Текст книги "Единственная смертная для вампира (СИ)"

Автор книги: Айрин Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 9. Три дня тишины

Себастьян исчез на три дня.

Лилия сначала обрадовалась. По-настоящему, почти до звона в ушах. Тишина в графстве стала густой, как сливки. Никто не сидит в её комнате по ночам – тихо скрипя креслом в углу. Никто не провожает до школы, следуя в двух шагах позади, как живое напоминание о клетке. Никто не смотрит на неё своими серыми глазами во время завтрака, отчего чай становится горьким, а бутерброд застревает в горле.

Она могла дышать.

В первый день Лилия почти летала по коридорам – заглянула в библиотеку, искала информацию про Вильяма Флекса. Без успешно. Посидела на подоконнике в восточном крыле, даже позволила себе спуститься в сад без сопровождения. Ветер был холодным, но это был её холод в одиночестве.

– Госпожа, – Лилия услышала басистый голос. Обернувшись она увидела перед собой Корвена. Она так и не могла понять, что он делает в поместье. Толи он телохранитель главы. Или просто слуга… Она его видела крайне редко. Лилия смотрела на него вопрошающе.

– Господин Себастьян, велел вас обучать самообороне. Прошу пройдемте за мной.

Лилия проследовала за громилой. Оказалось, он тренирует охрану и стражу графства. И теперь по указу молодого графа, будет тренировать её.

Он достал, арбалет и спросил:

– Вы когда-нибудь стреляли?

– Нет, – ответила Лилия честно.

– Себастьян пришел ко мне и спросил: «Какое лучшее средство для хрупкого, слабого человека (на этих словах Лилия опустила брови), против вампира?». Я сразу понял, он говорит о вас. Дак вот госпожа, вам подойдет арбалет. В ближнем бою с вампиром от вас толка не будет совсем, и без разницы какие навыки самообороны вы освоите. А вот если из арбалета вы попадете в вампира серебряной стрелой. Толк будет.

И после этих слов, начались изнурительные тренировки для Лилии. Но она не жаловалась. Наоборот, когда девушка взяла арбалет, почувствовала силу… и даже какую никакую власть.

Во второй день она заметила, что прислуга поглядывает на неё с лёгким недоумением. Слишком часто, слишком открыто. Словно ждали, что она начнёт задавать вопросы.

Она не задавала. Она все так же упорно тренировалась. И находила в этом занятии отдушину. Корвин, который по началу казался ей грубым мужланом. На деле оказался хорошим, терпеливым и добрым тренером. С которым она нашла общий язык и даже подружилась.

Но к концу третьего дня тишина стала тяжёлой. Как мокрое одеяло, которое набросили на плечи. Лилия поймала себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Что замирает на мгновение, когда скрипит дверь. Что ловит своё отражение в зеркале и видит там не себя, а вопрос: «Где он?»

– Где он? – спросила она у Мордака, когда тот принёс ей чай.

Пожилой мужчина поставил поднос на стол с идеальной, отточенной годами аккуратностью. Фарфор звякнул о фарфор – и этот звук показался Лилии слишком громким в мёртвой тишине гостиной.

Мордак выпрямился и посмотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, как дубовая дверь, – ни тени эмоций, ни намёка на участие.

– Господин занят делами семьи, – ответил он ровно, словно зачитывал пункт устава. – Вам не о чем беспокоиться.

Лилия почувствовала укол раздражения. Именно это слово – беспокоиться – она ненавидела больше всего.

– Я и не беспокоюсь, – отрезала она, взяв чашку с таким видом, будто разговор уже закончен. – Мне просто интересно.

– Понятно.

Мордак вышел. Бесшумно, как тень. И всё же Лилия успела заметить – или ей только показалось? – крошечную тень сочувствия в складках его век. Или насмешки. С этим человеком никогда нельзя было понять наверняка.

Она осталась одна в гостиной.

Сумерки уже выползали из углов, обволакивая комнату серо-синим полумраком. Лилия сидела на диване, поджав под себя ноги, и глядела на пустой стул, напротив. Тот самый, на котором обычно сидел Себастьян. Она могла воссоздать эту картину по памяти с пугающей точностью: он откидывается на спинку, подпирает голову рукой, пальцы – длинные, тонкие, с идеальными ногтями – слегка касаются виска. И смотрит. С лёгкой улыбкой, которую невозможно назвать ни доброй, ни злой. Просто его.

Я не скучаю, – сказала она себе. Голос в голове прозвучал слишком громко, слишком нарочито уверенно. – Я просто привыкла.

Но привычка – это тоже своего рода зависимость.

Тишина в ответе не нуждалась.

К вечеру Лилия настолько вымотала себя этим внутренним монологом, что тело гудело, как натянутая струна. Она уже собиралась уходить спать – расчёсывала волосы перед зеркалом в спальне, когда услышала шаги.

Сердце пропустило удар.

Нет. Это не он. Просто кто-то из прислуги.

Но шаги остановились прямо за дверью.

Стук. Три удара – коротких, усталых. Без той насмешливой вежливости, с которой Себастьян обычно барабанил по косяку.

Лилия замерла. Ладонь всё ещё сжимала ручку расчёски.

– Войдите, – сказала она, и голос прозвучал хрипло. Словно она не разговаривала несколько дней, хотя на самом деле только, что перебросилась парой фраз с горничной.

Дверь открылась.

На пороге стоял Себастьян.

Она узнала его не сразу. Не потому, что он изменился до неузнаваемости – нет. Просто… в нём исчезло то неуловимое «лощёное» спокойствие, которое он носил как доспехи. Вид у него был уставшим до изнеможени. Под глазами залегли глубокие тени – сине-фиолетовые, почти как синяки. Рубашка – тонкий хлопок, обычно безупречный – оказалась мятой, словно в ней спали несколько ночей подряд. На воротнике – тёмное пятно. И на костяшках правой руки: свежие ссадины, ещё влажные, с запёкшейся кровью по краям.

Себастьян не улыбался.

Это, пожалуй, было самым тревожным.

– Можно войти? – спросил он. Голос оказался хриплым, низким, почти неузнаваемым – таким, будто он либо кричал, либо молчал слишком долго.

Лилия смотрела на него, не моргая.

– Ты поцарапан, – сказала она вместо ответа. Рука с расчёской медленно опустилась.

Себастьян перевёл взгляд на свои костяшки, словно видел их впервые.

– Всего лишь. Могло быть и хуже.

– Ты выглядишь как труп, – выдохнула Лилия. В голосе смешались тревога и переживание.

Он поднял на неё глаза. Серые, усталые, но живые – слишком живые для того, кто утверждает, что «могло быть хуже».

– Спасибо, – уголок его губ дёрнулся вверх – привычная, почти автоматическая улыбка. – Значит, выгляжу обычно.

Лилия вздохнула – тяжело, всем телом, так что плечи опустились – и отошла от двери. Широким жестом указала в комнату, не говоря ни слова.

Себастьян переступил порог. Походка его была ровной – он не хромал, не шатался, – но Лилия заметила, с какой осторожностью он ставит ноги. Словно каждое движение стоило ему усилия.

Он прошёл к креслу у окна, по пути снял очки – привычным движением сложил дужки – и рухнул в кресло, как подкошенный. Не сел, не опустился – именно рухнул, отдавшись мягкой обивке всем весом. Голова откинулась назад, глаза закрылись. Он потёр переносицу пальцами – теми самыми, с разбитыми костяшками – и поморщился.

– У тебя кровь, – Лилия кивнула на его рубашку. – На воротнике.

Он не открыл глаз.

– Это не моя.

Тишина повисла в комнате – другая, не такая, как последние три дня. Плотная, почти осязаемая. В ней можно было утонуть.

Лилия помолчала. Потом произнесла, очень тихо:

– Я не хочу знать подробностей.

Себастьян медленно открыл глаза. Даже в полумраке спальни – горел только светильник у зеркала – они казались двумя пятнами пепла.

– Я и не собирался рассказывать, – сказал он ровно. Затем нашарил очки, надел их обратно – и это движение вернуло ему часть прежнего облика. – Я просто хотел тебя увидеть. Перед тем как уснуть.

– Где уснуть? – Лилия скрестила руки на груди. Оборонительный жест. Она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.

Он снова закрыл глаза.

– Моя комната пахнет смертью, – произнёс он медленно, словно вытаскивал каждое слово из глубины усталости. – А твоя… – голос стал тише, почти сонным. – Пахнет тобой.

– Что? Эй, ты чего? – Лилия сделала шаг вперёд, потом второй.

Но ответа не последовало.

Себастьян уже спал.

Вот так – прямо в кресле, не разувшись, не сняв рубашку с чужой кровью на воротнике, не попросив подушку или одеяло. Дыхание стало ровным, глубоким, даже слегка храпящим. Ресницы – длинные, почти девичьи – дрожали во сне.

Лилия стояла в двух шагах и смотрела на него.

Тёмнота сгущалась, и в этом приглушённом свете он выглядел почти безобидным. Мятные складки рубашки, синяки под глазами, ссадины на пальцах, которые лежали на подлокотниках кресла безвольно, по-детски. Уставший парень. Просто уставший парень, который пришёл туда, где… где чем пахнет? Мной!

Жаль, что это всего лишь маска, – подумала Лилия. И в этой мысли не было горечи. Только холодная, трезвая констатация. – Жаль, что под ней прячется монстр.

Она отошла к кровати, взяла первое, что попалось под руку – тёплый плед, – и накинула его на спящего Себастьяна. Стараясь не касаться его. Стараясь не вдыхать запах крови и ветра, который он принёс с собой.

Потом легла в свою кровать. Отвернулась к стене.

Спальня наполнилась чужим, неровным дыханием. И Лилии показалось – или это действительно было так? – что впервые за три ночи тишина перестала быть тяжёлой.

Утром Себастьяна в кресле не было.

Глава 10. Дом Лили

– Лилия! Там, на улице, тебя ждут!

Я нахмурилась и подошла к окну. Во дворе академии, среди серой летней дождливой слякоти, стояли два черных коня – словно вырезанные из ночи. Рядом с ними застыли двое мужчин в строгих костюмах, черном и бежевом. Обоих я узнала сразу. Август, мой брат. А второй… был Себастьян. Тот самый, с которым мы вот уже неделю играем в странную игру под названием «помолвка».

Я спустилась вниз, и каждый шаг давался мне тяжелее предыдущего. В груди зарождалось дурное предчувствие – липкое, холодное, как первый снег. Зачем они приехали вместе?

– Что происходит? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

Август, как всегда, был краток и деловит:

– Дед велел привезти вас в графство Кроу. Немедленно.

Вас? Я перевела взгляд на Себастьяна. Он стоял, слегка прислонившись к шее своего коня, и улыбался той самой насмешливой улыбкой, от которой у меня всегда смешивались раздражение и смущение.

– Ты тоже едешь? – спросила я.

– Разумеется, – ответил он так легко, будто речь шла о прогулке в парке. – Я не могу отпустить невесту одну. Вдруг она сбежит?

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Сбежит? От него?

– Я не собираюсь сбегать, – бросила я резче, чем хотела. Но внутри себя я не была уверена. Потому что именно сейчас, глядя на этих двоих, я отчаянно хотела понять – куда я на самом деле еду и что меня там ждёт.

Август протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и надёжной, как в детстве, когда он водил меня через тёмный двор.

– Поехали. Время не ждёт.

Я села на коня позади брата, чувствуя под пальцами жёсткую гриву и тепло его спины. Себастьян легко вскочил на второго коня – я краем глаза заметила, как изящно он это сделал, и почему-то это меня разозлило. Ветер свистел в ушах, когда мы мчались по дороге в графство фон Кроу. Мимо проносились деревья, дома – всё сливалось в одну серо-зелёную полосу. Я думала о том, почему дед вызвал нас обоих.

Поместье встретило нас запахом старого дерева – терпким, чуть сладковатым, как в библиотеке, где книги не открывали десятилетиями. И вдруг сквозь этот запах пробился другой – нежный, пьянящий, цветущей сирени. Я вдохнула глубоко, и на миг мне показалось, что всё не так страшно. Что, возможно, этот визит – не ловушка, а просто… встреча. Но холодок в груди не проходил. Я слезла с коня, посмотрела на Августа, потом на Себастьяна, и поняла: что бы ни задумал дед, эта поездка изменит всё. Я чувствовала это каждой клеткой.

Я выросла в этом доме. Каждая доска пола, каждая трещина в стене были мне знакомы до боли – я помнила, где скрипит половица на лестнице, где отстают обои в коридоре, где в детстве я прятала свои тайные дневники. Здесь я училась ходить, держась за тяжёлые дубовые перила. И здесь же, в этой самой гостиной, я впервые услышала, что моя мать погибла. Мне было тогда пять, и я не могла понять, почему воздух вдруг стал таким плотным, а все взрослые – такими чужими.

Когда я вошла, дед уже сидел в гостиной. Напротив него – мой отец. Между ними, как поле битвы, стояла шахматная доска. Они играли, не поднимая голов, не обращая внимания на приближённых слуг, застывших у стен, как серые тени. Я всегда поражалась этому – они умели быть невидимыми, растворяться в тяжёлых бархатных портьерах, сливаться с позолоченными рамами портретов предков. Огонь в камине мерцал, и его свет плясал на стенах, оживляя лица старых графов и графинь, которые, казалось, следили за мной с немым укором.

Воздух здесь пах старыми книгами, табаком и едва уловимым ароматом ладана. Этот запах я помню с детства – он всегда казался мне запахом самого времени. Как будто в поместье время остановилось, застыло в смоле и янтаре, и живёт по своим, вековым законам, которые мне ещё только предстоит понять.

– Лилия, – дед поднял голову, и его лицо смягчилось. Я видела это так редко, что каждый раз терялась от неожиданности. Как будто солнце на мгновение пробилось сквозь тяжёлые тучи.

– Иди сюда.

Я подошла. Он взял меня за руку – его ладонь была сухой, морщинистой, но всё ещё сильной, как дубовый сук. Пальцы, унизанные печаткой с гербом рода, слегка сжали мою ладонь. По-отечески. Я почувствовала тёплую волну в груди и тут же подавила её – нельзя было показывать слабость перед ним.

Граф Генрих фон Кроу. В официальных бумагах он значился именно так. Но в поместье, в деревнях, за его спиной люди шептались иначе: старый болотник, хозяин восточных топей. Совсем дед, но его осанка оставалась прямой, как шпага. Взгляд – острый, будто видит не только перед собой, но и в прошлое, и в будущее. Я часто думала: что он там видит? Какие тайны хранит его память? Седые волосы, тщательно зачёсанные назад, блестели в каминном свете, как серебро. А глаза – серые, с лёгкой дымкой возраста – они хранили в себе память о войнах, о потерях, о людях, которых уже нет.

Он никогда не кричал. Никогда не повышал голос. Достаточно было одного взгляда – и слуги исчезали, как туман на рассвете. Он говорил мало, но каждое его слово ложилось в душу тяжело, как камень в пруд, и расходилось кругами по всей семье. Я иногда завидовала его умению молчать – я всегда говорила слишком много и слишком быстро, особенно когда нервничала.

Я взглянула на шахматную доску. Его чёрный король стоял на краю, окружённый белыми фигурами отца. Казалось, позиция безнадёжна. Но я знала деда. В уголке его губ дрожала тень улыбки – он уже видел ход, который никто не заметил. И в этом была вся его суть. Он играл в жизнь и никогда не проигрывал. Всегда был на шаг впереди. И это одновременно восхищало и пугало меня.

– Как тебе графство фон Карш? – спросил он, и его голос прозвучал спокойно, будто мы обсуждали погоду.

– Могло быть лучше, – честно ответила я. Я не умела лгать деду, да и не видела смысла. Он всё равно знал правду.

– А жених? – его глаза чуть прищурились, и я поняла, что он проверяет меня.

– Тоже, мог быть лучше, – ответила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение при одном воспоминании о Себастьяне.

Дед усмехнулся – коротко, сухо, но в этой усмешке было что-то тёплое.

– Умная девочка. – Он отпустил мою руку и повернулся к Себастьяну, который всё это время стоял в стороне. – Ваша семья приняла мою внучку хорошо. Я благодарен.

– Она делает честь нашему дому, – ответил парень. Голос у него был ровный, спокойный, но я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

– Дедушка, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. – Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Я ждала, что он согласится. Что он поймёт по моему лицу, по моему голосу, как это важно. Но дед лишь покачал головой и перевёл взгляд на шахматную доску.

– После игры. У нас новая партия. Он сделал свой ход. И отец хлопнул ладонью по лбу. Этот жест ознаменовал, что старый болотник выиграл. – Затем он поднял тяжелый взгляд на Себастьяна. – Я хочу поиграть с тобой, молодой человек. – А затем снова ко мне: – Внученька, ты пока иди, погуляй. Сад сегодня прекрасен. Сирень в самом цвету.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что меня не интересует сирень, что я приехала не для прогулок. Но я знала деда – спорить с ним было бесполезно.

Я вышла в сад, и, когда дверь за мной закрылась, я почувствовала, как внутри закипает злость. Горячая, колючая, как крапива. Он сделал это специально – пригласил Себастьяна, затеял эту игру, отправил меня гулять. Он что-то задумал. Что-то, о чём мне не говорят. Я остановилась у старого дерева, вдохнула запах сирени, и подумала: если дед играет в свою игру, значит, мне тоже придётся стать игроком. Но для начала нужно понять правила. А правила мне пока не объяснили.

– Ты как? – раздался спокойный голос Августа, и я вздрогнула от неожиданности. Он прервал мои мысли так внезапно, что я на мгновение потеряла нить рассуждений.

Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня с той мягкой тревогой, которую я так часто замечала в последнее время.

– Со мной всё в порядке, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

– Врёшь, – сказал он просто, без осуждения.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время – по-настоящему. Не той дежурной улыбкой, которую я надевала, как маску, а тёплой, искренней.

– Вру, – призналась я. И почувствовала, как камень на душе чуть сдвинулся.

Август подошёл ближе, сел рядом на скамью. Я чувствовала его присутствие – тёплое, надёжное, как огонь в камине. Он всегда был моей опорой, моим тихим убежищем. Но в последнее время я замечала в нём что-то странное. Что-то, что заставляло меня нервничать.

– Лили, я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, и голос его стал тише, серьёзнее. – Если ты будешь против… то я тоже смогу тебя защитить.

Я посмотрела на него с удивлением. Защитить? От кого? От деда? От Себастьяна? От всего этого мира, который вдруг стал таким чужим и опасным?

– Август, – вздохнула я, – этот брак не только для защиты. Он ещё и для союза. – Я говорила медленно, стараясь, чтобы он понял. – К тому же я не могу так с тобой поступить. Все три дома, и скорее всего королевство, уже знают, что я человек. И если бы не Карш, я бы уже тут не стояла. А тебя просто убьют, и всё. – Я сглотнула ком в горле. – Не хочу, впутывать тебя и не могу рисковать тобой.

Он молчал, глядя на меня своими тёмными глазами. В них было что-то такое, что заставляло моё сердце биться быстрее. Что-то, что я не хотела замечать.

– Лилия, послушай, – сказал он, и его голос стал почти шёпотом. – Если ты захочешь… только одно твоё слово…

Я замерла. Август смотрел на меня. В груди что-то дрогнуло.

Почему?..Почему я не заметила это раньше?

Я уже видела такой взгляд… взгляд Равена к Серафиме – когда он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его тёмном мире. Взгляд Себастьяна – когда он смотрел на меня с той странной нежностью, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. И теперь я видела это у Августа.

Нет. Нет, нет, нет.

Я моргнула, несколько раз подряд, словно пытаясь стряхнуть наваждение. В горле пересохло, ладони вспотели.

Мне это только показалось! Я просто устала. Я слишком много пережила за последние дни. Это всё нервы, напряжение, страх. Я неправильно поняла его взгляд. Он же мой брат! Мой старший брат, который всегда защищал меня. Который растил меня. Это просто… это просто моё воображение.

Я отвела глаза, делая вид, что рассматриваю узор на своей юбке. Сердце колотилось где-то в горле. Надо было сменить тему, сказать что-то обычное, нейтральное, чтобы разрушить эту странную, тягучую тишину между нами.

Но тишину разорвал смех…

Дед стоял в дверях и, смеясь. Я вздрогнула – так неожиданно прозвучал его голос в повисшей между мной и Августом. Я даже не заметила, как он подошёл. Старый болотник всегда умел появляться бесшумно.

– Лилия, – позвал он. – Подойди. Ты хотела поговорить.

Я обернулась и увидела, как из-за спины деда выступает Себастьян. Серьёзный, напряжённый, с острым взглядом, устремлённым на Августа. В нём не было привычной насмешливой улыбки – только холодная настороженность. Август ответил ему тем же – их взгляды скрестились, как клинки, и между ними проскочила какая-то искра, которую я не могла понять.

Дед же, казалось, ничего не замечал. Или только делал вид, что не замечает – я никогда не могла понять, когда он притворяется, а когда говорит искренне. Он смеялся – легко, по-стариковски, с доброй хрипотцой в голосе.

– Видать, стар я стал, – протянул он с изумлением. – Твой жених обыграл меня в два счёта… даааа…

Я удивилась. Себастьян – обыграл деда? В шахматы? Я знала, что дед не проигрывал никогда. Он говаривал, что забыл вкус поражения, что партии для него – лишь формальность, игра с самим собой. И вдруг этот мальчишка… этот наглый, самовлюблённый Себастьян… обыграл хозяина топей?

В голосе деда не было обиды. Только изумление – чистое, почти детское. И лёгкая искорка уважения, которую я видела в его глазах крайне редко.

Я подошла к нему. Дед взял меня за руку – его ладонь была сухой и тёплой, как всегда. Мы зашли в кабинет, и он прикрыл дверь, оставив Себастьяна и Августа снаружи. В кабинете пахло старым деревом, воском и сухими травами. Огонь в камине тихо потрескивал, и я почувствовала, как напряжение чуть отпускает меня.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Его глаза – серые, мудрые, с дымкой возраста – смотрели на меня с той особенной теплотой, которую он показывал только мне. – Этот брак… он не только ради мира. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. А с ним ты в безопасности.

Я сглотнула. В горле пересохло, и слова давались с трудом. Внутри всё кипело – обида, страх, отчаяние.

– Но я не хочу быть замужем за монстром, – прошептала я. Я противоречила своим же словам, сказанным Августу. Там, на скамье, я говорила о долге, о союзе, о королевстве. А теперь… теперь я была просто девочкой, которая надеялась, что дедушка всё решит. Как в детстве, когда я приходила к нему с разбитой коленкой или обидой, и он гладил меня по голове и говорил, что всё будет хорошо. Ведь только он мог исправить всё – так я думала тогда. Так я думала и сейчас.

Но дед лишь усмехнулся – сухо, горьковато.

– Монстры лучше всего защищают, – ответил он. – Потому что они ничего не боятся.

Я смотрела на него, и понимала: он не шутит. Он говорит это серьёзно. И в его словах была та же старая мудрость, которая всегда пугала меня в нём. Он знал, что говорит. Он видел таких монстров. Он сам был таким – в молодости.

Он отпустил мою руку, и я почувствовала, как тепло его пальцев исчезает. В груди разлилась пустота. Я поняла: дед не в силах мне помочь. По крайней мере, не так, как я хочу. Он не отменит брак, не скажет: «Всё, оставайся дома, моя девочка». Он играет в свою игру, и я в ней лишь фигура, пусть и важная.

Но в одном я могла на него положиться. У старого болотника были большие связи и чертовски крепкая память. Он помнил имена, даты, лица – всё, что когда-либо слышал. И если кто-то и мог знать о Вильяме Флексе, то только он.

– Дедушка, – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – кто такой Вильям Флекс?

Дед ответил, не задумываясь – так быстро, будто ждал этого вопроса.

– Это мой очень хороший старый друг. – Он говорил спокойно, но в глазах мелькнула искорка – тёплая, почти ностальгическая. – Хранитель родов, легенд, историй. Провидец. – Он посмотрел на меня с лёгким любопытством. – А ты откуда знаешь его?

Я схватилась за последние его слова, как утопающий за соломинку. Сердце забилось быстрее. Провидец. Значит, он может видеть больше, чем другие.

– Да, так слышала о нём, – ответила я, стараясь говорить небрежно. – Хочу узнать про свой брак.

Дед прищурился. Я знала этот взгляд – он видел меня насквозь. Но он не стал допытываться. Вместо этого он улыбнулся – той самой хитрой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки бежали по коже.

– Ну, девчонка! – сказал он с лёгким укором, но в голосе слышалась гордость. – Хорошо. Завтра вечером вас могут к нему отвести. Он отшельник, но не будет против. Я за вас попрошу.

Я выдохнула – медленно, глубоко. Наконец-то. Наконец-то хоть что-то прояснится. Завтра вечером я увижу этого загадочного Вильяма Флекса. И, может быть, он ответит на те вопросы, которые мучают меня уже так долго. Но внутри всё равно остался холодок – дед слишком легко согласился. Слишком быстро. Как будто сам хотел, чтобы я пошла к этому провидцу. Как будто это тоже часть его игры.

Я вышла из кабинета, и первое, что увидела, – Августа и Себастьяна, стоящих друг напротив друга. Между ними всё ещё висело напряжение, как натянутая струна. Я не знала, что они сказали друг другу за эти несколько минут. Но по их лицам я поняла: что-то изменилось. Что-то важное, о чём мне пока не говорят. И от этого на душе стало ещё тревожнее.