Текст книги "... как журавлиный крик"

Автор книги: Айтеч Хагуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Кроме огорода у тети был хэтежьий – огородик. Находился он недалеко от хаты и был отгорожен от основного подворья. В нем выращивались специи, придававшие аромат всему, что мы ели, особенно щипсу. Соус на основе кукурузной муки с картошкой мог так благоухать, что проходившие по улице люди поворачивали носы в сторону нашей хаты и жадно вдыхали воздух.

С завершением работ на огороде чаще стали появляться у нас гости. Как правило, они приходили к тете Сасе погадать. Тетя гадала и на фасоли, и на кукурузинах. Во время гадания ее нельзя было

тревожить – она входила в состояние самоуглубленности и отрешенности, шептала молитвы. В повседневной жизни тетя мыслила конкретно, критически и очень здраво. Когда же она входила в состояние гадалки (а в этом состоянии она много философствовала), начинала рассуждать необычным способом – как будто у нее появлялся новый источник знания. Суждения ее становились отвлеченными и парадоксальными. Мне запомнилось одно ее такое суждение о женщинах: «Да что мы, женщины… Женщина – это храм, возведенный над сточной'канавой».

После нескольких манипуляций над зернами кукурузы или фасолинами они укладывались в девять кучек, образуя квадрат со сторонами три на три кучки Однако количество зерен в каждой кучке каждый раз оказывалось разным – от одного до четырех. Попробуйте кучу из сорока одного зерна на глаз разделить на три части. Из первой отбирайте по четыре зерна до последнего остатка – в нем может быть от одного до четырех зерен. Этот остаток и есть первая «точка» в крайнем верхнем углу квадрата. Таким же способом получается из второй части вторая «точка» – она располагается слева от первой по верхней линии. Из третьей части получаем крайнюю верхнюю левую «точку». Первая математическая закономерность в том, что в трех кучках – «точках» первого верхнего ряда – общее количество зерен будет равно или пяти, или девяти.

Оставшиеся от расклада первого ряда зерна собираются в общую кучу и она опять делится на три части. Тем же методом вычитания по четыре из каждой части получаем справа налево три «точки» второй линии, располагаемой над первой. Остаток зерен снова перемешивается, делиться на три части, которые составляют «точки» нижней линии. Во втором и третьем рядах кучек – «точек» общее количество зерен будет или четыре или восемь. И это вторая математическая закономерность.

Местонахождение каждой кучки и количество зерен в ней имело определенное толкование. После первого гадания кучки смешивались – и снова все зерна раскладывались в девять кучек по этим же правилам. На одного человека положено раскладывать три раза.

Приходили гадать на сыновей и на мужей, от которых долго не было вестей с фронта…

Одной женщине тетя Саса предсказала: в ближайшее время получит она благую весть. Дня через три женщина пришла к нам радостная, с коробкой кукурузы и петухом под мышкой – гонораром

за точное предсказание. Женщина получила письмо от сына, который был жив, здоров и даже, как он сообщал в письме, выслал матери посылку.

После этого число желающих погадать значительно увеличилось. Всю зиму они не переставали приходить.

Невестку в доме все звали Нысэ – невесткой. Так ее зовут и соседи. Во многих семьях даже дети называли своих матерей не нан (мама), а Нысэ.

Тетина Нысэ относилась ко мне с добрым юмором, брала с собой на мельницу. Ходили на мельницу с жестяной коробкой, полной кукурузы. Это была у всех принятая мера для одного помола. Мельница была собственностью одного из соседей, но ею пользовались бесплатно все остальные. По деревянному основанию, имеющему металлические насечки – нижний жернов, вращался на оси верхний, тоже деревянный жернов, тоже с металлической насечкой. Верхний жернов вращали, конечно, вручную.

На мельницу ходить было интересно. Там всегда кто‑то еще приводил с собой детей, и с ними можно было поиграть. Или можно было помогать Нысэ молоть. Для этого достаточно было держаться за ручку, с помощью которой вращался верхний жернов. Это занятие придавало мне значимости, все хвалили

С наступлением осенних холодов менялся и наш образ жизни. Я обратил внимание на то, чего раньше не замечал Нысэ спала совсем отдельно от нас. Наша хата была разделена длинным коридором на две части: по обе стороны коридора – по две комнаты. Мы с тетей спали в крайней правой от входа комнате с печкой. Нысэ уходила в крайнюю левую, неотапливаемую, и долго ахала и охала от холода. То была комната, в которой прошла ее первая и единственная брачная ночь, и обычай повелевал ей спать там.

Тогда в аулах было принято: парням перед уходом на фронт непременно жениться. Потом, когда подрос, я узнал, что сын тети – Бамбет – на следующий день после женитьбы ушел на фронт и не вернулся. Похоронки не было – он пропал без вести. После войны Нысэ еще год для приличия жила с тетей, потом ушла к своей матери и вскоре вышла замуж.

Пространство моего бытия все время, пока я был у тети Сасы, делилось на три части – крытая камышом тетина хата с подворьем, весь остальной аул и переправа. Наверное, выработался рефлекс, требовавший хоть раз в день иметь информацию о переправе.

Осенними холодными ночами, когда ветер колотился под карнизами, когда мы с тетей укладывались спать и тушили лучину, нередко с переправы доносился наводящий тоску заунывный голос: – Лооодку-у – у-у!

Это опоздавший путник звал лодочника. Тетя Саса начинала причитать:

– О Аллах! Кого же застала такая ночь в пути?

Молила Бога, чтобы помог путнику, и засыпала.

И тогда я давал волю воображению и начинал гадать: съедят этого путника волки или нет? Когда голос пропадал, мне казалось, что уже съели. Когда снова появлялся еле слышно, я представлял, что это кричит одна его оставшаяся от волков голова. От этих мыслей было жутко. И в то же время – жгуче – уютно от сознания того, что у нас тепло и все заперто.

В ночи, когда заунывный зов не раздавался, я все равно, как заснет тетя, мыслями переносился к переправе, которую преодолевал на Боевой Машине. На ней я ехал дальше, через дремучие леса Курго, разгоняя волков и чертей. Ибо в этой машине мне ничего не было страшно. А в Курго всегда было много волков и чертей

Машину я прятал на околице дедушкиного аула и дальше шел по знакомой улице к дедушкиному дому. Почему‑то я в мыслях никогда не заходил в него, а подсматривал и подслушивал все, что там происходило, через окно.

Там две комнаты. Одна мужская – дедушкина, в другой обитали мы все – бабушка, дядя Гиса, тети Алихан и Минхан, бесчисленное множество внуков со своими мамами. Там же мой младший братик Аслан и сестра Чупа (семейное имя). На ночь бабушка с одним из младших внуков уходила в дедушкину комнату, остальные располагались в общей комнате. Мы, внуки, с мамами – на полу на циновках: мать и ее выводок, другая мать… и т. д.

Кормить такую, внезапно разросшуюся семью дедушке Калятчерию с бабушкой Камней было не легко. В зимние дни дедушка часто ходил на охоту и возвращался непременно обвешанный зайцами. Однако оставлял он не более двух – остальные как садакъ раздавались «бедным соседям» – соседям, в семьях которых не было мужчин. Таких близких соседей было три семьи, и дедушка проявлял заботу о каждой. Он всегда контролировал, как у них шла заготовка дров и сена на зиму, и всемерно им в этих делах помогал.

Бабушка Камия готовила щипс из зайчатины – такой вкусный и

ароматный, что мы, внуки, не в силах сдержать аппетит, заранее усаживались за анэ – невысокий круглый стол, когда на нем еще ничего не было.

Бабушка перед каждым внуком прямо на анэ шлепала по одному бэлягь (деревянная лопата для заместа пастэ и ее раздачи) мамалыги – пастэ, а посередине ставила общую тарелку с щипс. Отщипнуть пастэ, макнуть в щипс – и в рот! Надо торопиться: братишки и сестренки тоже торопятся.

Мясо клалось отдельно каждому – на его долю пастэ.

Заяц был весь распределен между членами семьи, в соответствии с их возрастом и рангом. Когда мне впервые досталась заячья голова, все смеялись надо мной. Я возился с ней долго, изучая ее анатомию. Но зато потом оказался в полном выигрыше. Уже все братики обглодали доставшиеся ребрышки, а я все добывал и добывал из заячьей головы съедобные кусочки и, наконец, добирался до мозгов.

Потом, правда, братишки потребовали у бабушки пустить голову по кругу – чтобы каждый по очереди ее получал, а не я один. Тогда я понял, что мяса дают нам мало. Однако никто из тех, кому доставалась голова, не мог с ней справиться, ибо не было знаний по анатомии заячьей головы, добытых мной упорным трудом. Поэтому вскоре голова вернулась ко мне.

Бывали и конфликты в нашем большом семействе. Возникали они по горизонтали, т. е. между нами, детьми, и, если обострялись, то разрешение находили по вертикали, у старших. Как‑то моя сестра, Чупа, которая была ближе всех к бабушке, «заложила» меня ей: я с двоюродной сестренкой Юлькой, с которой был очень дружен, лазил в курятник соседей и таскал оттуда яйца, которые мы потом пекли в костре. Лазил в курятник я, а Юлька снаружи принимала яйца. Таким образом основная часть вины ложилась на меня. Дело усугублялось тем, что по этому поводу дедушка уже строго со мной говорил. Он рекомендовал пользоваться нашим курятником и категорически запретил лазить в соседний. Но в нашем все яйца тщательно собирали тети.

И в тот раз как и в этот донесла бабушке Чупа. Сколько же можно? За обедом я узнал о доносе (тетя Минхан, раскладывая наши порции мамалыги, сказала, что такого вора, как я, и не стоит кормить). Я скатал большой комок мамалыги и пульнул в лицо сестре. Я же не знал, что попаду прямо в глаз. Отчаянный крик сестры выз

вал настоящую панику среди взрослых. Юлька вовремя шепнула мне, что надо воспользоваться суматохой и смыться. Надо было уйти в добровольное изгнание к кому‑то из родственников. Убегал я в таких случаях к дедушкиной сестре. Я любил ее внука Нальбия и его тетю. На следующий день Нальбий отправлялся в разведку и узнавал обстановку. Если все шло обычным порядком, я появлялся, чтобы попасться на глаза одной из тетушек. Если она говорила: «вчера тебе показали бы как не слушаться», то это значило, что пронесло. Если же говорили: «Ты хочешь, чтобы тебя прибили», то это означало, что надо еще сутки продлить свое добровольное изгнание.

Вечер. После ужина к дедушке Калятчерию, как обычно, начинают идти и идти аульские старики. Они рассказывают друг другу, чем занимались целый день, делая акцент на всяких тонкостях и неожиданностях, с которыми столкнулись. Эти тонкости и неожиданности становятся предметом общего разбирательства. Часто обращаются к моему дедушке Калятчерию. Он обычно молчит; но он же ставит последнюю точку в любом споре, касающемся крестьянского дела.

Много курят… Мы, дети, каждый со своей скамеечкой, занимаем свои углы. Все уже поговорили о делах, и скоро придет дедушка Махьиль и будет продолжать рассказывать сказку, которую он рассказывает уже целую неделю. Наверное, и многосерийные фильмы появились после его сказок.

Дверь в общую – точнее, женскую комнату – тоже открыта: и там слушают сказку.

Мы, дети, каждый раз засыпаем, не дослушав до конца. Взрослые выносят нас, укладывают на ночь, а сами занимают наши места.

На следующий день мы гурьбой ходим за тетей Миной, чтобы она рассказала то, что мы проспали. А вечером придет дедушка Махьиль, продолжит захватывающую сказку – эпос о героических приключениях Чэчана – сына Чэчана.

В этих воспоминаниях я настолько отхожу от реальности, что, не возвращаясь к ней, легко ухожу в сновидения. Почти каждый вечер я сначала раздваивался между жизнью у тети и мечтами – воспоминаниями о моей жизни у дедушки, а мечты – воспоминания переходил и в сон…

Когда наступили долгие зимние вечера, мы втроем часто ходили на посиделки к соседям. Наиболее интересными были посидел

ки у Тэтэу – единственного не очень старого мужчины в нашей округе. Туда же приходили его друг Хьатит и соседки, многие с детьми. Наличие двух мужчин придавало этим посиделкам значимость и некую фундаментальность.

Все сначала с интересом слушали разговор двух мужчин о делах. Дела их были более масштабными и важными, чем дела женские: связаны с поездками в лес, в Николаевск, Усть – Лабу. Оба мужика по инвалидности и возрасту не были призваны в армию и работали в колхозе ездовыми. Когда исчерпывался их разговор, женщины робко начинали выяснять их мнение по тем или иным своим хозяйственным делам. Мужчины высказывались обстоятельно, по – деловому. Женщины переходили к вопросам войны, наших побед, зверств немцев, к судьбе сыновей и мужей.

В этих вопросах мнения Тэтэу и Хьатит принимались как очень авторитетные. Если одна из женщин очень конкретно ставила вопрос: почему уже три года никто ей ничего не сообщает о муже? – Тэтэу, чтобы придать ответу убедительность, облекал его в абстрактную форму: «Советская власть, Ханифа, не оставляет без внимания семьи погибших. Раз вам не платят пособие, значит нет основания».

Интересным был вечер, когда у нас вязали для Нысэ шерстяной платок. Для этого утроили ш1ыхьаф. Это слово переводится как «взять труд взаймы», или «работа в кредит». Тот, кто организует ш1ыхьаф, берет в кредит труд приглашенных. Возвращать кредит он будет своим же трудом – любому из них, когда у них будет свой ш1ыхьаф. Ш1ыхьаф может объявляться по поводу любого трудоемкого дела.

Пришли из нашей округи женщины и немало девушек. Образовался технологический конвейер: чесальщицы превращали залежалые груды овечьей шерсти в пуховые комки, передавали их тем, кто ручным веретеном вил из них нитки. Нитки сматывались в клубок и передавались вязальщицам. А те – с четырех сторон – вязали платок.

Я был востребован всеми: и то поднеси, и то подай.

Обстановка на ш1ыхьаф – особая. Люди ведут себя раскованно. Всегда много шуток, веселья, юмора. Праздник общения.

Одна молодая разведенная женщина все время приятно меня смущала, заявляя всем, что замуж выйдет только за меня.

За работой пели песни. Тогда, в тяжелые военные годы, народ

сочинял много песен. Были песни общеплеменные – бжедугские, шапсугские, чемгуйские… Были – и одного аула.

Многие песни – песни плача и горя, рожденные войной.

Но были песни – любви и надежды.

К сожалению, большинство этих жемчужин подлинного народного творчества уже забыты…

В полночь тетя Саса отвела меня в нашу кухоньку, где мы с ней спали и где теперь никого не было, и велела спать. Как обычно перед сном, я вспомнил дедушкин аул и ш1ыхьаф, который был там.

Это был летний теплый день. Весь аул собрался на ш1ыхьаф к Дауровым, чтобы мазать глиной дом. Дома тогда строили турлучные. Их остов был сплетен из толстых прутьев… С обеих сторон он обмазывался глиной. Больше всего глины уходило на потолок. Вся наша большая дедушкина семья от мала до велика была там. Как там было хорошо и весело! Мы, дети, как черти вымазанные в глине, носились среди женщин, пачкали их глиной, а нас не только не наказывали, а поощряли шутками. Взрослые и сами нередко пуляли друг в друга глиной. Это был не только Праздник Труда, но и – праздник Глины.

Я слушал пение женщин в соседней комнате, предавался воспоминаниям и уютно засыпал. А работа в соседней комнате продолжалась до утра.

Но более всего помню я катанье на льду. Тети Сасы не было дома, и Нысэ разрешила мне пойти с Килимом. На льду было много ребят – и маленьких, и почти взрослых! Кругом крик, визг, смех. Настоящий зимний праздник!

Обуты кто во что горазд. Многие и вовсе на босу ногу – в старых, не по ноге калошах. Несколько ребят бегают совсем босые, их ноги красные, как у гусей.

Лучше всех обуты те, у кого шерстяные носки и чувяки с подошвой из телячьей кожи. Так обут и я. Моя обувь (шерстяные носки и чувяки) и одежда (рубашка, пальтишко и шапка) соответствовали обуви и одежде детей состоятельных родителей. Это свидетельствовало о том, что мои родственники, заславшие меня в этот аул, чтобы обеспечить лучшую жизнь, достигли цели (если судить их критериями).

У больших ребят – самодельные коньки: деревянные колодки, подкованные толстой проволокой. Остальные катались по льду на ледяных брусках – их топором вырубали возле проруби. Бруски са

мых разных форм и размеров. Делается на краю бруска ямочка, в нее упирается палка. Толкая палкой, разгоняешь брусок, на ходу заскакиваешь на него и едешь, пока хватает инерции. Ребята постарше умели это делать здорово и пролетали мимо, как нам казалось, с огромной скоростью. Мы, которые поменьше, в основном одной ногой стояли на бруске, а другой его толкали. Некоторые кооперировались: несколько мальчишек стояли на большом обломке льда, другие толкали его.

Те, которые не катались, гоняли чинэ – юлу из бычьего рога. Чинэ сначала раскручивается пальцами, потом получает ускорение с помощью специальной плетки, сделанной из конопляных ниток. (В то время на каждом огороде был небольшой участок, недалеко от дома, на котором выращивали коноплю. Из ее волокон делали суровые нитки, ими шили чувяки с подошвой из телячьей кожи, чинили сбрую и многое другое. Иного применения конопли тогда не знали…) К ручке привязывали 10–15 этих ниток, они образуют нечто вроде султанчика, им и хлещут чинэ – раскручивают его так, что издает он воющий звон. Соревновались: кто прогонит свое чинэ через сложные препятствия.

У некоторых ребят были деревянные чинэ, но самые лучшие чинэ – из рогов вола. Тетя достала мне такое чинэ, причем чернобелого цвета, и я с ним не расставался всю зиму.

Ill

Ночью творится невообразимое: треск, шум, всплеск, звуки раздираемой материи, громкий шепот, вой, лай… Тетя не вытерпела и, читая молитвы, подошла кокну. Пришла и Нысэ. С улицы раздаются голоса.

Не слушая тетю, Нысэ вышла в коридор, открыла засов входной двери… Через некоторое время вернулась и со смехом сообщила: на Белой начался ледоход!

Так весна ворвалась в нашу жизнь…

Весна в ауле Адамий напоминала всеобщий потоп. Аул фактически находился на полуострове: справа – Тщитское водохранилище, слева – река Белая, далее за аулом – канал, соединяющий Белую с водохранилищем. Стремительная в летние месяцы, весной Белая становится бешеной, выходит из берегов, затопляет все вокруг аула.

Наступало время Большой Воды.

Большая Вода требовала жертв.

Наступала ночь, в которую Большая Вода образовывала в Белой главную Воронку, из которой раздавался Глас, перечислявший требуемые Водой жертвы:

двух мальчиков и одну старуху. Всегда находились в ауле несколько человек, которые подтверждали: да, слышали именно эти требования!

Не проходило и месяца, как тонули два мальчика и одна старуха.

Вода постепенно входила в свои берега.

Наверное, чрезмерное внимание к требованиям Большой Воды отвлекало от других жертв весеннего разлива.

Когда вода войдет в берега, когда станет совсем тепло, мужчины (женщинам этого не дано) будут часто видеть Женщину Воды Къольбаст.

Ничего неизвестно о том, как она выглядит ниже пояса, потому что видят ее со спины, сидящей на самом берегу, лицом к воде. Она расчесывает особым гребнем – синтракъ – свои длинные, до земли, волосы. Красота ее лица пугает:

если она обернется, лучше не смотреть ей в лицо. Гребень – синтракъ – обладает особым свойством: если добыть его, будут исполняться любые желания. Кроме тех, что направлены против самой Къольбаст.

Удалось одному ловкому человеку по имени Исхак выхватить у Къольбаст ее синтракъ. Но не смог он воспользоваться его волшебным свойством, потому что не может жить Къольбаст без своего гребня. Стала она каждую ночь приходить к дому этого человека, лицом припадать к окну и просить: «Исхакъ, верни мне синтракъ!..» Лицо ее Устрашающей Красоты и голос говорящей Твари так пугали домашних, что они стали по очереди сходить с ума. Но и отдать гребень Исхакъ не мог: как только выходил он из дома с гребнем, растворяющаяся в ночи Къольбаст успевала отдаляющимся голосом лишь прокричать: «Принеси – и-и гребень сейчас к то – о-му ме – есту, где о – о-отня – я-л у меня – я-я – я…» Преодолел Исхакь страх, пошел ночью на то место… И не вернулся.

Поэтому при встрече с Къольбаст не надо с ней связываться… Лучше ее вспугнуть. Или, если есть кнут, стегануть по спине. Она тут же нырнет – и исчезнет.

Мой дядя Гиса до сих пор утверждает, что дважды видел Къол ьбаст, и один раз огрел ее кнутом. Он точно может указать и место, где это произошло.

И мой дедушка Калятчерий, который никогда не говорил неправды (а это все могут подтвердить), тоже утверждал, что неоднократно видел Къольбаст.

Если действительно существует единое информационное поле Вселенной (об этом наука стала говорить вполне серьезно), то почему и такая вездесущая стихия, как Вода, не может принимать, перерабатывать и использовать мировую информацию. А если она это может, мы имеем некий Солярис здесь, на Земле. Да и вообще, как бы вся наша планета не превратилась в Солярис.

Впрочем, любопытно и другое: современные уфологи, описывая возможные ситуации встречи с инопланетянами, не рекомендуют вступать с ними в контакт и советуют побыстрее от них удалиться. Такие же рекомендации были выработаны во времена моего детства относительно встреч с джинами, которых было много и одной из разновидностей которых была Къольбаст.

Справедливости ради надо отметить: не все акции Солярис-Природы были тогда опасными или зловредными. Так, Лес действовал через Лесного Старика. Этот старик обычно выходил из лесу на дорогу, услышав скрип телеги, подсаживался к вознице и довольно подробно рассказывал: что ждет людей, как им надо себя вести. Выложив все это, просил остановить телегу в самом дремучем месте и, попыхивая люлькой, уходил в чащу. Проехав сотню метров, возница догадывался, что с ним беседовал не обыкновенный, а Лесной Старик. Его охватывало состояние мистического страха, озарения и восторга. Это состояние он передавал аульчанам. А те несли его в другие аулы. Особенно в военные годы, но и потом, долго еще после войны, во всех аулах Бжедугии слышал я передаваемый из уст в уста Апокалипсис Лесного Старика. По рассказам, это был один и тот же старик: благообразный, попыхивающий трубкой.

Что касается мусульманской веры моей нации, воспоминания детства убеждают меня: она лишь по форме мусульманская, а по содержанию в большей части языческая.

Язычество – детская пора человеческого духа. Когда в детстве окунаешься в язычество, оно оставляет поэтические воспоминания. Каким бы ни было детство..

Я заговорил о волшебствах Природы в связи с весной. Именно

весной становятся особенно явными ее волшебства. Помню, когда все живое, возбужденное весной, не могло угомониться всю ночь. Безумствовали лягушки, в базах бодрствовала скотина, а та, что смогла выйти, ходила неприкаянная. В своих гнездах всю ночь свиристели птички.

Люди сновали по улицам или собирались группками, слышны были их говор и счастливый смех.

Приходили и уходили соседи. Тетя Саса и Нысэ были заняты своими делами больше, чем днем.

Днем не так было заметно цветение деревьев, но ночью – какими они были той ночью! Вишня накинула на себя покрывало из цветов – от земли до земли, не видно ствола! Абрикос цветет высоко, до неба. А невысокие жердели, все три, словно сцепившись за руки, цветут вместе.

Подходишь к любому дереву – и чувствуешь торжественное, особенное, откровенное его цветение.

Как потом, спустя много лет, рассказывала тетя Саса, один мальчик всю ночь «дурачился»: подойдет к дереву, постоит – и неожиданно звонко – звонко расхохочется! Потом подходит к другому дереву. Стоит, набирается смеха – и опять звонко – звонко… Когда его спрашивали, что это с ним, он отвечал, что его «щекочут» деревья.

Не помню проделки этого мальчика. Хотя кое‑кто говорил, что это был я… Но ту теплую, светлую весеннюю ночь, околдовавшую всех нас, помню до сих пор.

Уже в огородах поднялась кукуруза, уже на грядках выстроился зеленый лук. По утрам бригадир опять стал кричать у ворот, требуя, чтобы не опаздывали. Это был другой бригадир – злой, бессердечный, никогда не улыбавшийся. Все с любовью вспоминали прошлогоднего, которого перевели в табачную бригаду. Тетя с Нысэ возвращались с поля поздно, очень уставшие. В связи с жертвами весеннего разлива тетя ужесточила условия, предъявляемые к моему поведению в ее отсутствие. Я ни в коем случае не должен уходить со двора весь день.

Однообразие этих дней взорвало неожиданное появление двоюродного брата Руслана. Он выскочил из‑за угла хаты, где прятался, чтобы испугать меня. Это был настоящий испуг – от настоящей радости! Оказалось, они приехали с матерью, тетей Нагойхан – сажать огород, принадлежавший им здесь. Тетя прислала Руслана и

проведать меня, и пригласить к себе. На мои слова о том, что мне нельзя покидать все это хозяйство, порученное мне на целый день, Руслан стал хохотать:

– Да откуда она узнает, куда ты ходил? А кому все это хозяйство нужно?! – неотвратимо соблазнял он.

Так Руслан начал крушить узкие границы моего жизненного пространства и избавлять меня от педантизма. Однако закончилось все это не лучшим для меня образом.

Каждый день я ходил к ним, а потом уговаривал Руслана пойти к нам, помня о своих обязанностях стража хозяйства.

В конце тетиного огорода было место, в котором осталась вода от весеннего разлива. По краям оно заросло осокой. Мы делали из ивовых прутьев подобие невода и протаскивали его по дну этого водоемчика. Наш «невод» выбрасывал на берег множество рыбешек. Мы вывешивали их на веревочке, протянутой под карнизом коридора, и ждали, когда они подвялятся. На каком‑то этапе Руслан заявлял: «Готовы!» – и мы начинали их есть.

Руслан из всех двоюродных братьев был самый веселый, авантюрный и легкий. С ним было хорошо. Однажды я с ним даже грабил магазин, и было это потом, когда я вернулся в аул Кунчукохабль.

Вскоре настало время, когда им надо было возвращаться: тетю отпустили из колхоза ненадолго.

В следующий раз приехали тоже ненадолго – полоть огород. Было уже жарко, и на Белой купалась вся детвора аула. В самой Белой купались большие ребята, а мы, маленькие, – в заливчике, где водились лягушки. Метод обучения плаванию Руслан избрал самый простой и эффективный: толкал меня с берега в глубокое место, прыгал за мной и, чуть – чуть подталкивая, помогал выбраться. Я плакал, ругался, но потом был не прочь повторить урок.

Так я, наглотавшись немало воды, довольно быстро научился плавать.

Умение плавать изменило мой образ жизни. Во дворе уже не сиделось, я разрывался меяоду домом и каналом. Тетя Саса обо всем этом знала, и у меня с ней стали портиться отношения. Но оторвать меня от воды было невозможно – ведь купался я уже не в лягушатнике, а на канале, возле переправы.

Мои отношения с тетей Сасой особенно испортились после того, как я предпринял попытку уехать с Русланом и его мамой, когда они возвращались в дедушки аул. Началось все с того, что Рус – лан предложил мне совершить с ним побег – уйти с ними, не предупреждая тетю. Сладостно забилось сердце, растревоженное надеждой. Я так настроился на отъезд, что решил и с тетей поделиться радостью. Поэтому я попросил мать Руслана поговорить с тетей о моем отъезде. Но договориться им не удалось, и они даже поссорились.

Уже взрослым я выяснял у своих адамиевских тетушек причину, по которой они удерживали меня целый год в своем ауле. Неужели им было не понятно, как я тосковал и по родной матери, и по своим братьям и сестрам? В один голос они говорили, что считали своим долгом прокормить родного племянника хотя бы год – ведь у моего дедушки было столько нахлебников. И весь аул их, дескать, не понял бы, если б они этого не смогли сделать. Теперь я верю: – они говорили правду.

Тяжелые времена сделали особенно значимыми чувства долга и чести. Только нравственный долг заставлял тетушек возиться со мной: что, кроме хлопот, могли они получить от семилетнего мальчика?

Что касается моих переживаний… На фоне их забот – переживаний были они, конечно, детскими. Дело было не только в рабском их труде от зари до зари… У тети Сасы сын как ушел на фронт, так и не подавал вестей. А у тети Гошавнай старший сын сгорел в танке – еще до тех событий, о которых я сейчас вспоминаю. И в то время она отрешилась от жизни…

Я стал жертвой нравственного конфликта, в котором оказались мои тетушки. Как утверждают специалисты по этике, конфликтная ситуация требует от человека совершить выбор между сталкивающимися принципами – в пользу одного из них, в ущерб другому, и только разрешение этого противоречия позволит реализовать нравственную цель. Именно эти ситуации имел в виду благороднейший человек XX века Альберт Швейцер, когда писал: «Чистая совесть есть изобретение дьявола».

IV

После отъезда Руслана с матерью я совершил серию акций неповиновения, доводя тетю Сасу до отчаяния. Все она вытерпела! Кроме наших проделок с Федькой… Его появление было радостным событием для ребятишек. Это был молодой мужик – как вспоми – наю, несколько чеканутый и, наверное, потому не призванный в армию. Таких дети любят. Приходил он из Николаевки. Мы помогали ему ловить рыбу сетями – в ожидании лучшего: игры в ловитки.

Федька взбегал на самую крутую часть берега, раскручивал пропеллером свой длинный член и кричал: «Да здравствует великий адыгейский народ» – и прыгал. Пока он летел, пропеллер крутился. Так он изображал самолет. Его призыв приводил нас в восторг. Время было военное, и все возгласы, начинавшиеся с «Да здравствует!..», производили на нас потрясающее впечатление.

Мы кидались за ним вслед. Одни, что посмелее, ныряли с того же места, что и Федька, другие с пологой части берега пытались перехватить его. Но поймать Федьку в воде было невозможно, как рыбу руками. Даже если кто‑то натыкался на него случайно, он надолго залегал на дно.

Этот момент был самым интригующим в игре. Первый, кто натыкался на него, начинал вопить: «Нашел, нашел!». Но пойманный оставался на своем месте. И – не шелохнется. Нырял другой. И с воплем: «Это он!» – выскакивал. Но уже третий сеял среди нас страх

– вопил: «Это не он! Это сом!» И начинался отчаянный спор – сом это или он?

Место, где было что‑то вроде Федьки, начинало нас пугать. Спор останавливался лишь тогда, когда неожиданно, совсем в другом месте – почти на противоположной стороне реки – вылезал из воды, подобно громадному водяному, сам Федька. Он мог тут же снова нырнуть, оказаться возле нас, крепко схватить кого‑то за ноги. Мы с визгом выскакивали на берег. И Федька вылезал из воды, садился на берегу, долга молча возился со своим пупком.

Мы оказывались возле него. Говорили мы все на адыгском языке. Отдельные русские слова мы знали – кто больше, кто меньше, но строить фразы не могли. Федька тоже знал отдельные адыгские слова, и разговор наш шел с бойкой жестикуляцией.