Текст книги "Ледобой. Зов (СИ)"

Автор книги: Азамат Козаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Глава 2

Шаг… ещё шаг… ещё шаг. Дорога в город широка, утоптана, но всей её широты не хватит, чтобы пройти ровно и не наткнуться на встречных-поперечных. Прохожих и проезжих, пеших и конных. И не мудрено – шатает и трясёт так, что даже конченный пропойца на смех поднимет, если увидит. Глаза завешивает кровавый туман, и вовсе не осталось на всем белом свете времени, даже крох его. Оно не идёт, не бежит, не течёт, а стоит на месте, шаги вовсе не приближают к Сторожищу, да их вовсе нет шагов этих – ноги просто месят воздух на месте, и стало быть сам застрял там, где есть только безвременье и не осталось никакой жизни и надежды.

– Мне бы в город, – едва не упал на чью-то повозку, проморгался, прогнал с глаз туманную пелену – какой-то пахарь везёт семью в Сторожище.

– Вот ещё! – косматый землепашец, заросший до самых глаз, отпихнул в сторону, а жена его, дородная коровушка ещё и плюнула, свесившись с повозки. – Нальются брагой с утра, а ты вози. Иди, иди, пыли дальше.

Поднимался долго, с роздыхом, хотя нет и не может быть роздыха у человека на последнем издыхании. Роздых, как приятственная волна, бегает по всему телу, силу ищёт, из закромов, из тайников вытаскивает, но если выскоблен до крупинки, вычерпан до капли, нет для тебя роздыху, сколько ни сиди на обочине.

– Мне бы в город…

– Мне бы в город…

– Мне бы в город…

Эта не начала с «пшёл вон», и честное слово, он даже сказать не смог бы, велика баба или нет, молода или не очень, он даже наверняка не сказал бы, что подошёл именно к бабе. Ну, стоит впереди кто-то – человек, наверное. Стоит около чего-то большого – повозка, по всему выходит.

– Эге, досталось же тебе! Ну-ка сел в повозку. Садись, говорю.

– Я… не… пьян…

– Да вижу. Мой смотрел так же, когда его подрезали. Я ваш подранковый взгляд ни с чем не спутаю. В Никуда смотрите, Никого видите. Ого! – будто бабочка на живот села, крылышками гладнула – хозяйка повозки отогнула верховку. – Кто тебя так?

– Беда идёт, – сидеть не смог, повалился на днище, щекой вмазался во что-то податливое под куском холста. Земля что ли? Глина? – Князь… должен… знать.

– Ага, так тебя и пустили в терем. Спокойно лежи, трогаю помалу. Нн-ну, пошла!

– Подвези к воротам… на дорогу вывали.

– Да что стряслось? Говори, пока душу не отпустил! Помрешь – возись потом с тобой. Так хоть знать, за что хлопочу.

– Беда идёт.

– Да что за беда? Война что ли? Опять?

– Бьют нас… как скотину.

– Да кто бьёт-то?

– Они, – только и выдохнул на последнем сознании, дальше всё… темнота.

– Да кто они? Эй, пахарь, не уходи, на меня гляди! Ну, Вишеня, опять вляпалась по самое горлышко!

Пока везла, всё назад оглядывалась, не помер бы. Вроде, держится, хотя на кочках да ямках голова подрезка мотыляется по горке глины, ровно шеяку ему сломали. Хотя нет, держится. Съездила за глиной, называется!

– Ну, положим, ход на княжий двор найти можно…

Откуда он? По узору на рубахе с полдень-востока. Да что там должно было случиться, чтобы мужик не самой первой молодости бросил семью, хозяйство, землю, заполучил копейную дыру в пузо и на последних жилах утянулся в Сторожище, искать правды у князя? Говорят же, если телегу не смажешь, не поедешь, этот, видать, подошвы себе кровью смазал, вон аж куда докатился. Вишеня нахмурилась, оглянулась. А вдруг на самом деле беда набедовалась? А ты умную из себя строишь, сидишь тут в повозке, решаешь, что стоит знать князю, а что нет.

– Ладно, лучше перебдеть, чем недобдеть, – Вишеня решительно тряхнула головой, поправила платок, поторопила вожжами кобылку. – Найдём лазейку на княжий двор, куда денутся! Небось помнят дружинные Вишеньку, Безродову подругу…

Малые ворота для пеших, немногих всадников и телег двое дружинных по знаку десятника раскатили створками вправо-влево. Не возиться же ради одной повозки с большими воротами, красивущими и тяжеленными!

– Где? – Перегуж и Отвада вышли из-за угла без броней и расшитых верховок, в простом, князь – так и вовсе в драной овчиной верховке с колуном. Дрова колол что ли?

– Вишеня привезла, – старый воевода кивнул на середину двора, куда с улицы втягивалась повозка, влекомая яблочной кобылкой. – Говорит, стряслось что-то.

Гончаровна остановила тележку, поклонилась, набрала воздуху в немалую грудь, и глядя куда-то поверх голов, в самое небо, выдохнула, ровно перед чарой крепкого питья.

– На дороге подобрала. В живот ранен. Говорит, война началась. Может врёт, может бредит, но как оно там – твоя, забота, князь. По мне, так лучше мелкую царапку зельем залить, чем потом от дурости распухнет.

– В терем, – Отвада коротко кивнул на повозку, уже было повернулся и сам, да помедлил. – Замуж вышла?

– Я? – такого Вишеня ожидала меньше всего, аж слова растеряла. Чуть наземь не села – платье по снегу едва не распузырила.

– Ну не я же.

– Нет. Пока нет, – скривила губы, спрятала глаза. Ничего себе память!

– Не жди. Женатый он.

– Да знаю.

– Если знаешь, чего ждёшь?

Мгновение или два гончаровна ошалело глотала воздух широко раскрытым ртом, а широко раскрытыми глазами подъедала картинку с князем около повозки.

– Вроде и язык у меня подвешен, но ты, князь, спросил, как в лоб кувалдой – все слова растеряла.

– Ты растеряла, да я подскажу. В этом году должна выйти. Договорились?

– Наверное, дерзка я больно, но… тебе своих забот не хватает?

Отвада хмыкнул, пальцем поманил «подойди ближе», и как та сдала ближе, шепнул что-то. Гончаровна немедленно зарделась таким румянцем, аж ворот на себе потянула – жарко стало.

– Ну князь… в краску бросил.

– Жаль, если никто не распробует.

Всё. Ушли и князь, и воевода. А ты стой, как дура. Хотя, приятно, конечно…

Полста конных неспешной рысью прошли вброд Журчайку, взлетели на пологий холм и подковами связали воедино два разнобережных обрывка тропы. Тишком да молчком ехали до тех пор, пока около полудня не вернулся дозорный, не кивнул себе за спину, и не показал руками «ещё чуть-чуть». Отвада, переглянувшись со Стюженем, кивнул Сивому, ну-ка отъедем втроём.

– Скоро уже. Почти на месте, – Отвада кивнул вперёд.

– Так я-то тебе зачем? – усмехнулся Безрод. – С острова сдёрнул, в седло бросил, тащишь куда-то…

– В тебе всё дело, – справа низко громыхнул Стюжень.

– Сижу себе в глухомани, никого не трогаю.

– И того хватит, что землю топчешь, – старик подмигнул. – Стали бы считать, у кого на тебя зубок острее – со счёту сбились бы.

– Ты вот что, – князь помялся, отвёл глаза, – В след год Щёлка у тебя заберу, Неслухов, Рядяшу, короче всех стариков. По заставам да землям воеводами рассую. Засиделись они с тобой. Взамен молодых дам.

– Гюста хоть оставишь?

– Этот вечно при тебе будет. Не ходят ещё корабли по лесам. Не сподобил Ратник.

– В ножки бы поклонился, да в седле сижу.

– Чего смурной такой? Не одичал у себя на Скалистом?

– Просто ветер идёт, – Безрод мрачно кивнул в торону полуночи. – Студёный.

– Ну ветер и ветер, – князь, пожав плечами, плюнул наземь. – Ветром больше, ветром меньше. Зима всё же. Что хочу сказать-то… Как приедем, ничему не удивляйся. То не просто один дурак с головой рассорился, там всё хуже, гораздо хуже.

– И тут я, как шлея кобыле под хвост, – усмехнулся Сивый.

– Откуда знаешь? – Отвада загнал брови на лоб, мало рот не раскрыл.

– Полсотни оружных с нами, не на посиделки едем. И в каждой бочке мёду Сивый – та ложка дёгтя.

– Ну, скажем, посиделки всё равно будут, уклад знаешь. А насчёт ложки дёгтя, не знаю, у Верны нужно спрашивать, – ворожец хитро подмигнул, – А вот боянам ты – истинно прапор. Издалека видно, как на ветру хлопаешь.

– Я?

Отвада и Стюжень разом кивнули.

– Не одному пройдохе совесть разбудил. Бывало и князьям глаза на жизнь раскрывал.

– Ничего не делаю, просто живу.

– Просто жить, оказывается, труднее всего, – князь и ворожец переглянулись, каждый кивнул чему-то своему.

– Дозор впереди, – подъехал Перегуж, показал на дорогу. – Заметили.

– Просто живи, – Отвада сорвал вороного с места, на мгновение раньше старого воеводы, и вдвоём они умчались в голову дружинного порядка.

– Здоров ли? – ворожец нахмурился, свёл брови вместе, посмотрел, будто насквозь продырявил, а Безрод едва не рассмеялся – ровно два седых пёсьих хвоста играют. – Трясёт как будто?

– Есть немного.

– Тебя? Трясёт? Я чего-то не знаю?

Безрод промолчал, бросил мимолётный взгляд в сторону, куда ускакали Отвада с Перегужем.

– Не знаешь. Я и сам не знаю.

– Вернёмся, у меня поживёшь. Поглядим на твою лихоманку.

Конный разъезд чужих выметнулся на дорогу из-за поворота, трое на рыс я х, мечи обнажены, готовы сей же миг развернуться в обратное и умчаться скорее ветра, погрози кто-нибудь мечом. Углядели Отваду, подле него старого воеводу, подъехали ближе, перебросились парой слов, успокоили коней. Один из дозорных свистнул, на открытое из-за деревьев выехали ещё трое. Безрод ухмыльнулся, интересно девки пляшут – встречи и разлуки, жизнь и смерть, горячее и холодное парой ходят, и там, где из-за поворота у кого-то на дорогу вторая половина отряда выметается, у кого-то первая в лесах исчезает. И свистеть не понадобилось, двадцать с лишком верховых по мановению руки Перегужа истаяли в лесной глухомани, едва дозорные доложили о разведчиках. Исчезли, ровно и не было их вовсе. Чужие дозорные не увидели.

– Я не знаю Косоворота близко, – задумчиво бросил Сивый. – Только и помню что взгляд из-под бровей, да нос шишкой. Словом ни разу не перекинулись.

– Самолюбив настолько же, насколько телесами здоров. Сидит в своём медвежьем углу, в Сторожище наезжает только на боярский совет, да по другим важным делам. Войну с оттнирами пересидел в своей глухомани, но окажись в то время в Сторожище с дружиной – ни человечка тебе не дал бы в застенки.

– Уверен, что мне нужно туда ехать? – Безрод усмехнулся.

– Уверен.

– А чего сразу не сказали, куда, зачем?

– А то не знаем тебя! – старик скривился. – «Не хочу», «не поеду»… Пришлось хитрить. Но ты князю очень нужен. Дадут боги, на месте всё сам поймёшь.

Перегуж повернулся к дружине, махнул рукой – едем дальше. Конный порядок, ровно гусеница, пришел в движение, голова уже уползла, середина только ногами перебирает.

Косоворотовы владения встали на крутом холме у реки, у самой излучины, да так хитро, что ни потоками половодными не зальёт, ни возьмёшь с наскоку. Отсюда рукой подать до полуденников, а этим палец в рот не клади, впрочем, весенняя половодная река во время ледохода ничуть не милосерднее налётчиков, так что и холм, и берег, и стена. За насыпной стеной высотой в два человеческих роста поднялся терем, и ведь широко разлёгся боярский двор – от стены до стены стрела враз не пролетит, подкормишь с тетивы на серединке, итого – два перестрела. В пределах стен – всё, что может понадобиться для жизни, приключится вдруг так, что враг запрёт, или река разбежится, да отрежет. Но ещё до того, как пришлые да жестокие споткнутся о запертые ворота и земляную насыпь, ход незваным гостям может закрыть сам хозяин.

– Во, гляди, – Стюжень мотнул головой вперед, – встал в воротах, ровно сторожевой. Кто без рублика, на порог не суйся.

Сивый молча кивнул. Стоит. Тяжеленные ворота из цельных брёвен раскатили на узенькую щёлку – как раз одному закрыть – и на пороге, мало не пустив корни, широко раздав ноги, утвердился лобастый пузан без единого волоса на голове. Все в бороду ушли. Руки скрестил на груди, набычился, глядит исподлобья, в щель воротную ветер порскает, треплет суконную верховку на волчьем подбое, полами играет.

– Здравствуй, Косоворот, – Отвада остановил коня в паре шагов от гостеприимца. – Принимай с дороги. Обнимай, да не слишком, лишь бы сбить пылишку.

– Заблудился?

Будто залез кто в бочку и «бу-бу-бу» оттуда. Голос низкий, тяжёлый, высоко не летит, по земле стелется, ровно дым.

– Мимо ехал, – князь спешился, подошёл, на ходу играя плечами и шеей. Затекли. – Дай, думаю, зайду. Давно не виделись, наезжаешь больно редко. Забыл, как выглядишь.

– Вспомнил?

Косоворот даже не шелохнулся, только усы да борода заходили. Мог бы, молча, кивком восвояси отправил, да велел ворота запереть. Одна только закавыка – не простой смертный на огонёк заскочил. Князь пожаловал. Всё едино пустишь, хоть бы и пришлось рубить корни, которыми у ворот в землю врылся. Так хоть хозяина покорчить. Не у себя. Пусть помнит.

– Как стоишь красиво вспомнил, – Отвада кивнул. – А вот как за столом сидишь, запамятовал. Брюхо не мешает?

– В столе выруб сделал. Особо для брюхливых. Да выруб у меня один, двое не поместятся.

– Здоров ты, ровно лось, но надоест мне препираться, рухнешь – только земля вздрогнет. Нос между щек уйдёт, на затылке вскочит. И дружина твоя мне не помеха. Я – князь, и я старше.

Косоворот скосил глаза на здоровенный княжий кулак, краем глаза прихватил свой. Сравнил. Бесстрашно хмыкнул, плюнул под ноги и таки сдал в сторону. Косоворотовы дружинные мигом впряглись в створки, потащили внутрь, межворотная щель заполоскала простором, пошла в рост, как свободная вода во время слома квёлых льдов.

– Па-а-а-ашли! – зычно рявкнул Перегуж и тронул своего Пегая. – В ряду по два! За мной, ходу!

Отвада ждал в стороне, у ворот, и лишь когда, спешившись, пошли последние – Безрод и Стюжень – встал третьим, ведя вороного в поводу. Сивый оглядел двор. Широченный, просторный, он лез на глаза, наползал, растекался по сторонам, будто опара из кадки, двумя рукавами слился за спину, сомкнулся, взял в кольцо. Сзади громыхнул запорный брус.

– Полагаю там дружинная изба, – Стюжень кивнул на крепкий сруб справа.

– Амбар и овин, – Отвада махнул рукой налево.

– Голубятня, – усмехнулся Безрод, показал вперёд. – Там.

Ворожец и князь переглянулись, задрали головы. В мрачных небесах, на пределе слышимого, на излёте видимого тонко-тонко хлопали крыльями голуби, уже почти неразличимые сизые на сизом.

– Боярин велел проводить князя в гостевые палаты, – подбежал кто-то из дружины, молодой-молодой, усы только-только начали пробиваться, схватил Отвадова вороного под уздцы, показал в сторону терема.

– Ну, веди.

– А дружинных велено с нашими разместить, – паренёк перепугался, мазнул взглядом по Безроду со Стюженем, глаза сделал круглые, даже шаг замедлил.

– Нет, эти со мной, – Отвада легонько подтолкнул вихрастого провожатого, – Звать-то как?

– Меня что ли? Слагаем.

– За что так?

– А песни ладно складываю.

– Заливаешь!

Парнишка осёкся, кашлянул, посерьёзнел.

– Вот ещё… просто люди так говорят.

Отвада глазами показал Безроду, мол, не твой побрательничек? Сивый усмехнулся, швырнул взгляд в тоскливое зимнее небо, на ходу потянул в осьмушку голоса:

– Чёрные лебеди, чёрные пёрышки,

Угольный пух в подушке моей,

В нощных виденьях хотя бы на донышке

Доля-злодейка мне счастья отлей.

Слагай будто впервые увидел Сивого, рот раскрыл, дышать забыл, замер, как встал. Ну да, не вглядывался, глазами не ел, ну мазнул взглядом – говорил же воевода, мол, быстро отведи, куда сказано, да не пялься и языком не мели – а тут глаза поднял, и выходит, что с князем и стариком каким-то Безрод приехал. А Сивый… а про него такое говорили… а болтали, что голосина у него такой, если во всю мощь затянет – чаши на столах трещинами уходят. А про чёрных лебедей вот только-только слышал, дней десять назад, купцы мимоезжие принесли, говорили, откуда-то с полуночи песня, на полудне пока не знают. А тут Сивый сам собой… вот он. Ух, жуткий…

– А там что, – Безрод показал вправо.

– Дыбка, – Слагай шмыгнул носом, отвернулся. Сказано же, не болтай, а если начнут расспрашивать? Так и сказать князю, мол, не твоё это дело, да и не мое тоже? Стало быть, не наше, просто проходим мимо?

Сивый прищурился, потянул носом. Стюжень, подняв на лоб мохнатые брови, с усмешкой на него покосился.

– И кровь на ней как будто свежая?

Слагай молчал. Шёл себе, прикусив губу, молчали и пришлые, но в спину будто что-то кололо, да так, ровно в лопатку вошло, да из языка вышло, ломает, ворочает, выдыхать заставляет, да слова складывать. Затравленно оглянулся и молча кивнул. Свежая. Кивнул и облегчённо выдохнул. Всем угодил, никого не обидел. И князя уважил, и болтать не стал – рта ведь не раскрыл. Безрод мрачно повернулся к Отваде, спросил бровями. Тот не менее мрачно кивнул.

Подошли к терему, не к боярскому, другому, поменьше. Свежий, недавно поднят, тёс ещё живицей пахнет, должно быть, гостевой. Резное крыльцо о шести ступеньках ведёт внутрь, черные волки и синие соколы бегут и летят по резьбе, кое-где в прорези перил намело снегу, и выходило что волки всамделишно несутся по сугробам, а соколы в клочья рвут крыльями белые облака. Поднимаясь по ступеням, Сивый оглянулся. Широченный двор, работа кипит, несколько молодых дружинных мётлами орудуют, около конюшен гомон – пришлых размещают, на готовильню тащат птицу, яйца в корзинах, окорока, бочата, волокут овец, в общем, пир на носу.

Встречальный пир для тутошних и пришлых Косоворот затеял в своём тереме, нашлась хоромина под стать – будто невообразимо большая шапка, на четырёх толстенных столбах встал свод; столбы удобрили обильной резьбой, не скупясь, покрасили; красно-белое, чёрно-синее, волки да соколы, травы, птицы и цветы, свод голубой в цветах и звёздах; и такое приятствие обнаружилось глазу – Сивый усмехнулся – смотрел бы на эту голубизну и смотрел, и плевать, что снаружи сизь, да зимняя темнота. Поперек обширной едальной палаты под самой расписной стеной на двухступенном помостике поставили стол для хозяина и гостя, повдоль встали два стола для пришлых дружинных и косоворотовцев, длинные, на полста едоков каждый, свои по правую руку, пришлые – по левую. К себе за стол хозяин пустил лишь Отваду, Перегужа и Стюженя, а почему там же не нашлось места ему, Сивый слышал сам. Как слушал так и ухмылялся.

– Любого из воев посади, отрока посади, да хоть коня, – незадолго до пира в думной палате Косоворот презрительно кривил рот, брезгливо косил на Безрода и топорщил нос, мол, подванивает что-то, – а этого не пущу.

– Неуважение выказываешь, – вторил хозяину Головач, а Длинноус кивал да поддакивал, – чистый стол норовишь опакостить.

Отвада закипал – побагровел, задышал, челюсти сжал так, что скулы заходили – и не был бы годами умудрён, да головой сед, уже бросился бы в драку за своего. Но через силу, через злость перебросился со Стюженем непонимающим взглядом: а эти двое тут откуда? Старый ворожец усмехнулся, кивнул вверх, закатил глаза к своду и беззвучно, одними губами прошептал «голуби». Долетели-таки.

– Думай, что несёшь, толстопузый, – князь смерил всех троих холодным взглядом.

– Вор, предатель и душегуб за мой стол не сядет! И пока я здесь хозяин, будет по-моему, хоть ты и князь.

– Знаешь про Безрода то, чего не знаю я? – Отвада медленно подошёл, ядовито улыбнулся, и поднёс лицо к лицу норовистого боярина, аж красные прожилки в белках углядел, все до единого. – Не поделишься?

– Продал всю заставу на Скалистом полуночнику, – Косоворот не отвернул, «понёсся» навстречу Отваде, сам сдал вперед, и теперь между носами великовозрастных задир не прошёл бы даже детский мизинец, – украл золото у хорошего человека, убивал, не чинясь, без суда и приговора, продался Злобогу!

– И ведь знаешь, пёс шелудивый, что всё ложь, – Отвада по-ребячески цыкнул, едва не боднул строптивца носом, и Косоворот на мгновение дрогнул – веки дернулись.

– Падали за моим столом не будет! И не дави, не у себя дома!

Стюжень едва заметно покачал головой, и князь, холодно улыбнувшись, отступил на шаг. Косоворот повернулся к Безроду и прошипел:

– Благодари Отваду. Вышвырнул бы за порог. Да что порог – на перестрел не подпустил бы. Ходи потом, гляди, не занялась ли плесень.

Сивый усмехнулся, медленно опустил глаза – до того свод разглядывал, красота неописуемая – поймал взгляд хозяина и накрепко увязал со своим, ни разорвать, ни голову отвернуть. Вот ты Косоворот, здоровенный, грудь, как бочка, пузо, как большая бочка, сердце размером с ведро, а чувствуешь себя ровно тощий заморыш, выпертый злыми родичами на зимнюю стужу – ни тебе крыши над головой, ни одежды, ни жирка на теле, от мороза отгородиться, и нет для тебя завтра – или зима прикончит, или волки, или душегуб мимохожий. И орать хочется: «Уйди, уйди, сволочь, оставь меня!», а не орётся, ровно язык к гортани примёрз.

– Дружище, очнись!

А потом находишь себя в руках соседей – трясут, орут, в себя возвращают.

– Выродок! Скотина! Сядешь так, чтобы глаза мои на тебя не глядели! Внизу сядешь!

Безрод только ухмыльнулся и кивнул. Внизу, так внизу.

Не только что сели. И солнце не только что село. К полному месяцу на небе успели усидеть пару бочат хмельного. Отвада становился всё мрачнее, почти не ел, скрестил руки, упёр локти в стол, косил по сторонам, Косоворот – напротив, делался краснее, громче, развязнее, шире. В какое-то мгновение подозвал одного из молодых дружинных – оказался Слагай – что-то сказал, отпустил. Паренек убежал и скоро вернулся с чашей на подносе. Нёс осторожно, косил под ноги, не споткнуться бы, пыхтел от старания.

– Никто не скажет, что Косоворот не поднёс гостю почётной чаши! – едва не взревел хозяин, встав с места. – Уж не обессудь, Отвада, уважь! Прими!

– Да попомни, как обильно тебя приняли, – сверкая красным глазом, пробормотал Длинноус. Язык еле ворочался.

– Да про хлеб-соль добавить не забудь, – Головач перегнулся над столом, солово посмотрел вправо. – Земля наша щедра и благополучна.

– Слово! Слово князя, – загудели косоворотовские.

Отвада сидел, точно изваяние, и пока волна криков не сошла, не шевельнулся.

– Значит, слово хотите? – встал, обвёл палату колким взглядом, принял у Слагая чашу. – Будет вам слово.

Косоворот хлопнул себя по пузу, устроился поудобнее, приготовился слушать, Головач отчего-то за пустую миску ухватился, не иначе мёд подбирать из княжьих уст.

– Земля эта обильна и щедра, ровно добрая баба…

– Да! Да! Слава князю! – взревели за дружинным столом хозяина.

– Боярин ваш силён и бесстрашен, чисто кабан…

– Да! Да! Слава князю! Слава Косовороту!

– Столы от снеди ломятся, на бочатах обручи трещат, так браги много, и так она ядрёна…

– Слава князю!

– Браги!

– Лей!

– Пей!

– Давай!

– Через край льёшь, пентюх!

– Одного на столе не вижу. Ищу, ищу, никак не найду.

Косоворот на мгновение замер, потом поморщился, ровно в глаз мошка влетела, будто из чаши с добрейшей брагой вдруг сделал глоток кислятины. Непонимающе поднял глаза на Отваду. Впрочем, не он один. Через одного едоки переглядывались друг с другом. Палата стихла. Безрод усмехнулся в бороду. Будто на представление ряженых попал, только те на площади кривляются да рожи корчат за рублики, а тут тебе боярские хоромы и бесплатно. Вон сидят за противоположным столом, глаза круглые, ушам не верят, переглядываются: «Я один это слышал? Недоволен что ли? Может почудилось? Брага в князе буянит?»

– Тебе чего-то не хватило, дорогой гость?

– Есть у тебя в боярстве кое-что, чего даже у меня в Сторожище не подают. Есть, а на стол не кладёшь.

– Что? Ты только скажи!

Отвада окинул едальную быстрым взглядом, скосил глаза влево, коротко хмыкнул.

– Вели подать человечины в подливе из крови! Уж на это земля твоя обильна, как никакая другая.

«Один… два… три…» – глядя в стену поверх голов, Сивый считал про себя. Едва удержался от усмешки. Захотел бы научить Жарика читать по лицам, лучшей возможности не придумать. Двое прямо напротив не верят ушам, косят на собственные чаши, в себе сомневаются… Те трое, наоборот, валят всё на брагу в чаре князя, мол, допился Отвада… остальные пока просто в голове укладывают сказанное, только речи Отвады, ровно упрямый малец-переросток, укладываться не хотят, упираются, лезут прочь из тесной колыбели. Детина с расплющенным носом, едва брагой не поперхнулся, трое жевать перестали, да так и застыли – глаза стеклянные, рты набиты, рожи перекошены, с губ капает, утереться от удивления забыли.

– Да ты с языком рассорился! – Косоворот наконец пришёл в себя, заревел, потянулся было вставать, брюхом чуть стол не опрокинул – чаши и кувшины друг о друга загрохотали, брага по столу потекла, наземь слилась. Закапала. Кап-кап-кап… – Мелет что попало, тебя не слушается!

«Семь…» – Безрод мрачно кивнул и закрыл счёт. Пошла волна. Тутошние дружинные глазами засверкали, с мест повскакивали, кто-то в сердцах кулаками о стол заколотил, иные, залитые брагой до самых бровей, сослепу по поясам зашарили, где-то здесь должен висеть меч. Сивый усмехнулся, а нет мечей, голубцы, не ходят на пиры с мечами. Сам покрутил в пальцах едальный нож – ничего такой, тяжёлый, мясо режет хорошо, покачался на скамье – ничего такая, крепкая – и вдруг замер. В открытое окно влетел порыв холодного полуночного ветра, встрепал вихор.

– Меры, князь, не знаешь, – прошипел Головач, стукнул кулаком по столу, едва глиняную чару в осколки не разнёс, Длинноуса аж затрясло, лицо перекосило, даром что глазами и без того косит. – Оскорбить норовишь!

– А ну-ка закрыли рты!

Будто громыхнуло – рёв Отвады всех просто выморозил, кто как стоял, так и замер, даже рты забыли запереть.

– Сопли по лавкам подберите, потом учите князя жить! Доброй трети из вас я в отцы гожусь!

Дружинные мгновение назад в сердцах по столу стучали, вон, даже Головач кулаком о стол приложился, но под кулаком Отвады дубовый тёс аж загудел. Низко, гулко, стол даже подпрыгнул.

– Хорошенькое благополучие! Пахари на дыбах в крови захлёбываются, бегут на край света! Ты, с-собака, руки распускай, да знай меру!

– А ты меня не стыди! Я тебе самая ровня, а князем тебя мы выбрали! А как выбрали, так и обратно задвинем. Сгинешь в пыли да безвестности!

– Люди тебе не скотина, кровь пускать!

– Это мои пахари! Мои люди!

Косоворот уже давно выбрался из-за стола, Отвада и тутошний хозяин стояли друг против друга, и напряжение меж ними заквасилось такое, хоть ножами режь.

– Они свои собственные!

– Они мои до последней нитки! – Косоворот побагровел, бритая голова замалиновела, ровно обожжённая солнцем, пузан стучал себя кулаком в грудь, и попади такой удар в кого похлипче, унес бы к такой-то матери жалким и поломанным.

– Они свои собственные!

– Они! Продались! Мне! И они мои!

– Думаешь не знаю, как ты и твои дружки людей к земле прибиваете? – Отвада по очереди ткнул пальцем в Головача и Длинноуса. – В голодный год одалживаете зерна пахарям да чтобы вернули с прибытком, в другой голодный год требуете должок, и хоп, земля уже твоя! Хоп, и свободный человек уже твой должник! Хоп, и вся общинная земля уходит под тебя! Хоп, и целая община прибита к земле и вдохнуть без позволения не смеет! А я тебе напомню, что Правда наших богов рабство запрещает! Боги сотворили нас свободными! Сво-бод-ны-ми!

– На полудне, на востоке, на западе не дурнее нас люди с рабством живут!

– На тех землях люди с миру по нитке собирались. Все пришлые. Чужие друг другу и разные, грызлись и собачились. Вот и дособачились! А мы изначально на этой земле! Мы из тьмы вышли вместе! Мы – бояны! И вы, бояре – плоть от плоти тех пахарей!

– А что делать, если в урожайные годы зерно в рост прёт, как подорванное! А что делать, если от золота сундуки лопаются? – Косоворот копытом бил, чисто бешеный бык, разве что ноздри не раздувал, на губах пена запузырилась, ходил вдоль стола, ручищами потрясал. – Что купить? Ладьи? Полно! Ровно муравьи снуют туда-сюда. Товаров? Закрома не закрываются, запоры с мясом выкручивает! Даром раздавать голытьбе? Поить с золотых кубков, кормить с золотых блюд? А на-ка, выкуси!

Косоворот слепил кукиш, подскочил на шаг, сунул под нос Отваде. Тот нехорошо улыбнулся, облапил дулю, рванул боярина на себя. Вроде и здоров Косоворот, вроде пузат, ровно бочонок – на полбочонка могучее князя – а будто к коню привязали, а тот конь рванул со всей дури. Стюжень Безроду незаметно знак дал – смотри в оба, тот кивнул, шепнул Гремляшу, что рядом сидел: «Последние трое за столом – мои, если что. Себе тоже выбери, да парням передай по цепочке».

– И вы решили скупать всё вокруг, скоты?

– Мы, мы – соль этой земли! Мы умнее, сильнее, удачливее, и так хотят боги, в конце концов! Ты и сам не землёй живёшь. Сколько твоих ладей товары возят?

– Верно! И у меня ладьи мечутся меж берегами, как угорелые, в мои сундуки тоже золото сыплется полновесной рекой, но я не земли скупаю и не людей в рабство загоняю. Заставы поднимаю, корабли строю, крепости закладываю!

– Уйди с княжества, освободи место, – Косоворот зашипел Отваде прямо в лицо, – Я тоже в заставы вложусь.

– А пока так?

– А пока так. И когда-нибудь, тебе придётся сделать выбор. Или с голытьбой, или с боярством.

Косоворот отпрянул, шумно выдохнул, сделал дружинным знак и несколько десятков сторожевых псов, уже было вставших в стойку, расслабились, сели на места. Безрод готов был поклясться, что слышал скрип из-за стола напротив – это жилы, обмякали, это расцеплялись челюсти, скрипящие зубами, а кулаки с шелестом распускались пальцами, как цветочные бутоны лепестками. Но едва под голубым, расписным сводом едальной растаяло последнее эхо громких слов, новорождённую тишину немедленно разорвал строенный хлопок с боярского стола. С каменным лицом Стюжень медленно потянулся вставать, и когда оказался на ногах, косоворотовцы в едином порыве восхищённо присвистнули – и без того на полголовы выше самого длинного здесь, так ещё стоит на приступке… Мало того, что стоит на приступке, так ещё здоров, ровно вековой дуб… Мало того, что здоров, так и смотрит, ровно знает о тебе всё. Из-под насупленных бровей ворожец пробежался взглядом по рядам боярских дружинных, и каждому показалось, что по соседу беловолосый ворожец лишь скользнул взглядом, а уж на нём-то, красавце таком, споткнулся, остановился и смотрит… смотрит. Всё нутро видит.

– Я тебе кое-что напомню, Косоворот, – старик вытащил из-за пазухи сшивку свитков, чахлую, ровно осенний лист, расправил, поднял высоко над головой, показал всем в едальной. – Ты Длинноус, и ты Головач тоже слушайте в оба уха. «Вначале были Великий Мрак и Великая Пустота. От их любви пошли боги, а от богов пошли бояны, народ свободный и гордый, и там, в глубинах свободы и гордости спрятали боги непобедимость и право владения землями. А кто станет калечить свободу бояна и попирать гордость, сломает непобедимость всего народа и будет согнан с земли, а земля его перейдёт врагам».

Бояре молчали. Переглядывались, мрачно сопели и молчали. Наконец Косоворот не выдержал, буркнул в бороду:

– Ратник забыл про нас. Сидит себе за столом, ждёт битву со вселенским злом, сам угощается, угощает почивших храбрецов, да видно так долго сидит и так много браги выпил, что память старику отшибло.