Текст книги "Правило № 1. Не влюбляться в графа (СИ)"

Автор книги: Айрин Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Анна посмотрела на парящее перо. Посмотрела на Форина. Посмотрела на перевёрнутое дерево на витраже.

– Три месяца, – повторила она себе под нос.

– Что вы сказали? – переспросил Форин, отдышавшись.

– Ничего. – Анна убрала руки в карманы джинсов и выпрямила спину. – Пойдемте, магистр. Документы сами себя не оформят.

Она шагнула за круг.

И за её спиной, в сиянии потухающих символов, осталась пыль архива, запах столетий и железная привычка никому не верить.

Впереди ждали три месяца.

Глава 3. Первый взгляд

Глава 3. Первый взгляд

Двор королевства Вермонт находился в одном из крыльев Цитадели – Анна успела заметить это, пока её вели через длинные переходы с низкими сводами и узкими окнами-бойницами. Там, где заканчивалась магическая строгость архимагов, начиналась аристократическая роскошь.

Ей предупредили, что для начала она будет представлена короне. И дали три часа на приведение себя в порядок.

Три часа, в течение которых две молчаливые служанки в серых передниках смыли с неё пепел «Откуда он взялся? Загоревшая книга? Ведь книга у архимага. Тогда, что это за пепел?» – пронеслось в мыслях.

Служанки расчесали спутанные волосы и облачили в платье – тёмно-синее, с длинными рукавами и глухим воротником. Слуги хотели надеть корсет, но девушка напрочь отказалась. Она помнила, что история нового времени, оставила женщинам смятые ребра и преждевременные смерти.

Анна вертелась перед зеркалом (настоящее стекло, что здесь было редкостью, как пояснили служанки), чувствуя себя ряженой.

– Похоже на выпускной в гимназии, – пробормотала она, разглядывая отражение. – Только гимназию я закончила десять лет назад.

Служанки не поняли. Они вообще не проронили ни слова за всё время – только кивали, переглядывались и иногда вздыхали. Анна подозревала, что они говорят на местном наречии, который вероятно был среди крестьян, которого она не знала, но как настоящий полиглот, очень хотела узнать.

Волосы волнистые были распущенны, они чуть касались плеч. Анна заметила, что с такими короткими волосами из девушек только она. В моде у этого мира было носить длинные волосы. Она усмехнулась, взяла заколку и убрала прядь волос со лба.

Платье сидело сносно. Талия на месте, грудь не сдавливает, юбка не мешает ходить. Анна даже умудрилась засунуть в потайной карман (какой сюрприз – в старинном платье оказался карман!) пачку орехов и мобильник. Мёртвый, чёрный, но – на всякий случай.

– Ведите, – сказала она, и служанки, кивнув, открыли дверь в коридор, устланный коврами.

Тронный зал оказался меньше, чем Анна ожидала. Не гигантская пещера с витражами, как у магов, а уютное, почти камерное помещение с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые лился холодный утренний свет. Стены – в гобеленах: охота на вепрей, коронация, женщина с соколом на руке (наверное, та самая королева).

В центре – возвышение, на котором стоял трон. Пустой. Королева, как пояснил один из сопровождающих, была «не совсем здорова» и принимала решения малого двора через советников. Но сегодня, ради «явления заморской гостьи», собрались все, кто имел вес.

Их было человек двадцать.

Анна почувствовала на себе взгляды – ещё на подходе. Затылком, спиной, кожей – тем особым чутьём, которое вырабатывается у женщин, которых слишком часто разглядывают. Здесь её разглядывали как диковинку. Чучело говорящего крокодила. Экспонат кунсткамеры.

Она выпрямила спину и вошла.

Форин, уже стоявший у тронного возвышения, кивнул ей. Рядом – трое советников в чёрных мантиях с золотыми цепями. Дальше – придворные дамы в разноцветных платьях, с заострёнными лицами и веерами; кавалеры в камзолах, с мечами на боку. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с откровенным презрением, кто-то – оценивающе, как лошадь на ярмарке.

– Леди Анна, – провозгласил герольд – мальчик лет шестнадцати с противно звенящим голосом. – Гостья из-за предела. Прибыла через Перекрёсток Миров. Находится под временным покровительством магистра Форина и Ордена Хранителей.

Анна кивнула. Вежливо. Не слишком низко, не вызывающе – тот самый поклон, который она запомнила из уроков этикета в институте (зачем они были в институте культуры? а вот зачем).

– Приветствую вас от имени королевы Амалии, – сказал старший советник – толстый, краснолицый, с брылями, как у бульдога. – Надеюсь, ваше пребывание в нашем королевстве будет… продуктивным.

– Продуктивным, – эхом повторила Анна себе под нос. – Как бизнес-ланч.

Она не успела добавить ничего ещё, потому что в этот моментДвери в конце зала распахнулись – с той особой, драматической медлительностью, которая бывает только когда входящий уверен: все и так смотрят туда. И будут смотреть, даже если он войдёт через час или два.

Анна позже, перебирая это воспоминание (а она будет перебирать его – сотни раз, проклиная себя за это), так и не смогла вспомнить, вошёл он один или с кем-то. Потому что всё остальное исчезло. Пространство вокруг словно выдохнуло, сжалось, отступило, освобождая место – только для него.

Граф Леонард де Винсэ.

Высок. Анна редко встречала мужчин, на которых нужно смотреть снизу-вверх даже на расстоянии. Этот был из таких. Широкие плечи обтянуты тёмно-серым камзолом, расшитым серебряной нитью. Воротник стоячий, с гербовой застёжкой. Волосы – чёрные, длинные, до плеч, чуть вьющиеся на концах. Падающие на лицо, когда он поворачивал голову, – и он поворачивал её медленно, как хищник, сканирующий стадо.

Плащ – тёмный, бархатный, на одном плече, подбитый мехом (соболь? куница?). Сапоги из мягкой кожи, без каблука, почти бесшумные – но Анна всё равно слышала каждый шаг.

Его глаза она увидела, когда он поднял голову. Серые – нет, не так. Пепельные. С искрами – мелкими, золотистыми крапинками, которые двигались, когда он моргал. Как будто внутри глаз горел слабый, но неутолимый огонь. Они смотрели лениво, свысока, с той особой аристократической скукой, которая бывает у людей, видевших слишком много и переставших удивляться.

Губы с чуть приподнятым левым уголком. Усмешка, застывшая полумаской. Постоянная. Изучающая. Она спрашивала: «Ну? Развлечёшь меня хоть чем-то?»

Позади в шагах в пяти, шёл молодой мужчина (оруженосец? друг?) – светловолосый, с веснушками, похожий на пса, который привык бегать за хозяином и радоваться жизни. Но на него никто не смотрел.

Потому что все женщины в зале обернулись.

Анна видела это краем глаза – синхронный разворот голов, короткие вздохи, веера, замирающие на полпути. Одна дама (молодая, в розовом) прижала руку к груди и чуть не выронила перчатку. Другая (постарше) одёрнула платье и поправила причёску – зачем? Он и не взглянул в их сторону.

Граф прошёл через зал, не ускоряя шага. Он двигался так, будто пространство было водой, а он – плывущей тенью. Бесшумно. Невозмутимо. И абсолютно уверенно, что никто не посмеет встать у него на пути.

Анна почувствовала, что её плечо кто-то сжал – Форин, который незаметно шагнул ближе.

– Граф Леонард, – тихо сказал он. – Глава дома Винсэ. Личный советник королевы по магической безопасности. Третий в линии престолонаследия. И, как вы, наверное, уже заметили, – Бич Дамских Сердец.

– Заметила, – сквозь зубы процедила Анна.

Отчего-то внутри неё поднималось раздражение – липкое, нелогичное, почти физическое. Как будто кто-то включил в её желудке миксер. Граф не сделал ей ничего плохого. Он даже не посмотрел в её сторону.

Но это-то и бесило.

Он остановился в трёх метрах от неё – там, где заканчивался ковёр и начиналось свободное пространство перед тронным возвышением. Советники расступились – не от страха, от привычки. Королева благоволила графу, и никто не хотел с ним ссориться.

Граф обвёл зал взглядом – вяло, с неохотой, как делают одолжение. Остановился на советниках, кивнул (чуть-чуть, только подбородком). На Форина посмотрел дольше – без вражды, но без тепла. На Герольда – равнодушно. На придворных – скользнул, не задерживаясь.

И наконец перевёл глаза на Анну.

Она замерла. Не от страха – от того самого чувства, когда понимаешь: тебя сканируют. Как на таможне, когда рандомно проверяют багаж, и ты не знаешь – найдут там что-то или обойдётся. Но вместо привычного таможенного равнодушия в этом взгляде была… скука.

Глубокая, вселенская скука человека, который уже всё видел. Которого ничем не удивить. Который задавал вопрос «ну и что дальше?» уже тысячу раз и до сих пор не получил внятного ответа.

Взгляд задержался на её лице – на секунду, на две. Потом скользнул ниже: платье, руки, пустой пояс (здесь все носят кинжалы). И вернулся обратно к лицу.

Граф Леонард де Винсэ посмотрел на Анну.

И сказал, чуть склонив голову набок – тем самым тоном, которым спрашивают «опять?»:

– Ещё одна?

Потом отвернулся, сделал шаг в сторону и начал разговор со старшим советником, будто Анны вообще не существовало.

Кровь ударила в лицо. Она почувствовала, как заалели скулы – против воли, назло всем её железным принципам. Обида? Нет. Злость. Белая, холодная, сконцентрированная злость на себя – за то, что её вообще задело.

«Ещё одна».

Что это значит? «Ещё одна попаданка»? «Ещё одна», вешающаяся ему на шею? «Ещё одна диковинка», о которой весь двор будет судачить неделю, а потом забудет?

Анна стиснула зубы. Сжала кулаки под в складках юбки (хорошо, что никто не видит). Выдохнула. Медленно, через нос, как учили на курсах по управлению гневом, которые она проходила после второго разрыва.

– Нассся, – прошептал кто-то справа.

Анна скосила глаза. Две фрейлины, прильнув друг к другу, перешёптывались за веерами. Голоса были едва слышны, но девушка разобрала каждое слово.

– …говорят, он разбил уже десятки сердец, – шептала одна, блондинка в голубом. – Графиня де Лак ушла в монастырь после того, как он провёл с ней ночь и не женился. А леди Эстель…

– А леди Эстель, – подхватила вторая, брюнетка с остреньким носиком, – до сих пор хранит его перчатку. Прошло два года! Говорят, она плачет каждую ночь. —женщины противно захихикали.

– Но как можно не влюбиться? – вздохнула блондинка. – Он же…

– Не произноси вслух, – шикнула брюнетка. – Услышит кто – засмеют. Но… да. Невозможно.

Анна отвернулась и уставилась в стену. Гобелен с вепрем вдруг показался ей невероятно интересным.

Невозможно не влюбиться.

Она вспомнила отца. Красивого, обаятельного, с той же ленивой усмешкой и привычкой смотреть на женщин как на развлечение. Он говорил маме «родная», когда хотел что-то получить. Он дарил цветы, когда возвращался после ночных отлучек. Он улыбался – так же, как этот граф. Уверенно. Снисходительно. И все вокруг говорили маме: «Какой у тебя муж, тебе же повезло». А мама страдала. А потом запила так, что её пришлось откачивать в реанимации.

Невозможно не влюбиться.

– Идиоты, – прошептала Анна. Настолько тихо, что даже Форин не услышал – только шевельнулись губы.

Она посмотрела на графа. Он стоял вполоборота к ней, слушая советника, и не глядел в её сторону. Ни разу. Даже краем глаза. Будто она была пятном на свежевымытом полу.

И в этот момент, чётко, ясно, как формулировку задачи на экзамене, Анна мысленно произнесла:

«Правило № 1. Не влюбляться в графа. Ни при каких обстоятельствах».

Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как клятву, которую даёшь себе перед прыжком в ледяную воду:

Не влюбляться. Не смотреть. Не думать. Не фантазировать. Не ловить себя на том, что запоминаешь, как падает прядь волос на его лицо. Не замечать, как играют мышцы под камзолом, когда он поворачивает голову. Не обращать внимания на голос – низкий, чуть хриплый, как кофе с коньяком.

Не влюбляться.

– Леди Анна, – окликнул её Форин. – Вас представляют.

Она подняла голову, улыбнулась – той самой улыбкой, которую отрабатывала в институте: «я спокойна, я дружелюбна, я хочу с вами сотрудничать». Сделала шаг вперёд.

И не посмотрела на графа.

Ни разу.

Она не знала (и не узнает ещё долго), что граф Леонард, продолжая разговор с советником, краем глаза следил за ней.

Что он заметил, как она стиснула кулаки в складках юбки. Как дёрнулась щека, когда он сказал «ещё одна». Как она отвернулась к гобелену с таким видом, будто вепрь был интереснее всего, что происходило в этом зале.

И что он подумал тогда – впервые за много лет – странную, почти неприличную мысль:

«А эта… не такая, как другие».

Но этого Анна не знала.

Она шла к трону, повторяя Правило № 1, и твёрдо верила, что сможет его соблюсти.

В конце концов, она же умная женщина.

Правда?

Глава 4. Иллюзия внимания

Глава 4. Иллюзия внимания

Ужин в большом зале Цитадели начался с фанфар.

Буквально – четыре трубача в красно-золотых ливреях дули в медные трубы так усердно, что у Анны заложило уши. Она сидела на изящно выкованной скамье с мягкими подушками в середине длинного стола, между грузным советником, пахнущим луком и потом, и молчаливой дамой в чёрном, которая за весь вечер не проронила ни слова.

Перед собой Анна обнаружила тарелку – фарфоровую, грубую, но чистую. Слева нож. Справа – ложка. Вилки не было. Анна мысленно поприветствовала другой мир со всеми его прелестями.

– Суп, – прошептала женщина в чёрном, указывая на миску, которую поставил перед Анной слуга. – У вас «свиное рыло», – спокойно констатировала женщина.

Аня выпучила глаза смотря на женщину, та с интеллигентным видом продолжила:

– Вы можете загадать желание…

Девушка окончательно, потеряв нить разговора ответила:

– Спасибо, – и взяла ложку.

Суп оказался густым, тёмно-бордовым, Аня положила прибор в бульон, и из воды вынырнул свиной пяточек. Девушка дернулась. На лице возникла гримаса отвращения. Присмотревшись она поняла, что это не настоящий пяточек, а что-то напоминающее репу с дырками в виде носа поросенка. И всё щедро сдобрено укропом. До неё дошло, что это вероятно, что-то вроде ритуала.

– Вам повезло, свиное рыло, редкий овощ, кому попадается, тот может загадать желание, и оно исполнится – сказал мужик рядом.

Аня со вздохом покачала головой с знак согласия. Однако в мимике небело радости.

Девушка с отрешенным видом попробовала суп. И с удивление обнаружила, что он вполне съедобен. А когда она откусила «свиное рыло», то мир и вовсе ушел из-под ног, такой вкус, она не вкушала никогда в своей жизни, это было невероятно и ни с чем не сравнимо. И желание, которое она загадала, было простое: «Что бы ей почаще попадалось свиное рыло в супе».

Она ела, сосредоточенно, методично, не поднимая глаз. Ложка – рот. Ложка – рот. Жёсткая дисциплина человека, который привык есть быстро и без разговоров, потому что в студенчестве на обед давали пятнадцать минут. И в целом она привыкла не церемонится. Поела и пошла, это было её девиз по жизни.

Но краем глаза она видела его.

Граф Леонард де Винсэ сидел прямо, напротив.

Через весь стол. В двух метрах, достаточно близко, чтобы разглядеть каждую складку его камзола, и достаточно далеко, чтобы делать вид, что не замечаешь. Он занял место в центре противоположной скамьи – там, где свет падал на лицо ровно, без теней, как на портрете. Анна подозревала, что выбор места был неслучаен.

Теперь он смотрел на неё. Изучал.

Не всё время. Иногда отводил глаза, чтобы ответить соседу слева (толстый вельможа в пурпурном) или сделать глоток из кубка (серебро, с рубином на крышке). Но каждый раз, когда взгляд возвращался, он упирался в неё. Изучал. Нет, не так – сканировал. Медленно, от макушки до ключиц (ниже стол не позволял), задерживаясь на лице чуть дольше, чем требовалось.

Анна не поднимала глаз.

Ложка – рот. Ложка – рот. Суп заканчивался, быстрее чем у всех, и это было плохо, потому что, когда тарелка опустеет, ей придётся поднять голову и встретиться с ним взглядом. Или не придётся – можно смотреть в стену. Или в окно. Или в свечи.

Свечи. Их было много. Медные канделябры с десятками тонких восковых столбиков, оплывших, наклонившихся, кое-где дымящих. Свет был жёлтым, тёплым, он делал лица мягче, сглаживал морщины и добавлял золота в волосы. Анна ненавидела этот свет. В нём даже она выглядела… ничего.

Девушка допила суп – остатки бульона со дна, притворяясь, что занята. Поставила ложку.

И по инерции, случайно подняла глаза. Так к сожалению, бывает, когда не хочешь смотреть на кого-то, но взгляд сам собой предательски, не слушается и делает-то, что ему заблагорассудится.

Граф улыбался.

Та самая, ленивая, полунасмешливая улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты заметила, как я смотрю. Тебе интересно. Я знаю, что ты тоже будешь смотреть на меня. Я ждал. Продолжай». Его лицо в мерцании свечей выглядело выточенным – острые скулы, чёткая линия подбородка, среднего размера губы. На виске пульсировала синяя жилка – единственная деталь, напоминавшая, что он живой, что под этой матовой кожей течёт кровь.

«Вот я так и знала. Чертов нарцисс! Привык, что все, кто ему нужен для взаимодействия становятся игрушкой в его руках. Копия моего папаши», – тут же пронеслось в голове Анны. Она уж слишком хорошо знала этот типаж. Долгие годы Аня являлась сторонним наблюдателем, того как её отец маневренно, играючи, использует в своих интересах, любого кто попадал под его очаровательное влияние. И казалось только она одна видит, что скрывается за маской, этого прекрасного мужчины.

Граф поднял кубок, сделал маленький глоток, не отрывая от неё взгляда. Поставил. Обвёл пальцем край – медленно, задумчиво. И заговорил.

– У вас необычные глаза, мадемуазель.

Голос был ровным, чуть хрипловатым, как натёртый песком бархат. Он не перекрикивал шум пира – он стелился под него, как вода под лёд, просачивался сквозь звон посуды.

Анна не моргнула.

– Это от недосыпа, – сказала она, и голос её прозвучал ровно, даже скучно, будто она повторяла заученную фразу. – У меня под глазами синяки размером с ваши, бракованные, наручи (это часть доспехов, защищающая руки от кисти до локтя). В моём мире это называется «усталость». Или – если верить моей начальнице – «непрофессионализм».

Она взяла кусок хлеба (чёрствого). Откусила. Прожевала. Проглотила.

За столом воцарилась тишина.

Не та, драматическая, когда все ждут удара грома. А та, неловкая, когда никто не понял, шутка это или оскорбление, и все боятся рассмеяться первыми. Даже сосед Анны слева перестал жевать – ложка замерла на полпути ко рту.

Граф смотрел на неё.

Лицо его не изменилось – та же полуусмешка, те же прищуренные глаза. Но что-то в глубине дёрнулось. На секунду мелькнуло – и исчезло. Удивление? Нет. Не то.

Потрясение.

Анна физически почувствовала это – как будто натянутая струна, по которой он вёл свой привычный, отточенный годами танец, вдруг лопнула. Комплимент был брошен, уловка срабатывала всегда – женщины краснели, смущались, оправдывались, благодарили или кокетливо отводили взгляд. Его коронный ход. Проверенный. Надёжный.

А эта… эта говорит про синяки размером с наручи.

Она не клюнула.

Граф Леонард де Винсэ, глава дома Винсэ, личный советник королевы, Бич Дамских Сердец, впервые за долгое время не знал, что сказать.

– Наручи… – сказал он наконец, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не насмешка. Живой интерес. – Вы заметили?

– Трудно не заметить, – Анна откусила ещё хлеба. – Они натирают вам запястья. Кожаные вставки внутри тонкие и протёрлись. Если не замените, через неделю сотрёте кожу до крови.

– А, что вы заметили ещё? – спросил он спокойным бархатистым голосом.

Анна потянулась за хлебом, не удосуживаясь его взгляда.

– Дорогое оружие – я смотрю, при вас нет меча, но кинжал на поясе, и рукоять потёрта – вы берёте его каждый день. Значит, или параноик, или есть враги. Учитывая, кто вы, – второе.

Граф замер.

– Вы меня изучили, – сказал он тихо. – Вы здесь всего несколько часов.

Анна пожала плечами.

– Я историк. Это моя работа – замечать детали. У вас осанка солдата, но руки – музыканта. Значит, учились фехтованию, но играете на чём-то струнном. Лютня? Виола? Кожа на кончиках пальцев стёрта неравномерно. Гитара, если бы в этом мире была гитара. – Она выдохнула. – Я не изучала вас. Я просто смотрю.

Мужчина слева (советник) подавился супом и закашлялся. Дама в чёрном удивлённо вытаращилась. За соседним столом кто-то икнул.

Граф медленно откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. Раньше он этого не делал – Анна заметила, что весь вечер он сидел прямо, чуть наклонившись вперёд, в позе хищника, готового к броску. Сейчас он отодвинулся. Отстранился. Расслабил плечи.

Это был жест уважения. Или сдачи позиций – не разобрать.

– Лютня, – сказал он коротко. – Играю плохо, но люблю. А вы, – он прищурился, и Анна впервые заметила, что искры в его глазах, кажется, стали ярче, – вы очень странная.

– Я в курсе.

– Это не комплимент.

– А я и не просила.

Они смотрели друг на друга через стол, через свечи, через дым и запах жареного мяса. Между ними – два метра. Между ними – целая пропасть: миры, эпохи, привычки, правила, которые он писал сам для себя, и правила, которые она придумала, чтобы выжить.

Граф моргнул первым.

Опустил глаза, взял кубок, сделал глоток. И отвернулся – к соседу справа, заговорил о чём-то неважном (о лошадях, Анна уловила слово «жеребец»). Спектакль был окончен.

Анна выдохнула. Только сейчас заметила, что всё это время не дышала.

– Идиот, – прошептала она себе под нос и потянулась за вторым хлебом.

Ужин закончился через час. Анна не помнила, что ела дальше – мясо? рыбу? Какой-то пирог с чем-то сладким? Желудок наполнился, но вкуса она не чувствовала. Всё её внимание было направлено на то, чтобы не смотреть налево, где через три человека от неё сидел граф, разговаривал, смеялся (искусственно, фальшиво, она слышала эту фальшь за три метра), и ни разу больше к ней не обернулся.

Когда подали «сладкое» – мёд с орехами и вялеными ягодами – Анна поднялась, кивнула соседям и вышла.

Коридоры Цитадели были пусты и холодны. Факелы горели вполнакала. Она шла быстро, топая подошвами по камню (ей выдали домашние туфли, мягкие, но скользкие). Анна помнила путь назад, в свою комнату. Она ушла грубо не попрощавшись. Но ей было все равно. В голове шумело – от выпитого вина (один глоток, просто чтобы смочить губы), от сильного недосыпа, и от злости.

На себя.

– «Э-э нет Анна, будешь злиться на себя получишь гастрит, или язву, злись-ка лучше на графа. А себя хвали!» – Начала девушка разговор с собой. Она часто так делала, поскольку часто была одна. Эта привычка выработалась с детства.

– «А за что хвалить-то?» – спросила она себя.

– «Как за что?! Ну, во-первых, ты показала, что умнее? Такой нарцисс как он это не выдержит точно», – Анна помнила, что отец такое не терпел. Он поэтому и саму дочь не терпел, девочка чувствовала, что порой он её боялся. Его стратегия была игнор. А именно он на ближайшие три месяца и был нужен Анне. – «А во-вторых, никакой романтики», – напомнила она себе. – «Ты меня слышишь? Никакой».

– «Слышу», – ответила она и свернула в свою комнату.

Библиотека Цитадели была пуста в этот час.

Граф Леонард сидел в кресле у камина, вытянув ноги в сапогах к огню. Перед ним на низком столике стоял кубок с тёплым вином (уже вторым) и тарелка с сыром, к которому он не притронулся. В правой руке он держал нож – тот самый, потёртый кинжал с пояса. Вертел его, смотрел, как блики пламени скользят по лезвию.

Люсьен вошёл без стука. Скинул плащ на сундук, сел в соседнее кресло, потянулся за сыром.

– Ну? – спросил он с набитым ртом. – Как тебе наша попаданка?

Граф молчал. Нож продолжал вращаться.

– Лео. – Люсьен проглотил сыр, облизал пальцы. – Ты меня пугаешь. Ты молчишь уже целых пять минут. Это новый рекорд?

– Она странная, – сказал граф.

Люсьен поднял бровь.

– Странная? Все попаданки странные. Помнишь ту, которая плакала три дня и просила «позвонить маме»? Или ту истеричку, которая требовала адвоката?

– Не так. – Граф отложил нож, взял кубок, сделал глоток. – Она… не клюёт.

– На что?

– На меня.

В камине пролетела искра. Люсьен замер с куском сыра на полпути ко рту. Потом медленно положил сыр обратно, откинулся в кресле и уставился на друга. В его глазах – сначала непонимание, потом изумление, потом восторг.

– То есть, – переспросил он, растягивая слова, – твой фирменный взгляд «я тебя раздеваю, и ты не против»? Не сработал?

Граф молчал и смотрел на огонь.

– А комплимент про глаза?

– Она сказала, что это от недосыпа. И что у неё синяки размером с мои наручи, – наконец усмехнулся Леонард.

Люсьен открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Она… знает, что такое наручи? – спросил он наконец.

– Знает. И заметила, что они мне натирают запястья. – Граф поставил кубок, потёр левое запястье – там действительно начинала краснеть кожа. – И что я играю на лютне. И что кинжал ношу каждый день. И что у меня осанка солдата. За один вечер. Пока ела суп и делала вид, что меня не замечает.

Люсьен присвистнул.

– Она тебя раскусила. За вечер. Ну и ну!

– Она не раскусила. Она… прочитала. Как книгу. А потом захлопнула и поставила на полку.

Повисла пауза. Трещал камин. Где-то за окном ухал филин.

– Лео, – сказал Люсьен серьёзно. – Ты что, боишься её?

Граф поднял голову. В его серых глазах, подсвеченных огнём, плясали те самые искры – но сейчас они были тревожными, не ленивыми.

– Нет, – сказал он. – Мне… интересно. Впервые за долгое время. Мне стало интересно, что она сделает дальше…скажет…. подумает…

Люсьен вздохнул. Взял кубок графа (не спросив), отпил, поморщился (вино было кислым) и поставил обратно.

– Друг мой, – сказал он медленно, – ты нашёл достойного противника. Поздравляю. Только смотри – не проиграй.

– Я никогда не проигрываю, – ответил граф, и его голос снова стал привычным – ленивым, самоуверенным.

Но в глазах осталось что-то новое. То, чего Люсьен не видел никогда.

Живой интерес.