Текст книги "Правило № 1. Не влюбляться в графа (СИ)"

Автор книги: Айрин Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Правило № 1. Не влюбляться в графа

Пролог

Двери в конце зала распахнулись – с той особой, драматической медлительностью, которая бывает только когда входящий уверен: все и так смотрят туда. И будут смотреть, даже если он войдёт через час или два.

Анна позже, перебирая это воспоминание (а она будет перебирать его – сотни раз, проклиная себя за это), так и не смогла вспомнить, вошёл он один или с кем-то. Потому что всё остальное исчезло. Пространство вокруг словно выдохнуло, сжалось, отступило, освобождая место – только для него.

Граф Леонард де Винсэ.

Высок. Анна редко встречала мужчин, на которых нужно смотреть снизу-вверх даже на расстоянии. Этот был из таких. Широкие плечи обтянуты тёмно-серым камзолом, расшитым серебряной нитью. Воротник стоячий, с гербовой застёжкой. Волосы – чёрные, длинные, до плеч, чуть вьющиеся на концах. Падающие на лицо, когда он поворачивал голову, – и он поворачивал её медленно, как хищник, сканирующий стадо.

Плащ – тёмный, бархатный, на одном плече, подбитый мехом (соболь? куница?). Сапоги из мягкой кожи, без каблука, почти бесшумные – но Анна всё равно слышала каждый шаг.

Его глаза она увидела, когда он поднял голову. Серые – нет, не так. Пепельные. С искрами – мелкими, золотистыми крапинками, которые двигались, когда он моргал. Как будто внутри глаз горел слабый, но неутолимый огонь. Они смотрели лениво, свысока, с той особой аристократической скукой, которая бывает у людей, видевших слишком много и переставших удивляться.

Губы с чуть приподнятым левым уголком. Усмешка, застывшая полумаской. Постоянная. Изучающая. Она спрашивала: «Ну? Развлечёшь меня хоть чем-то?»

Позади в шагах в пяти, шёл молодой мужчина (оруженосец? друг?) – светловолосый, с веснушками, похожий на пса, который привык бегать за хозяином и радоваться жизни. Но на него никто не смотрел.

Потому что все женщины в зале обернулись.

Анна видела это краем глаза – синхронный разворот голов, короткие вздохи, веера, замирающие на полпути. Одна дама (молодая, в розовом) прижала руку к груди и чуть не выронила перчатку. Другая (постарше) одёрнула платье и поправила причёску – зачем? Он и не взглянул в их сторону.

Граф прошёл через зал, не ускоряя шага. Он двигался так, будто пространство было водой, а он – плывущей тенью. Бесшумно. Невозмутимо. И абсолютно уверенно, что никто не посмеет встать у него на пути.

Анна почувствовала, что её плечо кто-то сжал – Форин, который незаметно шагнул ближе.

– Граф Леонард, – тихо сказал он. – Глава дома Винсэ. Личный советник королевы по магической безопасности. Третий в линии престолонаследия. И, как вы, наверное, уже заметили, – Бич Дамских Сердец.

– Заметила, – сквозь зубы процедила Анна.

Отчего-то внутри неё поднималось раздражение – липкое, нелогичное, почти физическое. Как будто кто-то включил в её желудке миксер. Граф не сделал ей ничего плохого. Он даже не посмотрел в её сторону.

Но это-то и бесило.

Он остановился в трёх метрах от неё – там, где заканчивался ковёр и начиналось свободное пространство перед тронным возвышением. Советники расступились – не от страха, от привычки. Королева благоволила графу, и никто не хотел с ним ссориться.

Граф обвёл зал взглядом – вяло, с неохотой, как делают одолжение. Остановился на советниках, кивнул (чуть-чуть, только подбородком). На Форина посмотрел дольше – без вражды, но без тепла. На Герольда – равнодушно. На придворных – скользнул, не задерживаясь.

И наконец перевёл глаза на Анну.

Она замерла. Не от страха – от того самого чувства, когда понимаешь: тебя сканируют. Как на таможне, когда рандомно проверяют багаж, и ты не знаешь – найдут там что-то или обойдётся. Но вместо привычного таможенного равнодушия в этом взгляде была… скука.

Глубокая, вселенская скука человека, который уже всё видел. Которого ничем не удивить. Который задавал вопрос «ну и что дальше?» уже тысячу раз и до сих пор не получил внятного ответа.

Взгляд задержался на её лице – на секунду, на две. Потом скользнул ниже: платье, руки, пустой пояс (здесь все носят кинжалы). И вернулся обратно к лицу.

Граф Леонард де Винсэ посмотрел на Анну.

И сказал, чуть склонив голову набок – тем самым тоном, которым спрашивают «опять?»:

– Ещё одна?

Потом отвернулся, сделал шаг в сторону и начал разговор со старшим советником, будто Анны вообще не существовало.

Кровь ударила в лицо. Она почувствовала, как заалели скулы – против воли, назло всем её железным принципам. Обида? Нет. Злость. Белая, холодная, сконцентрированная злость на себя – за то, что её вообще задело.

«Ещё одна».

Что это значит? «Ещё одна попаданка»? «Ещё одна», вешающаяся ему на шею? «Ещё одна диковинка», о которой весь двор будет судачить неделю, а потом забудет?

Анна стиснула зубы. Сжала кулаки под в складках юбки (хорошо, что никто не видит). Выдохнула. Медленно, через нос, как учили на курсах по управлению гневом, которые она проходила после второго разрыва.

– Нассся, – прошептал кто-то справа.

Анна скосила глаза. Две фрейлины, прильнув друг к другу, перешёптывались за веерами. Голоса были едва слышны, но девушка разобрала каждое слово.

– …говорят, он разбил уже десятки сердец, – шептала одна, блондинка в голубом. – Графиня де Лак ушла в монастырь после того, как он провёл с ней ночь и не женился. А леди Эстель…

– А леди Эстель, – подхватила вторая, брюнетка с остреньким носиком, – до сих пор хранит его перчатку. Прошло два года! Говорят, она плачет каждую ночь. —женщины противно захихикали.

– Но как можно не влюбиться? – вздохнула блондинка. – Он же…

– Не произноси вслух, – шикнула брюнетка. – Услышит кто – засмеют. Но… да. Невозможно.

Анна отвернулась и уставилась в стену. Гобелен с вепрем вдруг показался ей невероятно интересным.

Невозможно не влюбиться.

Она вспомнила отца. Красивого, обаятельного, с той же ленивой усмешкой и привычкой смотреть на женщин как на развлечение. Он говорил маме «родная», когда хотел что-то получить. Он дарил цветы, когда возвращался после ночных отлучек. Он улыбался – так же, как этот граф. Уверенно. Снисходительно. И все вокруг говорили маме: «Какой у тебя муж, тебе же повезло». А мама страдала. А потом запила так, что её пришлось откачивать в реанимации.

Невозможно не влюбиться.

– Идиоты, – прошептала Анна. Настолько тихо, что даже Форин не услышал – только шевельнулись губы.

Она посмотрела на графа. Он стоял вполоборота к ней, слушая советника, и не глядел в её сторону. Ни разу. Даже краем глаза. Будто она была пятном на свежевымытом полу.

И в этот момент, чётко, ясно, как формулировку задачи на экзамене, Анна мысленно произнесла:

«Правило № 1. Не влюбляться в графа. Ни при каких обстоятельствах».

Глава 1. Прах архивов и пыль столетий

Глава 1. Прах архивов и пыль столетий

Библиотека имени Шести столетий спала.

Это было особое, тяжёлое затишье – не мирное, а то, которое наступает между полуночью и тремя часами утра. Воздух в архивохранилище стоял плотный, тёплый, пропитанный древностью до такой степени, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо паштета. Пахло здесь не просто бумагой и чернилами. Здесь пахло временем. Сладковатой гнилью пергамента, которая уже не выветрится никогда. Медью от старых переплётов. Воском, падающим на дубовые столы сотни лет.

Анна сидела за дальним столом, прямо под единственной лампой, горевшей в этом крыле. Люминесцентный свет выбеливал её лицо, делал и без того бледную кожу прозрачной, а тени под глазами – почти чёрными. На ней был старый свитер темно голубого цвета, который помнил её студенческие годы, и светло голубые, джинсы с пятном от кофе на левом колене – никакого намёка на ту самую «серьёзность архивиста», которую требовал дресс-код. Но сейчас, в час ночи, дресс-код спал крепче, чем сама библиотека.

У девушки были светло-русые, слегка волнистые волосы, собранные в небрежный маленький хвостик. С двумя заколками по бокам, но непослушные пряди все равно вырывались и лезли в глаза. Поэтому Анна периодически поправляла их за ухо. Глаза – ясные, бледно-голубые, как весеннее утро, с искоркой лёгкой задумчивости.

Лицо у неё не было классической красоты, но именно в этой непритязательности и была прелесть – миловидное, с аккуратным носиком, тонкими бровями и чуть приподнятыми уголками губ, будто она вот-вот улыбнётся.

Ростом она была средним – не выделялась в толпе, но и не терялась. Всё в ней дышало простотой, но при этом чувствовалась какая-то внутренняя собранность, будто за этой внешней скромностью скрывается больше, чем кажется на первый взгляд.

Аня работала уже двенадцать часов подряд. Девушка чествовала усталость её мысли сплетались, а глаза слипались. Однако она все равно упорно изучала фолиант, который никто не хотел трогать.

«Забытый мир» – значилось на корешке, написанном вязью, от которой рябило в глазах. Книга была огромной: в длину с её предплечье, в ширину – с ноутбук, весом, наверное, с новорождённого телёнка. Переплёт из дубовых досок, обтянутых тёмной, потрескавшейся кожей, когда-то бывшей то ли свиной, то ли человеческой – об этом среди архивистов ходили мрачные шутки.

И запах от фолианта шёл тяжёлый, землистый, с нотками тлена.

Анна взяла эту книгу не потому, что любила риск. А потому, что за три года работы в архиве она перебрала всё, что можно, а этот фолиант лежал в закрытой витрине под табличкой «Осторожно. Не открывать без разрешения заведующего». Заведующий был в отпуске. Ключ от витрины Анна нашла в ящике его стола, между засохшей геранью и стопкой докладных о нехватке гречки в столовой.

«Ну что мне сделается? – подумала она тогда. – Книга – не бомба».

Теперь она в этом сомневалась.

Фолиант был странным.

Анна работала с древними рукописями шесть лет – сначала в университетской лаборатории, потом здесь, в «Шести столетиях». Она перебирала церковные синодики, хозяйственные книги монастырей, старые карты, на которых вместо страны был нарисован дракон, пожирающий свой хвост. Она привыкла к тому, что древние тексты удивляют. Но этот… этот был другим.

Его страницы не были пергаментом (по крайней мере, ни одним из известных типов). На ощупь – гладкие, чуть маслянистые. Цвет – тёплый, желтовато-кремовый, но с прожилками – тёмными, извилистыми, похожими на вены. Анна провела пальцем по одной такой прожилке и отдёрнула руку. Та за пульсировала, и девушка взвизгнула, отдернув руку. Анна замерла на секунду, затем стала тереть руками лицо и глаза:

– Глупости, – сказала она вслух. Голос в пустом зале прозвучал глухо, будто кто-то накрыл его подушкой. – Просто старая бумага.

Текст внутри был написан на латыни, но не на классической, а на той, вульгарной, какой пользовались в глухих монастырях на границе с языческими землями. Анна переводила медленно, с трудом разбирая выцветшие буквы, местами залитые воском, местами стёртые до дыр.

Большая часть была скучной: какие-то хозяйственные записи, молитвы, покаянные псалмы. «В год 1347-й от Рождества Кристова украли у брата Фомиса поросёнка. Да будет проклят вор». «Сестра Милослава блудила с мельником, ныне заточена в подвал до Асхи». «Купили сорок локтей сукна на ризы, недорого, но серое, настоятель ругался».

Анна зевнула, потянулась – хрустнули позвонки. Она почувствовала, как седалищный нерв и ноги занемели.

Но упрямо перевернула страницу.

Это был не текст.

Посреди страницы – крупно, во весь разворот – была нарисована схема. Анна замерла. Она видела много старинных рисунков – корявые кресты, примитивные людей с палками вместо рук, цветочки-закорючки. Но эта схема была… неправильной.

Она была слишком точной.

Тонкая тушь, которой рисовали монахи, здесь легла идеально ровными линиями – почти как печатными. Геометрические фигуры: круги (несколько), вписанные друг в друга, треугольники с закруглёнными углами (таких в геометрии не бывает), прямые линии, пересекающиеся под странными, невозможными углами – сумма которых не складывалась в сто восемьдесят градусов, сколько ни проверяй.

В центре композиции были нарисованы ворота.

Не арка. Не портал в том смысле, как их рисуют в фэнтези. А именно массивные, двустворчатые ворота, каждая створка – из вертикальных досок с железными прожилками. Над ними – треугольный фронтон, украшенный чем-то, похожим на крылья с перьями. Или с зубами. Или на то и другое сразу.

Вокруг ворот – символы. Анна не узнала ни одного. Не руны (она видела руны в диссертации коллегии), не церковная, не арабская вязь, не иврит, не ироглифы. Что-то чужое, с углами, которые режут глаз, и завитками, которые закручены не туда, куда надо – внутрь себя, как спираль раковины, видимой, с другой стороны.

Внизу, мелким, почти нечитаемым почерком, была приписка на той же вульгарной латыни:

«Qui legerit, portam aperiet. Qui aperuerit, non redibit».

«Тот, кто прочтёт, откроет ворота. Тот, кто откроет, не вернётся».

Анна усмехнулась.

– Ну и бред, – сказала она громко, и в этот раз её голос не прозвучал глухо – наоборот, разлетелся по залу, ударился о дальние стеллажи и вернулся слабым эхом. Будто пространство вдруг стало больше, чем полминуты назад.

Она откинулась на спинку стула, выдохнула, и потянулась за кружкой с давно остывшим кофе. Она пыталась бросила пить этот напиток уже как полтора года – после того, как в очередной раз поймала себя на том, что не помнит, сколько кружек она выпила на этот раз. Каждый божий день, девушка говорила себе: «Одну с утра», а вечером понимала, что весь день провела с этим горький, но таким желанным напитком. К тому же работала Аня предпочтительно по ночам и в полном одиночестве, кофе был словно её верный помощник, который был рядом в часы, когда Морфей безжалостно насылал на неё свои чарующие грезы.

Анна не была суеверной. Совсем. Её родители развелись, когда ей было пятнадцать, и развод этот был громким, грязным и с привлечением адвокатов, которые вцепились друг в друга как бультерьеры. Отец, красивый, обаятельный мужчина с «голливудской улыбкой», оказался серийным изменщиком. Мать, тихая, домашняя женщина, запила. После этого Анна дала себе слово: никакой романтики. Никогда. Особенно с красивыми мужчинами. Таких экземпляров она опасалась особо.

Потому что красивые мужчины – это обманка. Это как конфета с золотой обёрткой, внутри которой – дерьмо. У неё было два коротких романа в университете, оба закончились одинаково: он терял интерес, как только понимал, что её не купить комплиментами. После второго она перестала даже пробовать.

– Лучше книги, – часто повторяла она подруге Ленке. – Книги не врут. Не изменяют. Книги не говорят, что «ты особенная», а через месяц забывают, как тебя зовут.

Ленка вздыхала и лезла обниматься. Анна отстранялась – не потому, что не любила подругу, она терпеть не могла эти телячьи нежности. Охоту ей отбила мама, когда Аня в сотый раз говорила, что папаша у неё чистейший гад, та оправдывала его, жалела, приглашала к понимаю, напоминала о его тяжелом детстве, о том, какая была его бабушка. От этих слов Анну трясло. Мама нередко плакала и ждала утешений, Анна закатывала глаза, вздыхала и осторожно хлопала мать по плечу.

Потом появлялся отец, с очередными бирюльками или цветами…и та таяла как прошлогодний снег под лучами яркого, теплого солнца. А Анюту от созерцания данных сцен трясло ещё больше.

«Никакой романтики» стало её мантрой. Она повторяла её мысленно каждый раз, когда в метро кто-то улыбался слишком приветливо. Каждый раз, когда коллега Серёжа из отдела реставрации приносил ей печенье. Каждый раз, когда засыпала.

И сейчас, глядя на дурацкую схему невозможных ворот, Анна почувствовала лёгкое раздражение. Ну к чему эта мистика? Зачем монаху чертить какие-то порталы? Пили, наверное, брагу из просфор и рисовал, что в голову лезет.

Она протянула руку, чтобы закрыть фолиант в полном разочаровании. Хотя она скорее переложила на книгу свою чувства, которые вспыхнули от воспоминаний о семье.

Её пальцы коснулись края страницы.

И в тот же миг линии на схеме начали светиться.

Сначала Анна решила, что у неё начались галлюцинации – от недосыпа, от кофеина (которого она пила литрами), от возраста (ей было двадцать семь, но чувствовала она себя иногда на все сто). Она моргнула. Свет не исчез. Он стал ярче.

Синий.

Не лазурный, не небесный, не тот, что бывает в зимнем небе за час до рассвета. А глубокий, насыщенный, почти фиолетовый у краёв – такой цвет бывает у пламени горелки, когда в неё подмешали медь. Он лился из линий, из символов, из самих прожилок на странице, которые теперь пульсировали явно, отчётливо – как вены на шее бегуна после марафона.

– Что за… – выдохнула Анна и попыталась отдёрнуть руку.

Не вышло.

Пальцы приклеились к странице. Не физически – не было ни клея, ни липкости. Просто Анна не могла разжать хватку. Её рука замерла, будто превратилась в камень.

Свет выплеснулся со страницы и пополз по столу – вверх, к локтю, к плечу. Он был холодным. Обжигающе холодным, как касание металла на морозе. Анна открыла рот, чтобы закричать – но воздуха в лёгких почему-то не оказалось.

Пространство вокруг неё изменилось.

Зал архива – стеллажи, лампы, запах пыли и веков – размылся, поплыл, будто кто-то налил воды в акварельный рисунок. Краски смешались: тёплый жёлтый света стал синим, серый бетон стен – чёрным, и только стол под её руками оставался твёрдым, реальным.

Девушка почувствовала, как сознание покидает её, и она падает лицом в фолиант.

Последнее, что Аня почувствовала, проваливаясь во тьму, был запах.

Больше не пахло запахом библиотеки.

Воск – тёплый, сладковатый, от сотен горящих свечей. Ладан – пряный, душный, почти приторный. Старая, застоявшаяся вода. Шерсть, мокрая. И ещё что-то металлическое, неуловимое, отчего покалывало в носу – магия? Анна не знала, как пахнет магия, но сейчас была готова поспорить, что именно так.

Глава 2. Пол, свечи и архимаг

Глава 2. Пол, свечи и архимаг

Сознание возвращалось частями.

Сначала – холод. Не тот, который пробирает до костей постепенно, а который бьёт – резко, подло, как пощёчина. Он шёл снизу, от спины, от затылка, от ладоней, прижатых к чему-то твёрдому и шершавому. Каменный пол. Анна поняла это ещё до того, как открыла глаза. Холодный каменный пол не собирался греть залётных гостей.

Потом – звуки. Гулкий шёпот нескольких голосов, перебивающих друг друга. Шелест плотных тканей – не джинсовых, не хлопковых, а тяжёлых, ворсистых, которые слышны, когда ходишь. Чей-то нервный кашель. И далеко, высоко – звон, будто где-то под потолком терлись друг о друга стеклянные палочки.

И только потом – свет.

Она открыла глаза.

Потолок находился метрах в двадцати над ней.

Это было первое, что она увидела – и первое, что заставило её внутренний голос заглохнуть на целых три секунды. Каменные своды, пересекающиеся нервюрами, уходящие вверх, как рёбра гигантского животного. Между ними – витражи. Огромные, почти во всю стену, залитые лунным светом, который проходил сквозь цветное стекло и ложился на пол цветными пятнами – киноварь, ультрамарин, изумрудная зелень.

Фигуры на витражах были смутно знакомыми: бородатые мужчины в мантиях, крылатые змеи, пылающие сферы, женщины с рогами или коронами (Анна не разобрала). В центре – огромное дерево с корнями, уходящими вверх, и кроной, растущей вниз. Перевёрнутый мир.

Анна моргнула.

– Самое интересное, – сказал кто-то рядом, – что витражи не повторяются. Двадцать семь окон, двадцать семь уникальных сюжетов. Магистр Форин утверждает, что это не просто декор. Это карта. Или пророчество. Или история мира, записанная в стекле.

Голос был мужским, молодым, с лёгкой хрипотцой и улыбкой в конце фразы.

Анна медленно приподняла голову.

Она лежала на каменном полу в центре огромного зала. Вокруг неё – круг, выложенный тёмным камнем, с выгравированными символами, которые пульсировали слабым синим светом. Теми самыми, что горели на страницах фолианта. Только здесь они были вписаны в пол, как в древнюю карту.

Вокруг круга стояли люди.

Их было пятеро или шестеро, Анна не сразу пересчитала – голова кружилась, и каждый объект расплывался на миг, прежде чем обрести чёткость. Мужчины в длинных тёмных одеждах, расшитых серебряными нитями. Женщина в зелёном платье с высоким воротником. Седой стражник с алебардой – нет, с чем-то более замысловатым, что напоминало помесь копья и молнии из детских рисунков.

Они смотрели на неё.

Некоторые – с любопытством. Одна женщина в синем бархатном платье, с черными волосами, убранными в высокую красивую прическу. Пухлыми красными губами, с мушкой. И зелеными глазами – с откровенным страхом и отвращением смотрела на девушку, будто Анна была дохлой крысой, которую принесли на званый ужин. Молодой мужчина в очках (стекла закруглённые, оправа медная) – с научным интересом, склонив голову к плечу.

Но всех их перекрывал тот, кто стоял ближе всего к кругу.

Пожилой мужчина с посохом.

Анна никогда не видела живых архимагов. В её мире их рисовали на обложках фэнтези романов (которые она, разумеется, принципиально не читала, хотя на четвёртом курсе тайком проглотила весь цикл про тёмного властелина). Но этот… этот выглядел так, будто сошёл с гобелена, который пятьсот лет висел в сыром подвале.

Он был высок – даже сгорбленный, даже опирающийся на посох, он возвышался над остальными. Лицо – сеть глубоких морщин, каждая из которых могла рассказать отдельную историю. Борода – длинная, седая, с жёлтым налётом у губ (курит трубку? или что они здесь курят?). Глаза – светлые, почти белые, но не выцветшие, а какие-то… прозрачные. Словно он смотрел не на неё, а сквозь неё. И видел то, чего не видела даже она сама.

Одежда – тёмно-синяя мантия, подбитая мехом, поверх – кожаный пояс с подвешенными флаконами, свитками и маленьким кошельком, который мелодично позвякивал. На груди – амулет: серебряный круг с руной (или буквой?) в центре.

Посох – чёрный, потемневший от времени, с навершием в виде распустившегося бутона – или раскрытой пасти – Анна не решилась разглядывать.

Старик смотрел на неё спокойно. И чуть заметно улыбался.

– Ну наконец-то, – сказал он голосом, хриплым, но добрым. – Потому что ложиться на холодные камни – это, знаете ли, верный способ заработать воспаление лёгких. А у нас тут с врачевателими напряжённо.

Анна села.

Это было не просто движение – это был акт воли, преодоление сотни сигналов тела, которые кричали: «лежи, кружится голова, может, это сон, закрой глаза и проснись в своей постели». Но Анна не была из тех, кто прячется под одеялом. Она была из тех, кто идёт на звук – даже если звук ведёт в пропасть.

Мир качнулся, выровнялся и замер.

Она оглядела себя – руки, ноги, грудь, голова на месте. Джинсы. Свитер. Кроссовки. Поверх кроссовок – странная сероватая пыль, похожая на пепел. Мобильный телефон (разряжен, чёрный экран) в кармане джинсов. Пачка орехов (чудом уцелела) в другом кармане.

– Всё при мне, – пробормотала Анна хрипло. Горло саднило – будто она кричала во сне. Или будто кто-то сжал его невидимой рукой, когда тащил сквозь…

Она не знала – сквозь что точно: портал, ворота, магические двери?

– Что тут происходит?, – она подняла голову и посмотрела прямо на в глаза седого старика. – Вы мне объясните? – Анна была удивительна рассудительна в минуты тревоги, а вот в минуты спокойствия, не редко мандражировала, словно опасалась приближающейся бури, при затишье.

Старик моргнул. Впервые за эту встречу он выглядел… удивлённым.

– То есть, – переспросил он, – не «где я?», не «какого чёрта?», не жалоб на головокружение и тошноту? Просто «объясните»?

– Я уже поняла, что не дома, – Анна отряхнула джинсы от пепла. Движение вышло автоматическим, почти бытовым – будто она стряхивала крошки с колен после обеда. – Потолок двадцать метров, витражи с перевёрнутыми деревьями, и вы, – она кивнула на группу наблюдателей, – похожи на массовку исторического фильма со средним бюджетом. Так что вопрос «где» – избыточен. Вопрос «почему» и «как вернуться» – приоритетны.

В зале повисла тишина.

Кто-то из свиты охнул. Женщина в зелёном прошептала что-то, похожее на «невероятно». Молодой парень в очках быстро зашептал, сверяясь с блокнотом.

Старик рассмеялся – тихо, гортанно, с кашлем в конце, будто смех давался ему уже с трудом, но отказываться от удовольствия он не собирался.

– Слышите? – обратился он к своим спутникам, не оборачиваясь. – «Массовка». «Исторический фильм». «Бюджет». Я даже половины слов не понял, но мне нравится этот дерзкий тон.

Он шагнул вперёд, посох цокнул по камню. Анна инстинктивно отодвинулась – не из страха, а из привычки держать дистанцию с незнакомцами. Старик заметил, усмехнулся краем губ и остановился на границе сияющего круга.

– Моё имя – Форин, – сказал он. – В вашем переводе – «Первый маг», «Хранитель» или просто «Борода», если хотите фамильярности. Я – глава Ордена Хранителей королевства Вермонт.

– Королевства? – Анна подняла бровь. – С королём?

– С королевой, – поправил Форин. – Король Алоис отошёл в мир иной прошлой весной.

Он обвёл рукой зал.

– Вы в Цитадели. Главном магическом узле Вермонта. Три часа назад наша система сигнализации взвыла так, что своды затрещали. Мы подумали – вторжение. Оказалось – вы. Через перекрёсток миров.

Анна молчала, переваривая информацию.

– Перекрёсток миров, – повторила она наконец. – Вы хотите сказать, что я…

– Попаданка, – кивнул Форин. – Знаем этот термин. Не первый раз, его слышим. Последний раз такой портал открывался пол года назад. Попала женщина. Звали его, кажется, Анфиса. Но к сожалению, для нас, у неё не было предрасположенности к магии. Как и у девяти других до неё.

Форин пристально посмотрел на Анну – взглядом не просто старика, а кого-то, кто видел слишком много. Его глаза, затенённые глубокими впадинами век, будто просвечивали насквозь.

– По вашей ауре я чувствую… вы – та, кого мы ждали. Вы другого сорта.

– Другого, – наскоро согласилась Анна. – Когда откроется следующий портал?

Она задала вопрос ровно, будто не хотя вникать в слова старика. Взгляд её был устремлён в пол, в усталом ожидании.

Форин медленно опустил руки на посох, сложил пальцы на грубой резьбе древнего дерева и оперся подбородком на костяшки. Жест был старый, как сама земля под ними – усталый, но полный внутреннего напряжения. Глаза, в отличие от тела, не дрогнули.

– Сначала нам нужно убедиться, есть ли в вашей ауре магия. На самом деле.

– Но вы же сказали, что есть.

– Я лишь выразил хорошее предчувствие, – мягко поправил он. – Иногда сердце говорит громче разума. Это называется надеждой.

Анна провела ладонями по вискам, будто пытаясь сдвинуть с места мысли, которые застряли где-то между сном и явью. Потом уронила голову в ладони, чуть покачала ею – устало, почти с отчаянием.

– Чего вы от меня хотите? Мне надоело слушать ваши намёки, загадки и пророчества. Скажите прямо: зачем я здесь? Что от меня требуется? И как я могу вернуться домой?

– Вы здесь, чтобы спасти наш мир, – вмешался мужчина в очках. Голос у него был сухой, без пафоса, однако взволнованный.

– Поподробнее, – резко ответила Анна. Ей не понравился поворот разговора.

– Раз в тысячу лет здесь открывается портал. Из него выходят твари, что не знают ни боли, ни сна, ни пощады. Если его не закрыть – наш мир погибнет. А закрыть его может только та, кто пришла извне. Но не просто пришедшая – а та, в чьей ауре пробудится магия. А магия… проявляется только после трёх месяцев обучения.

– А если у меня её не будет?

– Тогда мы просто вернём вас домой. Наш верховный маг откроет портал в ваш мир.

– «Qui legerit, portam aperiet. Qui aperuerit, non redibit».

«Тот, кто прочтёт, откроет ворота. Тот, кто откроет, не вернётся», – повторила она слова на книге.

– Глупости! – фыркнула женщина с чёрными волосами и чёткой мушкой над губой. – У нас самый сильный маг за последние пять веков. Он может открыть любую дверь. Даже ту, что давно считалась запертой.

Анна медленно положила руки на пояс, сжала губы – не в гневе, а понимании.

– Но, конечно, ваш великий маг не может открыть портал сейчас. Только после того, как убедится, есть у меня магия или её нет.

– Это не вопрос желания, – ответил мужчина в очках. – Порталы не открываются по щелчку. Не по расписанию. Ваш фолиант – тот, что мы нашли рядом с вами… он был ключом. И теперь механизм запущен. Но чтобы его перезапустить – требуется время. Энергия. Цикл.

– Значит, я должна ждать.

– Три месяца. Плюс-минус неделя. За это время мы научим вас нашему этикету, магии, жизни и языку. Хотя вы уже понимаете нас, – заметил Форин, прищурившись. – Это странно. До вас никто из пришедших не знал языка. Ни слова.

– А, если магия есть, мне надо сражаться с вашими монстрами?

– Нет, только обновить печать на портале, что бы твори не вырвались еще тысячу лет, – ответил мужчина в очках.

Девушка чувствовала, что тут, что-то не так. Но что именно, пока не могла понять.

Анна закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла.

– Три месяца, – сказала она ровным голосом, чеканя каждое слово. И игнорируя скрытый вопрос Фориана о языке. – В мире, где нет интернета, кофеварки и нормальной обуви. Где женщины носят платья, с корсетами, а вместо гигиенических прокладок, наверное, используют мох.

Анна язвила. Это часто происходило с ней когда девушка испытывала стресс.

Кто-то из свиты возмущённо охнул. Форин даже не моргнул.

– Мох?! – прыснула женщина в зеленом платье. – У нас есть нормальные средства. И в нашем мире в курсе, что такое гигиена.

Анна медленно встала. Ноги слушались – дрожали, но слушались. Она поправила свитер, отряхнула джинсы во второй раз, заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Затем уставилась на Форина.

– Хорошо, – сказала она и протянула руку монаху, тот протянул в ответ. – Но мне нужны документы, – сказал Анна, не отпуская его руки. – Куда бы я не попала, я точно знаю, без документов ты никто!

Будучи историком Анна знала это наверняка, документы в Средние века были не просто важны, а жизненно необходимы для тех, кто хотел что-то доказать, защитить или получить. Если ты прибыл в чужой город или поместье без бумаг, тебя могли принять за беглого крепостного. Без доказательств – могли заставить работать, а то и приписать к местной земле насильно. Городские власти требовали подтверждения свободного статуса, иначе – не пускали внутрь или брали под стражу. Анне в течении трех месяцев, эти проблемы были не нужны.

Форин замер.

Потом медленно, очень медленно покачал головой.

– Документы, – прошептал он. И расхохотался – на этот раз громко, раскатисто, так, что по залу пролетело эхо. – Первая попаданка, которая требует документы! Марк, запиши!

В воздухе рядом с ним появился пергамент и самопишущее перо – ни рук, ни магии видно не было. Перо заскрипело по бумаге, выводя буквы.