четвёртый, – Косоворот шагнул вперёд, и едва не раньше вперёд выехала его челюсть. – Не боишься?

– До двадцати не сосчитаем, сопли кровавые по траве размажешь, – Длинноус сделал шаг вперёд и встал рядом с Косоворотом. – Впредь наука будет! Хозяев на задний двор загнать даже думать не моги! Понял?

Мрачный Лукомор молча потащил рукава на локти, Прихват медленно, издевательски улыбаясь, полез вон из верховки, сначала правый рукав, потом левый.

– Дурень, ты думал что четверых достанет? – Кукиш, ехидно улыбаясь, плюнул Чёрному Клобуку под ноги.

Гость сдал на шаг и согласно кивнул.

– Одно знаю. Страха на этой поляне будет столько, что седмицу потом спать не даст.

– Понимает кошка, чьё мясо съела, – Косоворот, улыбаясь мотнул головой на гостя. – Нет уж. Сначала юшка из носу, потом разговоры. Хозяева в трапезной едят – гости во дворе ждут, пока не позовут. И упаси тебя боги зыркнуть лишний раз без спросу.

– Да в башке держи, что сказать хотел, – хохотнул Званец. – Наземь рухнешь, мысли не растеряй.

А когда Косоворот, Длинноус и Лукомор разом, будто по неслышному приказу рванули вперёд, Чернобородый резко выпростал руку, набычился и молча да медленно повёл десницу вниз. Званец не видел лиц, но первые трое завыли так, будто им кишки наружу по живому тянут. Кукиш ничего не понял, вот только что трое, которым на дороге просто не становись, на колени рухнули и заблажили, чисто младенцы. Там и сам рухнул наземь, а спросил бы кто, да мог бы сам говорить, а не просто глотать воздух ртом, только и просипел бы: «Худо мне. Корёжит, будто кочергу раскалённую в брюхо засунули и давай накручивать требуху вместе с костями!»

Бояре катались по земле, все двенадцать, их курочило, ровно гусениц на противне, поди сами детьми частенько баловались, только не получается выгнуться, как гусеница – вот-вот хребет треснет. Хребет треснет, а тебя крутят в разные стороны, ровно белье баба выжимает – бошку вправо, ноги влево! Потом наоборот, ноги вправо, бошку влево. Стучишь собой землю, будто ямку приминаешь, а как примнёшь, туда бескостный и ляжешь… мягенький… безвольненький…

– Твою-ю-ю-ю-ю ма-а-а-а… – Косоворота замкнуло, он тряс головой, чуть язык не откусил, казалось что нет больше терпежу, вот прямо сейчас распадется плоть и наружу полезут кости, только на это лучше не смотреть, потому как будут кости скручены в бараний рог.

Лукомору был уверен, что глаза давно лопнули, а тот жар на лице – это ошмётки и кровь. Горячая, ровно кипяток. Будто швырнули тебя на пузо, наступили сапогом на спину, рассекли шеяку аж вдоль спины, и ну давай тащить хребет наружу, ещё и дёргают, аж в рёбра отдается – не лезет чего-то. Уцепился за что-то видать.

Длинноус пучил глаза, лежа на спине, но ничего не видел – какие-то пятна перед глазами цветут, а в ушах кто-то ревмя ревёт, и будто привязали тебя за руки-ноги к лошадям и ну давай нахлестывать. Те игогочут, на дыбки встают, а из тебя, мать твою, жилы тянутся, и как будто сам это видишь – вот сейчас рука оторвётся и какие-то нитки повиснут. Сначала красные, а потом, когда стечёт с них кровь, уже и белёсые, грязновато-серые.

И ведь что интересно, когда всё заканчивается, ты этого даже не понимаешь – ещё несколько мгновений нутро корчуют, будто пни под корень, и боль опадает неспешно, слишком неспешно, словно коня, пущенного жесточайшим намётом, замедляют по шажочку, не сразу. А боль знает твоё тело так, как никто другой, и оказывается у тебя внутри есть потайные схроны, пустые, как змеиные щели в горах, она туда и заползает, ровно гадюка. Медленно, не сразу, не вся, ещё и хвостом на прощание елозит, а у тебя от того хвоста остаточки в пузе трепещут, аж гортань изо рта криком лезет.

– Ну, ну, – Черный Клобук присел у Косоворота, потрепал здоровяка по щеке. – Такой большой мальчишка, а притворяешься! Нехорошо. Подъём!

– Страха на этой поляне будет столько… – Длинноус кое-как подсобрался на коленях воедино только от слюны на губах избавиться на получалось – вытянулась ниткой аж до травы, а руки не слушаются. – Что седмицу потом спать не даст.

– Молодец, запомнил, – Чёрная Борода рывком вздёрнул его на ноги, только боярин даже мгновения стоймя не удержался – через хребтину так прострелило, аж глаза на лоб полезли от резкой боли – и рухнул обратно наземь.

Гость заливисто рассмеялся.

– Подъём, лежебоки, – он пнул носком сапога двоих-троих. – Гости во дворе на коленях молят впустить их в дом. Пустите?

– Попробуй не впусти, – сипнул малиновый Кукиш. – Сами ворвутся.

– И по сторонам не коси, – Чёрный усмехнулся, – не придут, не помогут.

– Ты их… того? – булькнул Званец, белый, ровно всю кровь из него выпустили да вдобавок лицо чуть подправили – и не узн а ешь с первого раза. Как будто другой человек.

– Делать мне больше нечего, – гость присел около Смекала, накрутил на палец его длинный вихор и принялся забавляться, ровно малолеток – вытянет за волосы голову вверх, бросит, поднимет-бросит. – Дел впереди невпроворот, а мы людьми разбрасываемся. Встаём, встаём, малышня. Словечко мне скажете. Заветное…

Обратно ехали молча. Ни словом не перебросились, ровно языки отсохли. А может и отсохли, в рот что ли проверять полезешь. Крутило так, что никто не удивился бы. Да и чего болтать? Уже наболтались. Всё сказали, что хотели. И что не хотели, тоже сказали. И мрачны были, словно грозовое небо. Все двенадцать.

Глава 4

Когда боги завешивают сущий свет молочно-белым парк о м, поди разберись как близко полдень, особенно если встал ты недавно, зябко, но с удовольствием потягиваешься и кряхтишь с потягушек так, что хрустит направо и налево, моречники шарахаются. Кто ещё спит, поднимайся лежебока.

– Выспался, Тычок?

– Кабы ещё приплачивал кто, – борода встопорщена, шапка сползла на ухо, щёку рассекла сонная морщина. Хитрец соловым взглядом окинул каждого на Улльге, ровно в душу заглянул, а вдруг посеребрит ладошку не один, так другой? – Я во сне страсть какие завлекательные штуки вижу.

– Про меня что видел? – от кормила крикнул Гюст и тряхнул корабль. Умеют оттниры так сыграть кормилом, что в коленях подломишься. Туда дёрнет, обратно, всех дел на один вдох, а на возвратном нырке ладья бортом аккурат и ловит набегающую волну, и если мягчит ещё колени сонное послевкусие, рухнешь на палубу под всеобщий гогот. Как пить дать, рухнешь. Ага, и шапка с головы вон.

– Ты мне эти шутки брось! – заверещал старик, елозя на верховке – встать пытался, – куль на ногах, колобок в портах!

– Какой куль? – Рядяша аккуратно поднял старика на ноги. Давился смехом, но держался. Не спугнуть бы. Ещё не все рассказал.

– А такой! – егоз разорялся, тряс пальцем. На всякий случай отошел к борту, – Круглый! Полтора шага в длину, полтора в ширину. Вот раскормит тебя Жичиха, станешь кататься по палубе, ровно шар тряпичный. Ручки на пузе не сведешь, в причинное место не попадешь, а покатишься – поймаешь корешком первую же дырку! Помяни мое слово, безрук недоделанный! Надорвем тогда пузяки – растет елка, ни одной иголки, ручки-ножки, рукавички-сапожки…

Безрод сделал Рядяше знак, мол, уйми болтуна, неровен час кормщика потеряем, от смеха лопнет. Вон, повис на кормиле, ржёт как жеребец, багровый стал, того и гляди лопнут жилы. Здоровяк, сам еле сдерживаясь, прикрыл старику рот и смачно поцеловал в макушку. Немой Тычок под Рядяшиной лапой уморительно водил глазами и отплясывал бровями так, как иной ногами не отколёсывает. Казалось бы, уже привыкнуть должны, ан нет – будто в первый раз, полдружины со скамей попадала, остальные сидя гогочут.

– Сколько раз говорил, не сбивай дружину с ходу. Больше не возьму.

– Права не имеешь! Я в битве ранетый! – визгливо заблажил хитрец, рванул рубаху до бороды, показал шрам, – видал след? Мне Стюжень морские воздуся определил! Бойцу поправляться надо! Понял?

– Язык уж точно поправился.

– А хочешь знать, что ещё во сне видел? – Тычок мигом утихомирился.

Сивый прикрыл один глаз, лениво смерил болтуна полувзглядом.

– И что?

– Парни, ну-ка слух прикрой, ежели Верна прознает, укатает нашего воеводу под горочку и сапогов не оставит.

Безрод «поменял» глаз, усмехнулся, покачал головой – этот неисправим.

– Давай, неси чудеса.

– Видел бабу около тебя.

– Сам каждый день вижу.

– Ты дослушай. С правого боку стоит Верна, а с левого – другая. И смотрят обе так, что волю дай, сожрут с косточками.

– Красивая? – усмехнулся.

– М-м-м-м! – Тычок лишь промычал, восторженно закатив глаза. – Сама чернявая, титьки – во! В пояске – во! Бёдра – во!

– На себе не показывай, – под всеобщий смех гоготнул Рядяша.

– Ага, на тебе покажу, – старик было потянулся к обширным рядяшиным телесам, но бугай испуганно попятился и быстренько убежал на корму к Безроду и Гюсту.

Сивый, запрокинув голову, обреченно качал головой. Как людей с небес видят моречники? Идет по морю ладья, стоит на корме тщедушный дед, могучий вой бегает от него, как голозадый босяк от зубастой собаки, Неслухи заходятся хохотом так, что толстенная доска под ними скрипит и постанывает, а молочный туман болтает басовитый дружный рев. Всё как всегда. Мир стоит, жизнь продолжается.

– А про меня? Про нас? – отсмеявшись, Неслухи с пониманием переглянулись.

– Мальчик, мальчик, – старик в каждого ткнул пальцем, поискал глазами Воротка, нашел, – а тебя, ходок, женим вскорости.

– Что?

– Что слышал. И не пучь тут глаза у меня! Набегался, кобель, хватит. Ишь, хитрец. Парни страдают, а этому хоть бы что. Нет уж, страдать, так всем вместе! Правильно я говорю?

Еще никогда Вороток не получал удара так неожиданно, м о лодец обиженно косил по сторонам, с испугом в глазах оглядывал товарищей и, не веря ушам, слышал со всех сторон: «Правильно, Тычок. Пора».

– Молочко, оно, спору нет, послаще, но когда-то нужно на бражку переходить. Конечно, бражка горчит, но такова взрослая жизнь! – болтун уморительно разводил руками и смешно тряс головой.

– Еще! Давай дальше!

– Девочка… будешь ранен… ранен… волк порвет… ранен… ранен… мальчик…

– Никак войну старый пророчит? – Щёлк на корме покачал головой.

– Пророчит редко, да метко, – Рядяша озабоченно поскреб загривок.

– И ведь пока ни разу не ошибся, балабол, – Безрод все смотрел на парус, тряпкой висевший на мачте. Полное безветрие, хоть убейся.

– Странное ранение, – Гюст закусил ус, – никогда про такое не слышал. Раньше просто болтал. Теперь и болтает, и пророчит.

– Тихо! – крикнул вдруг Ледок, – тихо, сказал!

Вострослух поднялся со скамьи, покрутил головой. Безрод поднял руку, «суши вёсла, всем молчать». Ледок перешел на нос, постоял там, вдоль борта сошел на корму, мотнул головой, вернулся на нос.

– Вроде кричал кто-то.

– Как назло туман! – буркнул Рядяша. – Руку вытянешь, и ту не видно.

– И весло как будто плеснуло. Хотя, может, показалось.

Тычок было открыл рот, но Сивый даже слова не бросил, только бровями повел – «молчи, вражина». Журчало под остовом ладьи, кричали моречники, хлюпали волны в борта, скрипело дерево, и в этой тишине кто-то на носу отпустил на волю исполинские ветры. Парни аж напряглись, загоняя смех поглубже, Тычок, проветривая, затеребил порты, виновато пожал плечами «с кем не бывает». Ледок скривился, ровно кислятины хлебнул, ладонью разогнал под носом воздух, красноречиво покосился на болтуна.

– Туда, – наконец показал рукой.

Гюст еле заметно повернул кормило.

– Вёсла на воду… Три гребка… Товсь… Раз… два… три… Суши!

Улльга трижды прыгнул вперёд, трижды зарылся грудью в воду и свободно заскользил по водной глади, ровно жеребец без узды. Разок лениво хлопнул парус, и на мгновение туман раздернуло, будто дунул кто.

– Ага, стон. Перестрел, может меньше.

– Вёсла на воду… Пять гребков… Товсь… Раз… два… три… четыре… пять… Суши!

Ледок повернулся к корме, кивнул. Безрод, Рядяша, Щёлк перешли на нос.

– Кажется, слышу, – Сивый огладил бороду, – вёсла на воду… Пять гребков… Товсь…

Улльга шажками крался в туман, не раздавить бы везунка, если и впрямь кто-то бедствует впереди. Виделось не дальше одной длины, тут уж чем медленнее, тем вернее. И, наконец, Щёлк бросил:

– Вижу! Осьмушка вправо!

Нечто, точка, лишь немногим более тёмная, чем море, пятнела впереди в полутора ладейных длинах. Подошли ближе. Хлипкий плотец, и даже не плотец, а несколько дощатых обломков чудом держала вместе разномастная верёвка, связанная из нескольких обрывков. На плотике в очертаниях бессильного тела лежала груда мокрого, темного тряпья, и некто, ещё живой, бросал слабый стон в никуда, в туман.

С кормы свистнули. Безрод оглянулся. Гюст, сощурив глаза, высматривал нечто на линии дальнокрая. Так посмотрит, так посмотрит. Коротко крякнув, покачал головой. Сивый подошел.

– Что?

– Не пойму. Может быть, глаз врет. Туман. Вон там. Колышется, зараза, ровно ветром волнует, но ведь нет ветра!

– Да, ветра нет.

– То и странно.

Не отводя взгляда от завесы тумана, Сивый бросил парням:

– Заводи два весла.

Дабы не уйти вперёд, одним веслом подцепили плот, увлекли за собой, два весла, друг за другом завели под плотик, подняли и Ледок багром утянул верёвочный конец на ладью. Осторожно, под счёт мелкими протяжками по вёслам, будто по направляющим, подтащили плотец к борту, длиннорукий Рядяша сгреб в охапку куль тряпья, а Вороток и Щёлк рывком зашвырнули плотик на палубу.

Безрод перешёл на нос, развернул тряпьё. Резкий возглас удивления дружно избил воздух, парни мрачно переглянулись, кое-кто даже поискал глазами Тычка. Длинный, толстенный жгут черных волос, перетянутый засоленной лентой, вызмеился по палубе, бледное лицо с синими губами обметали соляные разводы, соль белела в ушах, в носу спасёнки, под ногтями, кое-где в волосах. Нос прямой, длинный, одна серёжка на месте, другой нет, тонкий браслет, также усыпанный крупинками соли, заполз на локоть и застрял. Ступни, ладони девки от воды сморщило, изо рта потекло.

– Видать, нахлебалась, – Щёлк подал Безроду мех с водой.

– То чудо, что вусмерть не упилась, – Сивый ножом пошире разжал спасёнке зубы и влил в рот воды.

Заперхала, закашлялась. Всю её тряхнуло, побило о палубу, а потом ничего, заходило горло, пошла вода впрок.

– Тише, тише, лопнешь, – Сивый отнял мех, дал продышаться.

Дернулись веки, найдёнка в забытьи медленно приоткрыла глаза и тут же закрыла, зажмурилась. Соль защипала. Безрод плеснул чернявой на лицо, смыл соляные разводы, мокрой тряпицей протер глаза. Лежит, ровно бездыханная, молчит. Не шорхнется, не двинется.

– Разворачивай назад! – крикнул он Гюсту, – парни, за вёсла! Щелк, отбей меру.

– Вёсла в воду! – зычно рявкнул Щелк, – тоооовсь! Раз… два… три…

Гюст заложил круто вправо, Улльга рывками набирал ход. Сивый держал пальцы на сонной жиле чернявой, веки смежил, сам дышит вполраза, слушает, смотрит. Открыл глаза, сощурился, послушал дыхание, отошёл.

– Что, Безродушка?

Тычок тут как тут. За спиной стоял, советы давал: «Эх, тютя! Зажми нос и в губы, в губы дуй!», теперь за руку схватил, теребит.

– Жить будет, – Сивый мрачно кивнул.

– Но… – подсказал старик.

– Но недолго, если дышать ей не дашь.

– Безродушка, ты же знаешь, я страсть какой вдумчивый и сердобольный! Мне можешь сказать все!

Безрод какое-то время молча смотрел на нос ладьи. Всё странно этим днем. Туман пал из ниоткуда, не было и нате, получите. Спасёнка посреди безбрежных вод, будто само море родило, а ведь нет штормов дня три уж как.

– Сходи, помоги, – Безрод подтолкнул старика к носу, – ей серьёзный уход нужен.

– А сам что же?

– Бестолочь я, твои ведь слова, – Сивый спрятал ухмылку.

Просила Верна усы и бороду скоротить, видишь ли в рот ей лезут, да всё на потом откладывал. Пригодилось вот, не заметил старый усмешки.

– Эх, Безродушка, седой уже, а как дитё малое! Если тонет кто, так нужно первым делом дыхание вернуть!

– Иди, иди. Верни. Покажи как.

Старик бодро засеменил на нос, опустился у спасённой на колени, для верности ещё раз посмотрел на Безрода.

– Давай, – Сивый кивнул.

Улльга развернулся к дому, полетел махами-рывками, как на крыльях, даже парус-тряпка нет-нет слабо хлопал.

– Задушит, – едва сдерживая смех, шепнул Рядяша.

– Ты гляди, присосался так, что сам не дышит, – Щёлк восхищенно покачал головой.

– Ты сам дыши, не забывай, – бросил Тычку Безрод.

– Ох, Безродушка, тяжко возвращать человека в мир живых! – хитрец на мгновение оторвался от чернявой, отдышался и вновь прильнул к её губам.

– Всю облапал, пройдоха – Рядяша еле сдерживался: ссутулился, уткнулся Щелку в спину и беззвучно ржал, отчего того потряхивало, ровно в падучей.

– Он не сердце ей заводит, а титьки щупает, – Щёлк восхищенно топорщил брови и качал головой. Ну, старик, ну, шустрила.

Безрод ушел на корму, без единого слова сделал знак «Суши вёсла» и, приложив палец к губам, показал на нос. Смотри.

Миг-другой парни укладывали картинку в голове, вроде обычное дело, утопленница-дыхание-сердце, но стоило Тычку оторваться, вытереть губы руками, поднять голову, гребцы как один рухнули со скамей. И никто не удержал бы их сидя.

– По-моему нас на Скалистом слышно, – Безрод с ухмылкой покачал головой.

Всякое в жизни бывает. Если верить старику, грядёт кровавая заварушка, половину парней порвут злые мечи, кто-то, наверное, уйдёт в небесную дружину – Тычок явно не всё сказал и не про всех – но такие красоты нельзя таить и наслаждаться ими в одиночку. Это как втихомолку сласти точить. И если спросит Ратник за пиршественным столом, всё ли успели в жизни, всё ли увидели, что должны были, парни с широкой улыбкой ответят – да, теперь всё.

– А я думаю, чего это Гюст красный, на кормиле повис…

– Ну, держись, Тычок, всё расскажу бабке Ясне…

– Ты гляди, довольный, ровно бражки хлебнул…

– Стащите его с девки, не ровен час оприходует бедняжку…

– Ей это и нужно…

– Гля, ожила! Отойди от неё, чудовище, не дай боги концы отдаст…

Чернобровая вернулась в мир живых. То ли Тычково дыхание помогло, то ли Безродовы пальцы, но спасёнка проморгалась, раздышалась, рывком подобрала ноги и закашлялась. Захлопала глазами, спиной уползла, вжалась в борт, едва не заорала, да и закричала бы – просто дыхания не хватило, все растеряла в море. Едва совсем не отпустила последнее. Ещё бы не заорать: кругом бородачи, косматые, гривастые, глядят, будто сожрать хотят, один ржёт, другой гогочет, тот гогочет, этот ржёт.

Безрод подошёл, в паре шагов остановился, присел на корточки. Какое-то время игрались в гляделки – Сивый смотрел ей в лоб, спасёнка глазами шарила по лицу с рубцами, и правду говорят, что боги милосердны – всему предел положили. Распахнула бы глаза шире – растеряла. Укатились бы. Который вправо, который влево.

– Страшный?

Кивнула. И Сивый кивнул, знаю, страшный.

– Не трясись. Людоедов нет. Мы всё по ягодкам, грибочкам, – Безрод кивнул за спину, на парней. – Как звать?

Спасёнка молчала, всё катала взгляд с одного на другого. Рот раскрыт, и ничего, что тишина – она просто орёт не в голос. Нет его, голоса. Видать в море весь оставила. А то, что до смерти перепугана, это плохо. Если что, скажут потом: «Не в море сгинула – на людях скончалась». Тьфу ты!

– Дыши глубже, – Сивый показал, вдох-выдох, чернявая опасливо повторила. – Как звать?

Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Ассуна.

Безрод отвернулся, переглянулся с дружиной, глазами сделал: «Ого, а голосок-то приятный! И по-нашему разумеет».

– Ассуна… Ассуна… Что значит, не пойму.

– Рожденная Из Волн.

– Истинно Рожденная Из Волн, – согласился Щёлк. – Будто родилась второй раз.

– Что случилось?

– Люди с полуночи напали. Я с отцом плыла, он купец. Мы уходили и напоролись на подводную скалу. Корабль затонул.

– И полуночные люди оставили вас в покое? – Сивый наклонил голову, прищурил глаз, выглянул исподлобья.

– Нет. Пока не потонул корабль, унесли, что успели, людей убили.

– А ты…

– А я залезла под обломок и сидела в воде. Через щель все видела.

– Потом собрала обломки…

Кивнула.

– Потом собрала обломки, нашла верёвки и связала.

– Сколько тебя по волнам болтало?

– День… Два… не помню. Пить хочу.

Щелк протянул мех с водой.

– Ты не жадничай. Лопнешь.

Иногда всё человек слышит, всё понимает, да сделать ничего не может. Ассуна оторвалась от горлышка не раньше того, как мех опустел, положила руки на живот, сползла на бок, скорчилась от болей.

– Говорил же, не част и.

– Мы всей дружиной не отобрали бы тот мех, – Рядяша подобрал вощеный свиной желудок, теперь пустой.

– Из каких краев? – Сивый не сводил со спасёнки глаз.

Ассуна молчала, воевала с резями в животе.

– Вос… восток, – еле-еле промычала, – живот тянет.

– Руки убери, – Безрод сел рядом, ладони положил на её живот, – дыши, как я. Раз… два… раз… два…

Поначалу вовсе глаз не поднимала, потом порозовела, синева отступила с губ, и стали они просто бледными. И пока в себя приходила, уставилась на Безрода, как на призрака.

– Знаю, знаю, страшный, – усмехнулся, кивнул, – Ты уже говорила. Только не расспрашивай, всё равно не скажу.

Тычок и остальные, не занятые греблей, осенились обережным знамением. Слава богам, не помрёт, вон второе дыхание открылось, на «трезвую» голову разглядела спасителя, распробовала ясным, медовым глазом, второй раз испугалась. Верный признак, жить будет. Гюст кривился, поскорее бы Скалистый, да сбыть её вон с граппра, вон Улльга буянит, плохо слушается, рысачит, ровно жеребец необъезженный. Ещё немного на дыбки встанет.

– Тихо, тихо, мой мальчик, – оттнир погладил любимца по борту, – чем быстрее добежишь, тем быстрее она сойдёт на берег. Спокойно, спокойно…

– Гюст, – Сивый поднялся с колен, рукой показал на плотик, – встанем на Скалистом, огляди быстрым глазом.

Кормщик молча кивнул. Чего ж не поглядеть.

– Вороток, отдохни, дай весло.

Безрод нырнул на скамью, под весло, Вороток встал. Постоял у борта, пару раз скосил глаза на Ассуну. Ишь ты, заулыбалась. А зубы у неё… а зубы… Давеча купцы в Сторожище шли, на Скалистом пристали. Первый раз плыли, обознались. Думали, готово, пришли. Везли на торг жемчуга. Нет, конечно, жемчуг и раньше видел, да всё какой-то мелкий, неровный. Говорили – речной. А тут… крупный, ровный, сияет – ослепнешь. Болтали, из тёплых морей. Точно! Как те жемчуга зубы спасёнки. И улыбается так, что отвернуться неудобно, не бирюк ведь глухоманный. Вороток подошел.

– Храбрый воин, помоги мне встать. Прошу.

Протянула руку. Вороток замешкался. Тычок тут как тут, в бок толкает, ну же, дай лапу. Ну дал. Поднял. Зашатало её, чуть не упала, на грудь повалилась, обняла. Отстоялась, подняла голову, улыбнулась во все жемчужные зубы.

– Благодарю…

– Вороток я, – буркнул, – ты это… хочешь стоять, к борту встань. Всяко прочнее.

– С храбрыми воинами надежнее.

– На-ка. Хоть и тепло, мокрая вся. Укройся, – поднял с палубы верховку, накинул ей на плечи.

– А я Тычок, – старик тут как тут, лыбится в остатние зубы, сияет, как начищенный ковш, – это моя верховка!

– Благодарю тебя, почтенный старец.

Вороток, уж на что был настроен серьёзно, мало не уржался. Хоть бы на лицо глаза поднял, старый пень, всё на грудь таращится, титьки взглядом мерит. Вороток и сам глаза скосил. Да-а-а-а…

Щелк отбивал в бубен меру, Рядяша сел на скамью, Неслух уступил ему место, растянулся на верховке, задремал. Близко, близко уже Скалистый.