Текст книги "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров (СИ)"

Автор книги: Айрин Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

14 глава. Изгнание

Пробираясь сквозь занесённое снегом кладбище, Вадим и Авдотья с трудом поспевали за призрачной девушкой. Она шла напрямик, словно не замечая ни сугробов, ни обледенелых крестов, ни покосившихся оград – будто сама земля расступалась перед её бесплотной фигурой.

Вадим и Авдотья же вынуждены были огибать могилы, перелезать через поваленные ограды, увязать по колено в снегу. Ветер свистел между надгробий, раскачивал ржавые венки, а мороз пробирал до костей. Авдотья то и дело ворчала, отряхивая снег с куртки:

– Ну и морока… Да куда ж она так спешит?

Призрак тем временем остановилась у могилы с венками. Её полупрозрачная фигура замерла над холмиком, едва заметным под снежным покровом. Девушка медленно подняла руку и указала на землю:

– Здесь, – прозвучал её голос, тихий, как шелест снега.

Авдотья села на скамейки и с отдышкой произнесла:

– Ну, значит, здесь. Давай, Вадим, копай. Да поглубже бери – чтоб наверняка.

Вадим вздохнул, взялся за лопату и начал разгребать снег. Тот скрипел под металлом, обнажая тёмную землю, покрытую инеем. С каждым ударом лопаты морозный воздух становился всё тяжелее, будто само пространство сопротивлялось их действиям. Наконец, набрав пригоршню земли, Вадим выпрямился:

– Готово. Что теперь?

Авдотья внимательно осмотрела землю на ладони Вадима, кивнула и пробурчала:

– А теперь – домой. Там разожжём костёр, бросим эту землю в огонь да помянем, как звали. Тогда, глядишь, и отпустит её.

Призрак девушки молча стояла рядом, наблюдая. В её глазах читалось что‑то новое – не тоска, не отчаяние, а, кажется, робкая надежда. Она чуть склонила голову, словно благодаря их за помощь.

– Я готова. – тихо сказала она.

Но как только девушка произнесла эти слова, воздух прорезал низкий, утробный волчий рык – такой мощный, что, казалось, сама земля под ногами содрогнулась. Вадим и Авдотья резко оглянулись.

Из сумрака леса, из‑за заснеженных елей, один за другим выходили волки. Их глаза мерцали янтарным светом, а мех сливался с тенями ночи. Стая окружала их полукольцом – медленно, расчётливо, без единого лишнего движения. В воздухе повисло напряжение, от которого мороз пробежал по коже.

– Авдотья, я чего‑то не понял? – прошептал Вадим, невольно делая шаг ближе к бабке. – Мы же вроде их задобрили – мясо оставили… Чего это они так на нас агрятся?

– Дак, а кто их поймёт, Вадимка, – тихо ответила Авдотья. – Я и сама того не ведаю. Может, не тем мясом задобрили, а может, не в тот час…

В этот момент из‑за деревьев показался он – высокий, статный мужчина. Он вышел с той неспешной уверенностью, что бывает лишь у тех, кто привык повелевать. Его фигура казалась частью леса – такой же мощной и древней.

Одет он был на старый манер, как носили в стародавние времена:

Длинный шерстяной кафтан до колен, расшитый по вороту и рукавам обережными узорами – красными нитями по тёмно‑синему фону. По краям подола шла тесьма с орнаментом в виде морозных узоров – символизирующими зиму.

Под кафтаном виднелась рубаха изо льна, с высоким воротом и широкими рукавами, собранными у запястий.

Штаны – широкие, заправленные в кожаные сапоги, украшенные тиснением в виде звериных следов.

На плечах – меховая накидка, подбитая волчьим мехом, наброшенная так, что один край свободно свисал, а другой был заколот массивной фибулой – бронзовой застёжкой с изображением волка.

Волосы – длинные, светлые, заплетённые в две косы за ушами, перехваченные кожаными шнурками.

Лицо – суровое, с резкими чертами, обрамлённое небольшой бородой. Глаза – серые, пронзительные, словно зимний рассвет.

В руке он держал посох из дуба, увенчанный резной головой волка.

Волки вокруг замерли, склонив головы в его сторону, будто ожидая приказа. Мужчина медленно обвёл взглядом Вадима, Авдотью и призрачную девушку, затем усмехнулся – чуть заметно, но так, что от этой усмешки кровь стыла в жилах.

– И как же так без моей воли, вы мою женщину убить решили, – произнёс он низким, гулким голосом, от которого зашелестели ветви. – Но раз уж так… посмотрим, достойны ли вы уйти живыми. – Мужчина склонил голову, и волки глухо зарычали.

Вадим напрягся. Холодная догадка обожгла сознание: перед ним стоял не просто могущественный дух – это и был сам Карачун, древний повелитель морозов и вьюг. И до него вдруг отчётливо дошло: призрак девушки, что шёл с ними, вероятно, приглянулся этому существу.

– Постой, дружище, – Вадим сделал осторожный шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где‑то в горле. – Она сама попросила о помощи. Мы просто хотели ей помочь, ничего более.

Он бросил взгляд на девушку. Та стояла, опустив голову, плечи её дрожали. По полупрозрачной щеке скользила слеза – не земная, а словно сотканная из тумана и лунного света. Она не пыталась оправдываться, лишь тихо плакала, будто уже смирилась со своей участью.

– Да как же ты посмел, смертный! – голос Карачуна прозвучал, как треск льда на реке: низкий, гулкий, пронизывающий до костей.

Волки вокруг оскалили пасти, их глаза вспыхнули янтарным огнём. Один из них сделал шаг вперёд, обнажая клыки.

– Он правду говорит, – вмешалась Авдотья. Её голос дрожал, но в нём звучала несгибаемая воля. – Она сама к нам пришла. Мы не крали её, не принуждали – она сама выбрала нас.

Вадим закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Стоя на границе жизни и смерти, он лихорадочно искал выход. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Ырка – духи висельников, неприкаянные, злобные, вечно голодные до чужой энергии. Они чуют страх, они тянутся к нему, как мотыльки к огню.

Он перехватил дыхание, задержал его на миг, а затем начал звать – не вслух, а мысленно, обращаясь в самую глубь кладбища, в те места, где бродят неприкаянные души.

Мысленный шёпот разнёсся по кладбищу, словно вихрь. Воздух сгустился, затрещал от напряжения. Где‑то вдали, за линией деревьев, послышался странный звук – будто кто‑то волочил что-то по земле. Волки замерли, навострили уши, начали беспокойно оглядываться.

– О, а я смотрю, ты не один, – раздался раскат грома, голос Карачуна. Он не выглядел удивлённым – скорее заинтересованным. Его серые глаза сверкнули, и на губах появилась едва заметная усмешка.

Авдотья схватила Вадима за рукав, сжала так, что пальцы побелели, впиваясь в ткань его куртки:

– Открой глаза, обернись, – шепнула она хрипло, и её дыхание на мгновение замерло. – Только не вздумай отступать. Держись.

Вадим медленно обернулся. Сперва он увидел лишь сгустившуюся тьму – она словно осела на земле плотным туманом, не пропуская лунный свет. Но затем из этой мглы начали проступать силуэты.

Ырки стояли позади него – не менее десятка, все в разной степени разложения, но одинаково зловещие. Они шли из самой тьмы, появляясь один за другим, будто кто‑то невидимый толкал их в спины из глубин преисподней.

Первый был высоким и костлявым, с лицом, наполовину сгнившим: сквозь кожу проглядывали кости челюсти, а глаза горели тусклым, болотным огнём. Его длинные пальцы заканчивались чёрными когтями, скрюченными, как корни старого дерева.

Рядом с ним присел другой – приземистый, сгорбленный, с вывернутыми суставами. Он то и дело облизывал губы длинным, раздвоенным языком, будто принюхивался.

Третий стоял прямо, но его голова была наклонена под неестественным углом – словно ему когда‑то сломали шею, и с тех пор она так и осталась. В руках он держал обрывок верёвки, который то наматывал на пальцы, то разматывал, не переставая ухмыляться безгубым ртом.

Остальные подступали сзади – размытые, неясные, с горящими глазами и неровными силуэтами. У кого‑то были длинные волосы, слипшиеся от грязи, у кого‑то – рваные лохмотья, прилипшие к костлявым телам.

Они не издавали звуков – только иногда раздавался тихий скрежет, будто камень тёрся о камень, или шипение, похожее на пар из треснувшего котла. Их движения были резкими, дёрганными, как у марионетки, которую дёргают за нити вразнобой.

Один из Ырок сделал шаг вперёд, вытянул руку в сторону волков – его пальцы дрогнули, и воздух вокруг затрещал, наполняясь запахом гари и гнили. Волки зарычали, не отступили ни на шаг.

– Они… они на нашей стороне? – прошептал Вадим, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.

Авдотья коротко кивнула, не отпуская его рукав.

Карачун, до этого сохранявший ледяное спокойствие, слегка прищурился. Его взгляд метнулся с Вадима на Ырок и обратно. Волки беспокойно задвигались, переступая с лапы на лапу.

– Интересная компания, смертный, – медленно произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что‑то, отдалённо напоминающее уважение. – Но не думай, что я тебе уступлю. – Он сверкнул хищной улыбкой. Вадим чувствовал, что драка вот-вот начнется. Одно движение Мороза и волки кинутся вперед.

Призрак девушки подняла голову. В её глазах больше не было слёз – только решимость. Она шагнула вперёд и, впервые за всё время, заговорила прямо с Карачуном:

– Прошу, отпусти меня – её голос звучал тихо, но твёрдо. – Я не хочу быть нечистью, я не хочу убивать невинных, я не хочу причинять людям боль – Ты хранитель этих земель, дак помоги мне обрести покой, а не удерживай во тьме.

Карачун замер. Волки притихли. Даже ветер, казалось, перестал дышать.

Она подошла, посмотрела в его глаза, затем опустила голову ему на грудь и прильнула к нему.

15 глава. Условие

Мороз ласково провёл рукой по волосам девушки, будто благословляя. Но вскоре его ладонь легла на её подбородок – твёрдо, непререкаемо, – и он поднял её лицо к своему. Взор его был холоден, но в глубине глаз плясали странные огоньки.

– Будь по‑твоему, – сказал он, и голос его прозвучал, словно ветер в заснеженном бору. – Но с одним залогом. – Он обернулся к Вадиму, что стоял поодаль, хмуро глядя на них. – Ежели волки мои вурдалаков твоих одолеют – останется дева со мной. Еже ли твои верх возьмут – твоя воля будет.

Вадим не успел ничего ответить, как тот махнул рукой – резким, отточенным движением. Волки, до того притаившиеся в тени деревьев, вскочили разом. Стая сорвалась с места – тёмные силуэты мелькнули среди елей и устремились к Ыркам. В воздухе повисло низкое, утробное рычание, а снег заскрипел под лапами.

Первыми бросились огромный волк с серебристой шерстью и пара матёрых самцов по бокам. Они врезались в Ырок, сбивая с ног. Костлявый с гниющим лицом попытался отмахнуться скрюченными пальцами, но – когти мелькнули в воздухе, – волк увернулся и вцепился ему в плечо. Хрустнули кости, огонь в глазах Ырки на миг вспыхнул ярче, затем дрогнул и начал гаснуть.

Приземистый с раздвоенным языком бросился в обход, шипя и пригибаясь к земле. Но два молодых волка перехватили его: один прыгнул спереди, заставляя отступить, второй – вцепился в вывернутую лапу. Сустав хрустнул, Ырка завыл – звук получился странным, будто камень скрежетал о камень, – и рухнул в снег, дёргаясь в конвульсиях.

Ырока, с переломанной шеей, попытался набросить на ближайшего волка обрывок верёвки. Тот увернулся, а в следующий миг на Ырку навалилась целая туша – крупный зверь прижал его к земле, сомкнув челюсти на горле. Верёвка повисла, безжизненно обвив лапу волка, а Ырка замер, его ухмылка застыла, потускнела, словно кто‑то задул свечу внутри.

Остальные Ырки, попытались сомкнуть кольцо, но волки действовали слаженно – как единый организм. Они не давали противникам перегруппироваться: нападали с разных сторон, отскакивали, снова бросались вперёд. Их зубы рвали лохмотья и гниющую плоть, а рычание заглушало последние звуки, которые издавали упыри: шипение, скрежет, предсмертный хрип.

Вадим и Авдотья озирались по сторонам.

– Вадимка, …потрах, – зашептала бабка, дёргая его за рукав, её голос не дрожал, она говорила твёрдо. – Твоим упырям конец, вишь, как волки Карачуна их рвут! Думай, милай, думай скорей! Мороз-то нас не пожалеет: Ырок догрызёт – и за нас примется!

– Дак, а я, что могу?! – Вылупил глаза Вадим, голос его дрогнул. – Я и так сделал всё возможное.

Сбоку донёсся низкий рык. Парень и бабка одновременно обернулись: огромный волк, только что покончивший с Ыркой, медленно приближался к ним, оскалив клыки. Его глаза сверкали холодным огнём, а шерсть на загривке стояла дыбом.

– Делай невозможное! – рявкнула бабка, прячась за Вадима. – Некромант ты или … собачий! Ты на кладбище, зови мертвецов на помощь!

В голове Вадима мелькнула неуместная мысль, о том, что только Авдотья так может подбодрить, и обматерить.

Сражение шло недолго – волки были быстрее, сильнее, сплочённые. Они не знали страха перед потусторонним, не поддавались на уловки. Каждый их бросок был точен, каждый укус – смертелен.

Волки посмотрели на единственных живых и двинулись в их стороны.

Страх смерти сковал Вадима, но он заставил себя опуститься на колени и прижать ладони к земле. «Я должен позвать на помощь, – мысленно твердил он. – Должен, иначе всё кончено». Авдотья подошла сзади, положила руки на его плечи и начала шептать – её слова звучали как древний напев, как заклинание, и страх ушел. Вадим себе на удивление, смог сосредоточится. И был за это благодарен старушке.

Он не знал, к кому обращается. Но он повторял, снова и снова:

– Прошу… помоги. Услышь меня. Отзовись! Я взываю к тебе!

Карачун стоял неподалёку, холодный и непреклонный. Девушка рыдала и просила его:

– Не надо, прошу! – голос её срывался. – Это я надоумила их, я виновата! Не трогай, пощади…прошу тебя!

Но Мороз не слушал и не обращал внимания на девушку. Его взгляд, ледяной и пристальный, он был прикован к Вадиму. В этом взгляде читалось: что он чего-то ждал.

Волки кинулись все разом – стремительные, тени. Вадим прикрыл лицо руками и хотел сгруппироваться. Как вдруг обнаружил, что мир остановился. Вместо удала который повалил бы его, вместо холодных зубов и острой боли, он не почувствовал ничего. Медленно он убрал руки от лица и обнаружил, что время словно застыло. Стая повисла в воздухе, застывшие в прыжке тела замерли на доли мгновения, будто кто‑то остановил невидимый механизм вселенной. Мороз и девушка тоже стояли неподвижно, словно вырезанные из камня – ни дуновения, ни вздоха, ни дрожания ресниц.

Парень чувствовал на плечах руки старушки.

– Авдотья! – его голос отозвался глухим эхом, разлетевшимся по застывшему пространству. В ответ – лишь звенящая тишина, тяжёлая и осязаемая.

Вадим почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Он повернул голову – и увидел, как в воздухе блеснуло длинное лезвие. В тот же миг все волки разом рухнули на землю, безжизненно распластавшись на снегу, будто марионетки с перерезанными ниточками.

Парень потер глаза и проморгался. Огляделся. Воздух перед ним резко сгустился, появилась черная дымка и внезапно перед ним возникла женщина. Она стояла прямо, величественно, и от её фигуры веяло древней, непостижимой силой. На ней было чёрное одеяние, тяжёлое и плотное, расшитое таинственными узорами – серебряными и багряными, напоминающими переплетение корней. Голову венчал огромный однорогий кокошник – искусно украшенный, с жемчужными нитями и драгоценными камнями. Его форма обрамляла лицо, которого не было видно.

Вместо лица – тонкая чёрная вуаль, едва колышущаяся, будто от невидимого ветра. Сквозь неё слегка просвечивал череп – белый, идеально ровный, с пустыми глазницами. Костлявая рука, обтянутая бледной, почти прозрачной кожей, крепко держала огромную косу. Дерево было чёрным, с серебряными рунами, а лезвие отливало тусклым стальным блеском, на котором играли отблески потустороннего света. Длинные ногти на пальцах женщины были окрашены в тёмно‑красный цвет, напоминающий засохшую кровь.

Она сделала шаг вперёд – и земля под её ногами не издала ни звука. Взгляд пустых глазниц пронзил Вадима насквозь, проникая в самую глубину души.

Женщина медленно согнула в локте руку и приподняла ее ладонью к небу – плавно, величественно, словно дирижёр, управляющий невидимым оркестром судьбы. Затем сомкнула костлявые пальцы в кулак. Один за другим, в такт её едва заметным движениям, за её жестом поднялись Ырки. Они вставали беззвучно, будто марионетки, чьи нити наконец нашли своего кукловода.

Все они выстроились полукругом за спиной женщины в чёрном, выпрямились и замерли – молча, неподвижно, покорно.

– С‑смерть… – выдохнул Вадим, и голос его дрогнул, потерявшись в безмолвии остановившегося мира.

И время хлынуло вновь! Некромант очнулся, словно от какого-то безумного сна. Мир был снова наполнен звуками и движениями. Но не для волков: вся стая бесшумно лежала на земле, распластанная, неподвижная, словно вырезанные из тьмы силуэты на белом снегу. Их шерсть, ещё недавно вздымавшаяся от яростного дыхания, теперь казалась частью зимнего пейзажа – безжизненной и холодной. Вадим моргнул и увидел, что вместо волков лежат сугробы.

Мороз, наблюдал с ледяным спокойствием. Его взгляд скользнул по сугробам, затем – по застывшим фигурам Вадима и Авдотьи. Он слегка кивнул и поднялась метель, которая обдала холодом лицо парня и тут же исчезла. С ней исчезли и сугробы. Не осталось ни одного напоминания о стае, которая так яростно сражалась. Губы Карачуна тронула холодная, почти торжествующая улыбка – тонкая, едва заметная линия на бледном лице.

– Вижу, условие выполнено, – произнёс он ровным, бесстрастным голосом, переводя взгляд на девушку. Его глаза, прозрачные как лёд, сверкнули на мгновение – то ли удовлетворением, то ли предвкушением.

– Вадимка, ирод окаянный, что случилось, а?! – Авдотья отчаянно трясла его за плечи, в её голосе не было страха только растерянность. – Что с волками-то?!

Девушка рядом с Морозом хлопала глазами, переводя взгляд с бледного Вадима, на Авдотью, а потом на грозного Мороза – в её глазах читалось неподдельное изумление.

Вадим же всё ещё не мог прийти в себя. Он медленно обвёл взглядом поле битвы. В голове крутилась лишь одна мысль: он вызвал саму смерть…

– Это значит, ты отпустишь меня? – спросила всё ещё изумлённая девушка, её голос дрожал от смеси надежды и недоверия.

– Отпущу, – ответил Мороз, и в его ледяном взгляде промелькнуло что‑то, напоминающее усмешку. – Да только ты с чего взяла, что в этой могиле ты похоронена?

Карачун резко свистнул – звук пронзил воздух, словно лезвие. В тот же миг поднялась метель: не просто ветер со снегом, как в предыдущий раз, а настоящая буря, вихрь, который закручивался вокруг них, заслоняя мир белой пеленой. Из клубящейся мглы, одна за другой, выступили фигуры волков – их шерсть сливалась с метелью, глаза горели холодным огнём.

– Опять, что ль? – раздался сзади недовольный голос Авдотьи. Она поежилась, кутаясь в куртку, и хмуро уставилась в снежную круговерть.

Но в этот раз волки не несли угрозу. Они тянули за собой сани – массивные, резные, покрытые узорами, напоминающими замёрзшие ветви. Сани скользили по воздуху, будто невесомые, затем плавно опустились на землю и проскользили прямо под ноги Мороза и девушки.

– Чаго там? Что ещё за сани? – не унималась любопытная бабка, вытягивая шею и прищуриваясь.

Мороз сделал шаг вперёд, девушка – следом, с опаской поглядывая на странный дар. Вадим поднялся на ноги и подошёл ближе, Авдотья семенила за ним, бормоча что‑то себе под нос.

В санях, укрытая тонким слоем инея, лежала девушка. Её кожа была бледной, почти прозрачной, дыхание – едва заметным, а ресницы, покрытые крошечными льдинками, не дрожали. Ледяное тело казалось безжизненным.

Девушка рядом с Морозом вскрикнула и закрыла глаза руками, отшатнувшись.

– Ой, картина‑то не из приятных, – вздохнула Авдотья, качая головой. Её голос звучал непривычно мягко, почти сочувственно, несмотря на то, что она не видела девушку.

Вадим, напротив, медленно наклонился к телу, протянул руку и осторожно провёл ладонью по холодному лицу. Кожа была ледяной.

– Ну, что, некромант, – грозно произнёс Мороз, его голос прозвучал как удар колокола. – Ты победил. Отдам тебе девушку. – он немного помолчал и продолжил, но есть еще одно условие: верни её к жизни. То тебе под силу. Ведь победить тебе смерть помогла.

Вадим молча посмотрел на Карачуна.

– Сразу я увидел силу в тебе большую. Да, только не раскрыта она была в тебе. Не серчай на меня. – сказал Мороз.

– Батюшки! – Старуха округлила глаза, от удивления и как показалось Вадиму восхищения.

– Нельзя! – резко воскликнула Авдотья, шагнув вперёд. Её лицо исказилось от тревоги. – Будет множество проблем из‑за нарушения жизненного цикла и правил Вселенной! Кроме того, некромант должен поделиться частью своей души и жизненной силы с воскресшим мертвецом. От того он сам может умереть!

– Она ещё жива, – сказал Карачун, и его голос прозвучал глухо, как из глубины снежной пещеры. – Я замедлил её цикл жизни. Однако ежели он со Смертью не договорится, она умрёт. И станет нечестью.

Воздух сгустился, наполнившись напряжением. Вадим посмотрел на бледное лицо девушки в санях, затем – на Мороза, потом – на Авдотью и на саму девушку, в глазах которой затаилась надежда, но она была такая робка. Что Вадим понял, она его об этом не попросит.

Бабка заохала, всплеснула руками и покачала головой:

– Милай, тебе решать! Что ты саму Смерть вызвал… дак это вообще невидаль! Кто знама, что есче она попросить может, да каки условия у нее.

На кладбище сумерки окутывали могилы, вытягивались длинными тенями между крестов и памятников. Воздух стал ещё холоднее, колючий ветер пробирал до костей, но Вадим будто не замечал этого. Он прислонил ладони к промёрзлой земле, чувствуя под пальцами едва уловимую пульсацию древней силы. Его движения были уверенными, чёткими, без тени страха – словно он давно знал, что однажды придёт этот час. Повторяя одни и те же слова – тягучие, словно мёд, – он вслушивался в ритм собственного дыхания, в гул земли под ладонями, в тишину, которая вдруг стала живой, наполненной шёпотом забытых времён…

Авдотья смотрела на парня внимательно, и в её глазах читалось неподдельное восхищение. «Хорош приёмник», – мелькнуло в мыслях у старушки. И вдруг, к удивлению, самой себя, она почувствовала, как непонятная радость поселилась в сердце – тёплая, светлая, почти детская. Ей почему‑то вдруг показалось, что всё будет хорошо, что этот миг, такой страшный и важный, станет началом чего‑то нового.

Пошёл снег – лёгкие, невесомые хлопья кружились в воздухе, медленно опускались на землю, на куртку Вадима, на его волосы, на лицо замороженной девушки, которая внезапно открыла глаза…