Текст книги "... как журавлиный крик"

Автор книги: Айтеч Хагуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ КУЛЬТУРЫ И ЭКОНОМИКИ В ПЕРИОД СОЦИАЛЬНЫХ РЕФОРМ В РОССИИ

В данном сообщении мы исходим из социологического понятия культуры, в соответствии с которым культура есть система ценностей и норм. Эти ценности и нормы обусловливают деятельность социальных институтов и субъектов, в результате которой наполняется пространство социума. Основной недостаток данного определения культуры видится в том, что он не учитывает источник развития культуры, коренящийся в творчески активной личности, преобразующий природу, общество и самого себя. Однако такая личность, прежде чем достигнуть результатов, и для того чтобы их достигнуть, прежде всего, утверждает новые ценности и нормы.

Крупные социальные реформы, особенно такая глобальная, которая развернулась в России, ставят во главу угла вопрос о системе ценностей и норм. Если объявляется экономическая реформа, то ясно, что должны меняться исходные нормы (принципы) и ценности подлежащей реформированию экономики.

В связи с этим возникает вопрос о других пластах культуры, т. е. о ценностях и нормах других сфер социума: этноса, образования, политики, культурно – художественной сферы и т. д.

Опыт стран, успешно осуществивших экономические реформы, свидетельствует о том, что их успех был обусловлен способностью реформаторов органически «вписать» экономические новации в общую социокультурную среду своей страны. Наиболее показателен в этом плане девиз японских реформаторов «ввозить чужие технологии, но не чужой образ жизни».

Реформы в России 90–х годов с самого начала были враждебны к сложившейся десятилетиями культуре современного российского общества. Через центральные средства массовой информации годами внедряется чуждая российскому менталитету культура. По существу страна оккупирована чужой культурой, в результате чего наблюдается глобальный кризис российской культуры.

Данное обстоятельство обусловило и кризис самих экономических реформ. Модели рыночной экономики выбираются не из экономических соображений, а с учетом исторических, демографических и других социальных особенностей страны. Выражаясь точнее, с учетом социокультурных ее особенностей. В современной россий ской экономике не действуют нормы и ценности ни плановой, ни рыночной, ни экономики переходного периода. Не действуют в ней и принципы и нормы ни одной из четырех моделей рыночной экономики.

Из вышеизложенного следует, что в основе охватившего Россию кризиса лежит не экономический кризис, а кризис культуры. По отношению к кризису культуры кризис экономики является вторичным и производным.

Международная научная конференция Краснодар – Новороссийск 16–18 сентября 1998 год.

От редактора
И САЛЕХ – ЖИВ, И ГАНКА – ЖИВА!

Прежде чем об Айтече что‑то рассказать, скажу несколько слов про того, кого я знаю ещё лучше, чем его – моего друга Хагурова: про себя скажу. Я читатель старый. Сколько себя помню, всё читаю, читаю… И редактор тоже дай Боже. Не в том смысле, что хороший, а в том, что не одну сотню чужих рукописей довелось в руках подержать, не на одном десятке папок надписать: «В набор», а потом и – «В свет». Меня, как это ни печально, мало чем удивишь. За тридцать лет в журналистике понял: чудес – не бывает! По пальцам могу перечислить случаи, когда вдруг рукопись, прилетев словно бы ниоткуда, от никому неведомого автора, планировала на редакторский стол и оказывалась годной для того, чтобы, как говорится, начать в' ней запятые расставлять.

– Чудес – не бывает! – учили, помню, меня, только – только пришедшего в «завы» редакции художественной и детской литературы краевого книжного издательства, опытнейшие – с четвертьвековыми стажами! – редактрисы. И тут же – без всякой паузы, не через многоточие даже, а через запятую, продолжали с авгуровыми улыбками, обращаясь уже друг к другу: «А помнишь…» – «А помнишь?..»

– «А помнишь!..».

Нет, чудес, конечно, не бывает. Но случаются они довольно часто.

Айтеч про то не знает, но не дадут мне соврать те из моих коллег, кому я надоедал, держа в руках десяток машинописных страничек:

– Нет, ты только посмотри!.. Вот этот абзац. А эти строчки!..

Это я после того, как накануне вечером «Салеха и Ганку» прочитал.

Всерьез с Айтечем мы в августе (в том самом, трижды клятом…) девяносто первого познакомились. Сразу же после контрреволюционного переворота. Повели мы с ним на страницах «Вольной Кубани» так называемые беседы (надо же было хоть что‑то в противовес негодяям делать), пытаясь называть события вокруг нас собственными их именами, – так, как мы их понимали. Были предельно честными перед собой, а значит – и перед земляками – читателями. Это были смелые статьи, и я решаюсь сказать здесь об этом потому, что тон в них задавал, насыщая их энергетикой честного гражданственного слова и профессиональной мысли социолога, – Айтеч.

Лет пять прошло после того августа.

– Слушай, Юра… – звонит он однажды вечером. – Я там рассказ, кажется, написал.

– А вот этого не надо! – живо откликнулся я. – Доктор наук!.. Профессор!.. Вполне приличный человек!.. И – рассказ. Зачем – рассказ? Почему – рассказ? Хорошо ли это?

Увещевал я его, поверьте, долго, не давая вставить и слова в свое оправдание, и очень, разумеется, всерьез.

Знаю я этих ученых мужей с их «рассказами»! Две – три реплики диалога (которые – «ни в балет, ни в Красную Армию») в статью ученую втиснут – и «рассказ»! Как бы не так.

И все же от кого – кого, но от Айтеча такого коварства я не ожидал. С тем и взял: «Но пасаран!»

Ладно: читаю.

Читаю… Да Боже ты мой! Не повесть – нет, не роман даже (их каждый – всякий, кто очень захочет, может сочинить), а – Рассказ. Рассказ!

Настоящий. Сюжетный. Авантюрный даже. И герои – живые, родные мне (потому и родные, что живые!); и легко их отличаешь друг от друга; и разговаривают они друг с другом – а значит и со мной, читателем – теми словами и с теми интонациями, которые единственно у них и возможны: при этих своих лицах и своих характерах.

Словом, напечатали мы с Айтечем «Салеха и Ганку» в очередном номере газеты. Я, видит Бог, как ее редактор – с особым к этому факту почтением: на одной мы с ним, с Айтечем, земле живем, под одним небом; и жить здесь в мире и его Тимуру, и моей дочке Маше, – и куда ж ему, черкесу, первое свое по – настоящему литературное детище и отдать, как не в казачью газету?!

Когда газета с рассказом вышла, мои домашние Айтеча еще больше полюбили. (Интересное дело: с чего бы это его все любят? – даже те, кто считает себя его противником…) И мне, чтобы отвратить его от дальнейших попыток транжирить драгоценные профессорские досуги на литературные упражнения, ничего не оставалось, как воззвать к его разуму:

– Ты это прекрати, Айтеч! Ты больше ничего не пиши. Давай

мы этот твой рассказик книжечкой издадим? Слева на страничке – текст, а рядом – рисуночек. Легкий, карандашом. Десятка два рисунков. Здесь же у тебя всё есть для художника, чтоб вот такие рисунки сделать! Все детали для них есть. Аул; Горы; Лица крупным планом… Всякие лица! И – книжечкой. А?.. А больше – непиши: не искушай судьбу. Хорошо, Айтеч?

Все было, как я и ожидал. Звонит – месяц спустя, опять же вечером.

– Слушай, Юра… Я твой соцзаказ выполнил: еще один рассказ написал.

Я сразу уловил разницу в звонках: если в первый раз – «кажется рассказ», то во второй – без всяких эпитетов: «рассказ». Вот она, гордыня: что с человеком делает!

Потом была «Переправа». Был «Последний танец»… Известное дело: увяз коготок – всей птичке пропасть. Эх, Айтеч! Писателей в одном Краснодаре – стаями друг за другом ходят (и терпеть друг друга не могут), а докторов социологии…

Про то, что (и как) пишет Айтеч, можно сказать двумя привычными общежитейскими формулами: «Все это он придумал настолько хорошо, что подобного в жизни и быть не может» – и: «Все настолько жизненно, что ничего подобного и не придумаешь». И это только кажется, будто обе эти формулы исключают друг друга. Наложенные одна на другую, они одно только и засвидетельствуют: то, что на Кубани родился (именно так, как в древнерусском языке: родил ся т. е. сам себя и породил) просто хороший писатель.

С чем я и поздравляю и братьев – адыгов, и лично себя как читателя, и всех иных кубанцев.

Ну а все эти его профессорско – докторские звания… – что поделаешь, возьмем его на поруки. Были и до него прецеденты.

А Салех – вот он: живой. И Ганка жива. А как же?

Покудова мы живы, и они живут.

Юрий Макаренко.