Текст книги "... как журавлиный крик"

Автор книги: Айтеч Хагуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

ПИР

Этимологию слова «пирамида» Плиний Старший связывал с греческим словом «пир», что означает огонь.

В. В. НАЛИМОВ.

Далеко за Майкопом, в адыгском ауле, была свадьба у родственников моего друга Малича Аутлева, известного историка и этногрофа. Малич пригласил меня на свадьбу. По нашим обычаям на свадьбу может явиться любой человек, даже никогда не знавший хозяев, лишь бы он был в сопровождении или родственника, или приятеля семьи, устраивающей свадьбу. Приглашение я принял еще и потому, что никогда не видел свадьбу у чемгуев [4]4
  До Кавказкой войны народ адыгов состоял из племен. Сейчас осталось пять племен в Адыгее – бжедуги, чемгуи и шапсуги (большая часть их в Краснодарском крае), в Карачаево – Черкесии – черкесы, в Кабардино – Балкарии – кабардинцы. У них есть различия – небольшие – обычаях. Говорят на различных диалектах одного языка. Все они называют себя адыгами, а их иноназвание – черкесы.


[Закрыть].

На адыгской свадьбе гости пользуются особыми привилегиями и почетом. Их присутствие подчеркивает значимость этого события. Почему всеми мерами подчеркивается значимость свадьбы? Понятно, что она значима для родственников жениха и невесты. Но почему отец и мать жениха открывают двери для всех?.. Именно это имеет в виду обычай.

В русском языке есть отдельное слово, обозначающее праздник бракосочетания – это слово «свадьба». Это событие у нас обозначается словом «игра» – «джегIу». Кто и с кем играет? Играют гармонисты, трещоточник, хатьяко, все приглашенные… Но в этом событии есть еще одна игра – игра по большому счету, жениха и невесты со своей судьбой. В отличие от игры первых лиц, это игра не простая, судьбоносная. Вот почему всемерно подчеркивается ее значимость.

К этому вопросу я еще вернусь в конце своего повествования, а теперь отмечу еще одну особенность свадьбы. Она не только создает Круг, на котором разыгрываются танцевальные и другие состязания, но и Пир, на котором раскрываются всевозможные оттенки философии жизнепонимания. Здесь тоже состязаются… – может, сами того не замечая. Ведь свадьба – и самое яркое проявление жизни, и начало будущих жизней. Как тут не задуматься вообще о жизни?

Вернусь к некоторым деталям нашего прибытия на свадьбу. Было уже темно. Нас встретили у ворот и провели к хозяину – отцу жениха. У него в комнате находилось еще два человека, было спокойно и тихо. Здесь был главный штаб, в нем решались стратегические задачи. Хозяин был в приподнятом настроении, хотя и трезвый.

После приветствий и поздравлений и недолгой беседы нас провели к хозяйке, матери жениха. Здесь был штаб по решению оперативных задач. Потому было многолюдно, шумно, немного нервозно. Приходили люди, ставили и согласовали вопросы и уходили их решать.

Хозяйка всех оставила и радостно нас встретила и обняла Малича, своего родственника. После наших поздравлений и недолгой беседы нас снова привели в штаб стратегических решений. Одному из присутствующих хозяин дал указания привести нас в «компанию». Пересекли двор и вошли в другой дом. Сопровождающий открыл дверь в комнату, где находилось за столом человек тридцать. Все встали при нашем появлении – многие знали Малича. Сопровождающий представил нас всем, подождал, пока мы рассаживались, и удалился. Произошла беглая беседа Малича с несколькими друзьям, и тамада дал понять, что снова приступает к командованию, и дал слово, как полагается в таких случаях, Маличу.

После тоста Малича застолье набирало темп, которого я стал побаиваться. В адыгском застолье есть два жестких противоречивых ограничения. При каждом тосте ты должен опорожнять свой бокал полностью и при этом не пьянеть. Конечно, некоторые пьянеют, но это не делает им чести как мужчинам.

Застолье было основательным, потому что было свадебным. Как бывает обычно, одновременно проходило три возрастных застолья: сверстников жениха, старших и среднего, промежуточного возраста. Я по возрасту больше подходил к среднему, но поскольку приехал с почетным, уважаемым Маличем Аутлевым, постольку пользовался правом быть в самом почетном, старшем застолье. Но это право накладывало и соответствующие обязанности: ни одного тоста не пропускать и ни в одном глазу не иметь признаков даже легкого опьянения.

В накуренной комнате, в которой уже трудно было дышать, темп задавал худощавый мужик, с бюрократическим остервенением следивший за тем, чтобы все вовремя говорили тосты, пили, и снова тосты… и все это больше напоминало какую‑то напряженную работу, чем праздничное застолье. Потом я узнал, что мужик этот всю' жизнь ходит в замах председателя и все делает вот так – очень серьезно и без всякого юмора.

Я не знаю, до чего бы меня довел этот темп, если бы в нашу комнату не вошли два человека. Один был огромного роста, другой – коренастый, явно старше первого, уже в преклонных годах. Мы встали, приветствуя их. Их провели на почетное место, и «великан» сразу и негласно стал тамадой, оттенив и затмив сухопарого бюрократа. Помню, что и руки «великана» были огромные. Когда он локтями облокотился о стол с одной стороны, его ладони свисали с другой стороны стола. В отличие от первого тамады он был немногословен, но по каждому поводу обращался с вопросом к тому, с кем пришел.

Тамада – «великан» вскоре перевел на него внимание всей публики. И жестом, и мимикой, и короткими замечаниями новый тамада давал понять, что разговор других не интересен на фоне того, что может сказать его приятель, которого, как вскоре я узнал, звали Магометом Баговым.

Лицо Багова было цвета темно – кирпичного. Такие лица я встречал у бывалых людей – лица, холодом и ветрами вымороженные, солнцем высушенные, навсегда приобретшие один и тот же цвет, в любой ситуации не меняющийся. Крупные черты лица, большие черные брови и приятный бас. Все это сочеталось так, что старик сразу притягивал внимание мужественным обаянием. В свои семь-, десят пять лет (возраст его был назван кем‑то из компании) он всю ночь до рассвета, пока длилось наше застолье, пил водку и курил «Приму». И никак это не сказывалось ни на его внешнем виде, ни на его рассказах.

Публика, почувствовавшая весомость прибывших мужчин в прямом и переносном смысле, сразу высказалась за то, чтобы сказал тост Магомет. Мне трудно перевести с адыгского языка все обороты, оттенки и выражения его речи. Скажу лишь, что его тост с полным правом можно бы рекомендовать студентам факультета адыгского языка и литературы как образец ораторского красноречия. Я редко встречал таких мастеров адыгского слова, которые, как

Магомет, могли опираться на глубинные пласты нашего языка, извлекать из него все новые возможности, которые кажутся беспредельными. Любая глубина философской мысли и любой оттенок ярчайшего юмора можно передать при таком владении языком.

Магомет говорил стандартный тост за счастье молодоженов, но как он говорил! Я уверен, что если мы, адыги, все могли бы говорить на языке такого качества, то поднялись бы на несколько ступеней культуры. Когда далее я буду вспоминать рассказы Багова, прошу меня извинить за то, что буду их пересказывать своим языком.

Следующий тост был предложен очередным оратором за отца жениха, которого среди нас не было. Запомнились из тоста такие слова: «Каждое утро выходя из дому, молил Аллаха, чтобы он предохранил его от любых возможностей обидеть кого‑либо. Ложась спать, перед сном он делает самоанализ проведенного дня – не сотворил ли он какого‑либо зла…».

Когда мы выпили за сказанное о хозяине, один из присутствующих отметил, что да, действительно хозяин очень придирчив к себе, да все слишком, как и Магомет Багов. Но их доходящая до странности честность ничего им не дала: ни богатства, ни новой крыши над головой. Тамада – «великан» повернул лицо к Багову и обратил на него вопросительный взгляд. Магомет запрос тамады понял и так парировал:

– Я знаю, Ибрагим, что ты построил великолепный двухэтажный дом. Да пошлет Аллах тебе в нем счастливую жизнь. Но, скажи мне на милость, ты сделал там двери и окна, способные не пропускать в дом несчастья и болезнь?

– Таких дверей и окон еще не придумали.

– Тогда в чем принципиальная разница между моей хижиной и твоим дворцом? – спросил Магомет.

Мнотие засмеялись.

– Я не такой бескорыстный, как ты думаешь, – продолжал Магомет. – Мы все стремимся быть лучшими среди равных. И я, движимый этим чувством, первый в ауле сделал себе забор из штакетника, первым накрыл крышу шифером, первый в ауле купил себе радиоприемник.

– В свое время это были главные признаки благосостояния семьи, – напомнил всем тамада.

– А дальше? А телевизор, а автомобиль почему не приобрел?

– Дальше эти приобретения были не доступны таким простым

работягам, как я. Это потом, когда стали заниматься помидорами, появилась такая возможность. А тогда такие вещи могли иметь только начальники. При упоминании о начальниках оживился мой друг Малич.

– Знаешь, Магомет, я ни разу своими ушами не слышал твой рассказ о том, как ты хотел стать начальником, но тебе не позволили. Мне другие рассказывали, но хотел бы от тебя услышать.

Первый рассказ Магомета Багова.

– Хотел действительно стать начальником, вроде и заслужил,

– начал свой рассказ Магомет, – но оказалось, что я ошибался. Заслужил тем, что, как и ты, Малич, воевал, и притом здорово. Немец гнал нас вначале, когда у нас не было техники и оружия. Потом, когда и у нас кое‑что появилось и мы лучше присмотрелись к немцу, то погнали так, что гнали не останавливаясь. Я так старался, что у меня автоматы изнашивались и приходилось брать новые. Так и я их гнал через Венгрию, Австрию, короче – до края земли. Дальше была бескрайняя вода – море – туда и загнали мы немцев. Тогда я сказал себе: «Магомет, ты хорошо повоевал, смел врага с земли, загнал в воду, пора и домой возвращаться». Еду, думаю и говорю про себя: «Раз ты, Магомет, так здорово справился с немцами, то должен стать каким‑нибудь начальником, конечно, большим». Но я в мирное время выше секретаря райкома начальника не видел и потому решил, что такую должность и займу. Наконец, приезжаю в свой Шовгеновск, захожу в райком, подхожу к кабинету первого секретаря и думаю: наверно, все годы войны этот кабинет пустовал, пора и за работу браться. Открываю дверь и с изумлением вижу – сидит в кресле первого секретаря плюгавый Чундышка Мос. Туберкулезник несчастный. Он еще с молодости был и болезненный, и грамотный. Эти два его качества были взаимосвязаны. Он был грамотен, потому что вечно лежал и читал книги.

Спрашиваю я его:

– Ты, вечно несчастный, по какому праву сидишь в этом кресле? Я воевал, немцев всех разогнал, я должен быть главным в районе!

– Пока такие дураки, как ты, немцев гнали, мы не дремали и заслужили свои должности, – отвечает Чундышка.

Бог с ним, что с больным связываться. Тут в райкоме надо уметь и говорить много на собраниях, чего я и не люблю, и не умею. А вот место председателя колхоза явно по мне. Прихожу в свой колхоз, захожу в контору, открываю дверь председателя – а там сидит Ким Сиюхов. «Ты ведь на фронт уходил. Когда успел этот стул занять? По праву на нем я должен сидеть. У меня и орденов много, и годы зрелые», – кричу ему.

– А я до фронта не дошел. По дороге простудился, полежал по госпиталям. А принципиальные партийцы и в тылу были нужны. Вот я и сел в это кресло, – пояснил мне Ким.

Ладно, бригадиром тоже не плохо быть. Прихожу свою бригаду и узнаю, что бригадиром здесь Азашиков Туркубий, еще в сорок третьем году руку потерял в бою и с тех пор работает здесь. Ему ничего не сказал, ибо он единственный, кто соответствовал занимаемой должности.

Все мои притязания кончились тем, что вернулся к своей телеге. Место в ней оказалось вакантным, да и заднее левое колесо как оставил сломанным в сорок первом году, так и осталось подлежащим ремонту. «Однако, если говорить без шуток, по – серьезному, – вмешался тамада, – то надо признать: что‑то неладное творится в государстве, в котором должности раздают не по заслугам. Я говорю, конечно, не о себе, я как раз соответствую своей должности, я говорю о том, что каждый из нас видит. Вы там в институтах работаете, очень грамотные и, конечно, больше меня знаете, но я честно скажу – многое не понимаю».

– Ты, Магомет, как будто с Луны свалился. Неужели не знаешь, что надо учиться, чтобы стать начальником. А ты никогда за парту не садился, – кричал возбужденный алкоголем и рассказом Магомета рыжебородый мужик, совсем не похожий на адыга.

– Во – первых, я сидел за партой четыре года, умею читать и писать. И считаю, этого достаточно. А дальше человек должен сам учиться всю жизнь.

В том хваленом институте, который ты закончил, тебя только учили. Но ты сам не учился и потому ни хрена не знаешь. Если честно говорить, я по крестьянскому делу профессор, а ты, закончивший сельхозинститут, годишься мне… – как там у них называется человек, помогающий профессору?..

Пошли подсказки всякие. Одни сказали, что это доцент, другие, что это лаборант, третьи – ассистент. Кто‑то вспомнил, что мы с

Маличем вузовские работники и тогда обратились к нам за консультацией. Малич, продолжая юмор Магомета, сказал, что уровень рыжебородого по сравнению с Магометом чуть выше лаборантского, но ниже ассистентского и не в коем случае не доцентский.

Рыжебородый, конечно, не обиделся, сказал, что полностью со всем согласен, но просит его дальше не топтать. Тамада – «великан», стремясь поставить последнюю точку в споре спросил рыже-, бородого:

– Если образование есть главное условие карьеры, то почему нынешний секретарь райкома, который с тобой учился, свой пост занимает, а ты всего – навсего рядовой агроном?

Вопрос всех взбудоражил и с разных сторон посыпались ответы на него.

В это время в комнату вошел один из родственников хозяев и сообщил, что во дворе начинается «состязание за кожу». Здесь надо читателю пояснить, что это такое. До революции одним из главных зрелищ на свадьбах было это состязание. В круг всадников кидалась баранья кожа и они начинали ее отнимать друг у друга. Начинались состязания в силе, ловкости всадников и быстроте их коней. Побеждал тот, кому удавалось от всех удалиться с кожей. Доказав всем, что его бесполезно преследовать он победоносно возвращался в свадебный круг. Сама по себе кожа не имела ценности, разыгрывался престиж, который получал победитель. За годы советской власти у шапсугов и бжедугов это свадебное зрелище почти исчезло. Здесь у чемгуев оно сильно модернизировалось. Во – первых, состязаются пешие, во – вторых, в круг кидают не простую кожу, а кожаный мяч, в котором зашита какая‑то сумма денег. Интрига состоит в том, что никто, кроме хозяина, не знает, сколько именно денег вложили в мяч. Заранее пускают слухи о больших суммах.

Я попросил Малича показать это состязание. Мы вышли во двор, где было уже много народа. Участвовать в состязании приготовились ребята 14–16 лет, остальные были в роли зрителей. Неожиданно из двери основного дома вышел хозяин и кинул в круг кожаный предмет, по размеру и форме похожий на боксерскую грушу. Как оказалось, эта груша была смазана бараньим жиром и поэтому долгое время выскальзывала из всех рук. Наконец, один из парней прижал ее двумя руками к груди и, расталкивая всех головой и плечами, пробрался к калитке и стремительно пустился прочь. Погнавшиеся за ним вернулись ни с чем. Мы с Маличем пришли в свою

компанию. За это время в нашу компанию влились двое приглашенных русских мужчин и сразу им дали слово.

Тост говорил уже второй. Говорил он хорошо, отметил, что уже не первый раз имеет застолье с адыгами, но никак не привыкнет к тому, что за столом нет женщин. Когда выпили, тамада – «великан» стал пояснять русским гостям, что отсутствие женщин в мужском застолье есть как раз признак уважения и почитания женщин. Во-первых, застолье на то и застолье, чтобы пить, а мы мужчины много пьем. Зачем женщин к этому приобщать? Во – вторых, мало ли о чем мужчины могут говорить, они могут и грубые слова говорить. Зачем женщинам это слышать? Потому у них свое застолье, у нас – свое.

Этот разговор затронул родную стихию Малича, глубокого знатока и истории, и обычаев народов Северного Кавказа, и, в частности, нашего адыгского народа. Он пояснил русским друзьям, что разделение мужчин и женщин в адыгском обычае (ведь и дом делится на мужскую и женскую половины) не есть признак дискриминации женщин. Все это есть лишь акцент на различия по полу. Объясняется оно, в свою очередь, тем, что адыгский народ формировался в период перехода от матриархата к патриархату и поэтому фактор пола у них подчеркивается во всем, в том числе и в бытовых отношениях. Различие по полу определяет и физическое и психологическое различие. В этих различиях они не могут быть одинаковыми, и только в этом смысле они не равны. Вот что имеет в виду наш обычай. Ответ Малича стали обсуждать между собой.

С приходом русских наш адыгоязычный разговор разбавился русским. Их соседи справа и слева или переводили тосты, или с ними общались, полностью перейдя на русский. Кроме того, тамада, придав своему мужественному лицу официальное выражение, заявил, что, следуя законам гостеприимства, все должны говорить так, чтобы наши русские братья все понимали. «Или говорите по – русски, или сами себя переводите», – повелел он. Пришедший с ними адыг, в элегантном костюме и при галстуке – наверное, руководитель чего‑то, – стал просить разрешения сказать слово о своих русских друзьях. Но тамада прежде решил закончить вопрос об отношении адыгов к женщине и стал пояснять, что, конечно, есть в этом отношении и суровые стороны. Так, обычай осуждает внешнее проявление любви мужа к жене, запрещает собираться вместе матери, сыну и невестке. Обычай избегания требует, чтобы кто‑то удалился, если случается так, что они оказываются в одной комнате. Но ведь все эти требования касаются

и мужчин. Далее тамада удивил меня некоторыми лингвистическими тонкостями, указав на то, что в адыгском языке есть два слова, соответствующие русскому слову «жена». Одно «Ш1узэ» переводится как «женщина такого», а второе «гуаще» – княгиня. Первое слово применимо к молодым женам, но не применимо к женщинам в солидном возрасте, имеющим детей и внуков. О них надо говорить «княгиня такого‑то» – и это будет точно означать «жена такого‑то». После выступления адыга в элегантном костюме, тоже затронувшего вопрос о женщине, наступила тишина. Был слышен лишь звон вилок и ложек. Тишину нарушил голос Багова.

– Главное, чтобы жена подошла мужу, и тогда обычаи сами к ним подстроятся.

Кто‑то спросил Магомета, есть ли у него жена?

– Жена была у меня хорошая, один только недостаток у нее оказался – мало прожила. Хоть и моложе меня была. Женился на второй, почти своей ровеснице. Она давно забыла ночные утехи и думала, что и я их забыл. А я не могу глаз сомкнуть всю ночь, если рядом женщина. Не выдержала, бедняжка, больше полугода, ушла. С тех пор проблема у меня жениться. Молодые стесняются за меня, старика, идти, а те, что ближе ко мне по возрасту, боятся, зная, что буду к ним каждую ночь приставать. Да еще Муслимат всем порассказала много такое…

– Год назад ты же нашел русскую хорошую бабу прямо на дороге, – крикнул с угла мужчина, как и я, постоянно слушавший Магомета.

– Не на дороге, а на станции, – поправил Магомет. Повез на станцию внучатую племяшку, уезжала она в Ростов. Проводил, смотрю сидит баба, приятная, лет пятидесяти, с дочкой красивой лет пятнадцати – шестнадцати. Нищета их выгнала из средней России, едут к малоизвестному им родственнику под Ставрополь. Я убедил ее, что лучше ко мне поехать. Стали жить. Да, баба хорошая оказалась.

Магомет стал описывать сексуальность этой женщины откровенно, почти физиологически и все же не пошло, не вульгарно. К сожалению не могу передать все это на его сочном языке. Одно могу сказать: слушая его, убеждался, что в этом семидесятипятилетнем теле живет еще мощный самец, далеко себя не исчерпавший, еще способный и ублажать женщин, и даже делать детей.

Магомет с сожалением отметил, что расстался с ней.

– Почему же с такой расстался? – спросил, сидевший напротив меня лысоватый мужчина, с масляными тазами, с улыбкой, делавшей его похожим на собаку, высунувшую язык из открытой пасти от удовольствия. Его явно расстопили рассказы Магомета о сексуальности женщины.

– Расстался я с ней не по своей воле – Аллах свидетель. Когда настала весна, ее девочка, стройная и смазливая, загуляла. Да еще как! Все механизаторы наши, на всех видах транспорта повадились к ней, к моему дому. Я долго терпел, пока летом один на комбайне не подавил все заборы и не снес угол моего дома. У меня стал складываться конфликт почти со всеми механизаторами, со всеми молодыми – это точно. Пришлось посадить ее вместе с матерью в телегу, привезти на ту же станцию. Дал им денег и отправил к тому самому малознакомому родственнику.

– Да, – заключил Магомет свой рассказ на русском языке, – баба нужна… и далее выматерился тоже по – русски. Вероятно этим подчеркивая, что ему нужна русская баба. В течение всего нашего ночного пира он неоднократно повторял эту фразу по – русски с русским матом, когда речь заводили о его личной жизни.

В условиях, когда молодые соплеменницы не хотели, а пожилые не могли удовлетворить его притязания, вполне разумно было обратить надежды на представительницу соседнего великого этноса.

За столом становилось шумно. Тема отношения адыгов к женщине себя исчерпала. Я стал просить Малича как‑то спровоцировать Багова еще что‑то рассказать. Малич, попросив у компании тишины, обратился к Багову:

– Расскажи, Магомет, как ты помог Джанчатову снова занять свой высокий пост в Майкопе.

За все время нашего застолья Багов почти не ел. Еще в начале он сослался на то, что плотно поужинал. За весь вечер и всю ночь он лишь несколько раз что‑то жевал. Маленькая рюмка, которую он регулярно поднимал, исчезала совсем в его корявом, мохнатом кулаке и появлялась на свет божий тогда, когда ставил ее на стол, почему‑то каждый раз не напротив себя, а в сторонке. Просьба Малича застала его в момент, когда он только закурил очередную сигарету. Докурил ее до середины, притушил, остаток положил на спичечную коробку и начал свой рассказ.

Второй рассказ Магомета Багова.

– Было это время, когда кукуруза была в большом, даже государственном почете. В Адыгее начальником всего сельского хозяйства был тогда Джанчатов. На областном совещании он стал пропагандировать почин Валентины Гагановой – помните была такая не то ткачиха, не то швея, которая возглавляла передовую бригаду, а потом решила пойти в отстающую и поднять ее до уровня передовой. Партия тогда по всей стране этот опыт пропагандировала. И Джанчатов, как член партии, тоже был вынужден это делать. Он стал говорить на совещании, что надо передовым председателям колхозов этот почин поддержать и пойти в отстающие колхозы. Кто‑то из зала пошел на принцип, стал и с места, и с трибуны призывать самого Джанчатова первому показать пример. Деваться было некуда Джанчатову: вызов он принял… и так загудел в наш отстающий колхоз председателем со своей высокой должности. Надо честно сказать – мужик он был умный. Он начал с того, что стал ко всем работникам присматриваться. Ни к скотине, ни к полям, а к людям прежде всего. У меня с ним даже дружба стала складываться. Словом, тайком и выпивать стали: я, – простой ездовой, и наш новый председатель. А кукурузная кампания была в разгаре – урожаями кукурузы мерили успехи колхозов, награждали, наказывали. К этому времени партия так расхозяйничалась, что приказывала не только то, что надо делать, но и как делать. Кукурузу надо было выращивать только в звеньях. Однажды, когда Джанчатов спросил, кто лучше всех может возглавить кукурузоведческое звено я сказал: «Знаешь, ты особые надежды на звено, не возлагай. Дам тебе совет, но он требует риска. Пойдешь на него, повезет – вознаграждение будет щедрое. Там на отшибе, где река с рукавом отделяет от основного массива большой участок, раздай людям землю при условии, что они «расплатятся половиной урожая».

Риск состоял в том, что на таких условиях тогда землю нельзя было раздавать, даже если она пустовала. Джанчатова могли выгнать из партии. Но и соблазн – выйти в передовые был велик. Он мучился три дня, обдумывал что делать, и, наконец, решился. Находились мы далеко от Майкопа, да и участок тот на отшибе, словом, пронесло, не заметили.

Результата такого и я не ожидал. Получилось, что наш колхоз собрал больше всех кукурузы в районе. Сданную арендаторами кукурузу, записали в урожай кукурузоведческих звеньев. Все были в выигрыше, а наши звеньевые стали знаменитыми в области. К ним приезжали газетчики. Самого Джанчатова, как выполнившего свою задачу, снова забрали в Майкоп на прежнее место.

Когда Магомет на этом закончил рассказ, Малич толкнул меня в бок, а самому Багову сказал:

– Неужели он никак тебя не отблагодарил?

– Ему было не до этого – так было много у него тогда дел в связи с победой, – отвечал Магомет.

Кто‑то из присутсвующих заметил, что Багов все же свое не упустил и с Джанчатова гонорар все же взял.

– Не может этого быть, – подчеркнуто категорически отвечал на реплику Малич, но смотрел при этом на Багова.

– Со временем стало обидно, – продолжал свой рассказ Багов.

– В победной суматохе он мог меня забыть, но потом он стал работать на спокойном месте. Дело в том, что на прежней должности ему стало скучновато работать после того, как он попробовал у нас живое дело. Он организовал под Майкопом большую индюшиную ферму и перешел туда председателем. Весь Майкоп, и не только Майкоп потянулся к нему с просьбой выписать индюшатины. Все придумывали поводы самые важные: свадьба, похороны, важные гости. Сами знаете, что у нас, у адыгов, индюшатина и свадебное и ритуальное угощение. По нашим обычаям в таких случаях нельзя отказывать. Но и хозяйство надо было вести. Джанчатов нашел выход. У него на столе было три карандаша разного цвета: красный, желтый и зеленый. Он их использовал как сигналы светофора. Следуя обычаю, он на всех заявления писал «Завхоз – выдать», но разными карандашами. Зеленый цвет означал «выдать», желтый – «поторговаться, посмотреть, что из необходимого хозяйства можно взять взамен», красным – «не выдавать».

Когда я пришел, он схватился за зеленый карандаш. Свой долг он вспомнил и рад был расплатиться. Но зато забыл, что я с виду только простоватый, а на самом деле хитрый.

– Меня прислали не за индюшками, меня прислали за лошадьми. Нам нужны две лошади, – объяснил я причину визита, хотя в действительности меня никто не присылал, пришел я по своей воле и задумке. Тут Джанчатов стал сокрушаться, говорить, что мне он ни в чем не отказал бы, но в их хозяйстве нет ни одной лошади – одни индюшки и техника. Неожиданно замолчал, поднял палец кверху и набрал какой‑то номер по телефону, кого‑то спросил. «Ради тебя решил попросить у соседа, директора совхоза, в счет расчетов. Но его сейчас нет, будет завтра. Так что будешь сегодня моим гостем»,

– и Джанчатов повел меня из своего кабинета. Был конец дня, и мы направились к его дому. Однако нас на газике догнал колхозный парторг и сообщил, что приехали двое из московской газеты, не помню какой. Мы сели в газик и поехали на ферму, куда отвезли газетчиков. Им представили Джанчатова, и ему стали задавать вопросы. Джанчатов по этим вопросам сразу определил, что они ни черта в индюшках не смыслят и стал их дурачить. «Секрет нашего успеха заключается в том, что мы индюшек не только кормим, но и обучаем языку, чтобы с ними общаться. Вот я вам покажу, как они отвечают на приветствие», – и, подойдя к стае индюков, Джанчатов громко закричал: «Здорово, ребята!» Все стадо, сотрясаясь головами и шеями от напряжения, загоготало. Молодые гости, видевшие до этого индюков на картинках учебников, были поражены.

Джанчатов поручил парторгу хорошо накормить и напоить москвичей, а меня повел домой угощать. На следующий день перед отъездом газетчики решили еще раз встретиться с председателем, задать последние вопросы и попрощаться. Один из москвичей спросил Джанчатова, могут ли индюки принимать команды от чужих людей. «Попробуйте, поздоровайтесь с ними», – посоветовал председатель. Москвич сделал шаг вперед и интеллигентным ровным голосом произнес: «Здравствуйте, ребята!» Он же не знал, что индюки не на слова, а на громкость реагируют. Конечно, они и паслись, не обращая на него никакого внимания. «Знаете что, пояснил им Джанчатов», – они на вас обижаются. Они на вас не хотят внимания обращать, потому что вы вчера съели их собрата. А на меня у них нет обиды. Вот смотрите. И Джанчатов своим басом снова прокричал:

«Здорово ребята!» Индюки ответили дружным гоготом.

Попрощавшись с москвичами, пришли мы в контору, дозвонился он до соседа – директора совхоза, договорился, дал мне машину. Приехал я туда. Директор дал одну кобылу, за второй рекомендовал приехать через месяц. Я на кобыле доехал до Кошехабля, там ее продал татарам и неделю кутил с приятелями в их «чайной» [5]5
  Буфет с вывеской «Чайная» пользовался большой популярностью не только в ауле Кошехабль, но и во всей Адыгее.


[Закрыть].

Многие в нашей компании засмеялись, услышав весьма неожиданный финал истории с получением вознаграждения.

– А за второй лошадью когда поехал? – поинтересовались у Магомата.

– За второй лошадью никогда не ездил: шутить в таких случаях надо один раз – отвечал Магомет.

– Это тогда ты споил своего приятеля, долговязого Еристема. Как говорят, он после той вашей недельной гулянки не мог остановиться, каждый вечер сидел в «чайной», – спросил голос из дальнего конца стола.

– Почему же споил? Просто приобщил к красивой жизни. Он потом к каждому вечеру добывал один рубль и шел в «чайную» гулять.

– Апсанча, три бутильча пива, музика «дахонагьу», на худой конец – вальс. Таков был его непременный заказ официантке.

– Ты и вся компания, так здорово гулявшая с тобой, не должны быть в обиде на Джанчатова, – подвел итог все тот же голос.

– А я не был бы на него в обиде в любом случае. В том, что он меня забыл, виновата спешка. Вся эта кукурузная кампания проходила в спешке, как и все последующие кампании. Посмотрите спокойно вокруг и увидите, как все делается в спешке. Куда все спешат? – финал то у всех один. Что можно толкового сделать в спешке? Даже бабе удовлетворение не доставишь в спешке. Я вот на телеге езжу всю жизнь и потому хорошо вижу эту проклятую спешку. Да и все болезни от нее. Одни торопятся большие должности получить – инфаркт получают, другие – больше богатства иметь – или тюрьму, или бессонницу получают… – все получают в зависимости от скорости. Вот тут, я вижу, немало шоферов сидит – у всех радикулит, падикулит, все болит… А у нас, у ездовых, ничего не болит, потому что не торопимся.

Когда подняли очередные рюмки, Малич вспомнил рассказ Магомета и, обращаясь к публике, спросил: «Знаете, чем закончился у Джанчатова история с корреспондентом?».

– Нет! – закричали многие, и Малич, друживший с Джанчатовым и слышавший от него эту историю, поведал ее нам. Через некоторое время редактор «Комсомольской правды» звонит Джанчатову и спрашивает, как у него в хозяйстве идет обучение индюшек. Джанчатов вначале не понял ничего и стал с возмущением говорить, что это не научно – исследовательский институт, а колхоз. По – том, когда выяснилась причина вопроса, редактор рассказал, что у него сегодня сорвалась планерка. Она превратилась в час сатиры и юмора, потому что разбирали отчет двух корреспондентов о поездке в Адыгею. История с индюками, «понимающими» слова председателя, стала центральной на планерке. Оказалось, что в редакции одна треть не видела живых индюков. Редактор поблагодарил Джанчатова за хороший, остроумный урок.