Текст книги "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров (СИ)"
Автор книги: Айрин Валери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
6 глава. Попытки вызова
– Есче раз, да поживее! – скомандовала Авдотья, похлопывая рукавицами одна о другую. Сухой, дробный звук, словно выстрелы маленького пистолета, разрывал кладбищенскую тишь. – Всё, с меня хватит, – вздохнула она, и пар от её дыхания повис в воздухе густым облаком. – Кости ломит. Я в машину, греться! А ты тут со своими мертвяками копайси.
Она поплотнее, с привычной хозяйственной основательностью, затянула шерстяной платок, и тяжёлой походкой, проваливаясь в снег, заковыляла к калитке.
«Не бабка, а Гитлер в валенках», – мрачно подумал Вадим, с трудом натягивая мокрые, задубевшие на морозе перчатки. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, обжигая кожу.
Он сделал глубокий вдох. И огляделся. Зимнее кладбище на закате – как чёрно-белый снимок, мир, замерший в ожидании.
Снег лежит нетронутый – пушистый, почти светящийся в полумраке. Он укрыл дорожки, окутал основания памятников, набросил мягкие шали на ограды. В некоторых местах снежное покрывало нарушено следами – то ли животных, то ли случайных прохожих, – но они быстро теряются в белоснежной глади.
Надгробия стоят в безмолвном строю. Одни – высокие и строгие, с чёткими гранями, другие – скромные, почти сливающиеся с окружающим пейзажем. Едва заметны венки, припорошенные снегом.
Деревья – молчаливые стражи – протягивают ветви, покрытые инеем. Когда ветер слегка колышет их, раздаётся тихий хрустальный звон – будто кто‑то перебирает струны невидимой арфы.
Воздух неподвижен и пронзительно чист. Он пахнет морозом, хвоей и чем‑то неуловимым – то ли воспоминаниями, то ли тишиной, которая здесь кажется особенно густой, осязаемой. Дыхание вырывается белыми облачками, тает и растворяется в вечернем холоде.
За низкой кладбищенской оградой, вдалеке слышен лай собак. Ещё дальше, из-за горизонта, доносились приглушённые звуки жизни: смутный гул голосов, обрывки смеха, скрип снега под чьими-то быстрыми шагами. В окнах домов зажигались тёплые огни, мерцали разноцветные гирлянды, – кто-то уже начал готовиться к празднику, наряжая своё жильё в предвкушении чуда.
Здесь же, среди могил, эти краски и звуки казались иллюзией, плоской картинкой на экране. Время будто споткнулось и застыло, утонув в бездонном колодце зимнего вечера. Остались только снег, тишина и тёмные силуэты памятников, наблюдающих с каменным равнодушием.
Вадим, задумался… он думал о том, что ему начинает нравиться находится на кладбище и нет ни капли страха в его присутствии тут. Однако холод брал свое. Он заставлял ёжиться, стучать зубами. А Евдокия не поедет домой пока не будет результата.
«Я тебе есче раз повторяю дурень! Это надобно только тебе! И заруби себе ендо на носу, понял?!» – отголосок её хрипловатого голоса врезался в память, чёткий и ядовитый.
Снег набивался в рукава, холод пробирался до костей, но Вадим упорно ощупывал надгробия, вслушивался, искал хоть малейший отклик. Он спотыкался и падал, вновь вставал и все по кругу. Безвыходность давила, словно тяжёлый снежный покров над могилами.
«Ну почему ничего не выходит?» – безумная, навязчивая мысль металось в черепной коробке, отскакивая от стенок сознания. В финальном порыве отчаяния, когда ноги сами подкосились, Вадим плюхнулся в снег. Он тяжело опустился на колени, потом на пятки, не чувствуя холода сквозь онемение. Обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы, и глухо, в такт собственному бешеному пульсу, прошипел в ледяную мглу: «Не выходит. Совсем не выходит».
Тишину леса внезапно нарушил звук – едва уловимый, похожий на дуновение ветра. Вадим замер, вслушиваясь. Это был голос. Кто-то пел… нет, не просто пел – напевал что-то бессловесное и грустное. Мелодия, сотканная из шелеста листьев и зимней стужи, будто вытекала из самых сумерек.
Он медленно поднял голову и замер, вглядываясь в частокол стволов. Среди голых, заиндевевших ветвей мелькнуло движение – лёгкий, почти невесомый силуэт. Девушка. Она бродила меж деревьев, словно тень, её плавные движения были неестественно медленны, а её песня, от которой по спине побежали мурашки, лилась непрерывно.
На незнакомке было длинное белое платье, неотличимое от снежной целины – оно не колыхалось на ветру, а будто вырастало из самого снега. Волосы, распущенные по плечам и спине, струились тем же мертвенно-бледным, лишённым жизни оттенком, сливаясь с тканью и пейзажем в единое призрачное пятно. Девушка обогнула ель и предстала перед Вадимом лицом. Но там, где должно было быть лицо, была лишь гладкая белая маска, бесстрастная и безглазая. Только тёмные прорези для глаз смотрели в никуда.
Сердце Вадима гулко ударило в груди. Когда детали сложились в ужасающую картину. В сознании Вадима, словно осколок льда, всплыло мгновенно слово: «Снегурочка». Но не та, из сказки, а другая – из старых, забытых страхов, из бабушкиных полушепотом рассказанных быличек о той, что бродит в метель и стужу и губит любого, кто встретиться ей на пути.
Ледяной спазм страха сковал всё тело, пронзил до костей острее любого мороза. «Бежать. Немедленно», – просигналил мозг. Дело принимало самый скверный и нереальный оборот. Вадим инстинктивно попятился, стараясь не скрипнуть снегом под подошвами. Он сделал шаг, потом ещё один – ускорив движения машинально, не осознавая, куда бежит. Перед глазами всё плыло: могилы, заснеженные кресты, мерцающие вдали новогодние огни. И тут он увидел спасение, старенькие «Жигули», а них Авдотья, грела руки.
– Ну, чаво, смог? – Авдотья повернулась к Вадиму лицом, подсвеченное тусклым светом приборной панели. В салоне пахло старым кожзамом и мятными леденцами – она всегда держала пакетик в бардачке.
– Авдотья, – голос Вадима звучал приглушённо, будто из глубины колодца. Он не отрывал взгляда от заснеженного окна, за которым клубилась тьма. – Там она… нечисть.
– Кака така нечисть? – удивилась Авдотья, приподняв брови и слегка наклонив голову.
– Ну эта… Снегурочка! – Вадим резко повернулся к ней, и в его голосе прозвучала непривычная, почти тревожная напряжённость. Он нервно сжал кулаки. – Заводи давай скорее, поехали!
– Какая ещё Снегурка? Ты что, совсем мозги там отморозил?! – Авдотья усмехнулась, но в её глазах мелькнуло неподдельное любопытство. Она скрестила руки на груди, ожидая объяснений.
– Ой, да ну вас, Авдотья! Вас и кладбище ваше… – Вадим повысил голос, его лицо покраснело от волнения. – Заводи, поехали скорее! Чего ждёшь?!
– Да стой ты! Чего за Снегурка, говори толком! – её голос стал серьёзным, а взгляд – пристальным. Было видно, что она твёрдо намерена разобраться в происходящем.
Вадим замер, всё ещё находясь в состоянии шока. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями, и наконец начал рассказывать – сбивчиво, с паузами, то и дело проводя рукой по взъерошенным волосам. Он описал всё, что увидел: неясный силуэт в белом, странное ощущение холода, и даже свой страх, который словно проникал прямо в сознание.
– А‑а‑а, ну вот видишь, а то всё «не могу», да «не могу», а вот и получилось! – радостно воскликнула Авдотья и энергично хлопнула парня по плечу. Её глаза загорелись от возбуждения.
– Дак, а что получилось‑то? – в полном недоумении спросил Вадим, нахмурив брови и глядя на неё с искренним непониманием.
– А то! Ендо не Снегурка была, а самый настоящий мертвяк на твой зов пришёл. Она вся в белом была, потому как, пади, зимой замёрзла, а снегом её запорошило. Вот в этом облике она перед тобой и возникла, бедолага, – объяснила Авдотья, медленно разводя руки в стороны, словно рисуя в воздухе образ призрака.
– Дак, это я призрака выходит вызвал?! – удивленно спросил Вадим, как будто для самого себя. Авдотья промолчала. – Не, понял! А как я в этот раз сделал?! В прошлый все по-другому было. – Растерянно произнес он.
– А, хрен тебя знает! Ладно, давай заедем кое‑куды. Может, там чего найдём про некромантию-то. А то у тебя теория хромает, а практика… – она покосилась на Вадима, – пока что на ощупь.
Авдотья уверенно завела машину. Двигатель заурчал, согревая салон.
Они тронулись в путь. Вадим смотрел, как за стеклом тает силуэт кладбища, а впереди вырастает деревня, полная огней и жизни.
Поздний зимний вечер сгустил краски до сумеречной синевы. Дорога, припорошённая свежим снегом, едва угадывалась в свете фар – только две светлые полосы, убегающие вдаль. Авдотья вела «Жигули» предельно осторожно: под снежной пеленой могла скрываться коварная наледь. Вадим, сидевший рядом, то и дело поглядывал на термометр – минус 12, и ветер усиливался.
Тишину разорвал рёв мотора. Из‑за поворота, словно вырвавшись из темноты, вылетела «буханка». Она неслась с такой скоростью, что снег взметался за ней белым шлейфом. В одно мгновение фургон выскочил на встречную полосу – прямо на траекторию Авдотьи.
Та резко надавила на тормоз, вывернула руль. Машина заскользила, колёса прочертили на снегу дугу, но она удержала управление. В свете фар мелькнуло лицо мужчины за рулём «буханки» – лет 40-ка, с напряжённо сжатыми губами. Рядом – женщина лет 60-ти с удивленно распахнутыми глазами.
И тут Авдотья совершила немыслимое: вместо неминуемого съезда в кювет – молниеносный манёвр. «Жигуль», едва не задев сугроб, плавно съехал на обочину и замер, слегка накренившись.
Вадим выдохнул, провёл рукой по лицу:
«Ну и дела… А Евдокия не промах!» Вадим гневно выругался, обернулся, однако «Буханка» быстро растворилась вдали. Он посмотрел на Авдотью, та на секунду замерев, разрознилась шквалом таких бранных слов, что у Вадима невольно покраснели уши.
7 глава. Случай на дороге
В деревенской избе, не могла найти себе места, сорокалетняя женщина по имени Гузель. Плотного телосложения, со светло– карими глазами и рыжими волосами, такой оттенок она получила после неудачного обесцвечивания белой краской. Она была одета в бархатный халат на молнии с цветочным узором.
Взгляд то и дело скользил к часам на стене – стрелки будто застыли, но в то же время бежали слишком быстро. Она металась между столом и окном, то останавливаясь, то снова принимаясь ходить из угла в угол. То садилась на край дивана, то вскакивала, нервно сжимая и разминая руки. Ладони были влажными, а в груди нарастала тупая, давящая тревога. Её пальцы, сами тянулись ко рту – она грызла ногти, обрывая заусеницы, царапая кожу до красноты. Каждый укус сопровождался тихим, почти незаметным всхлипом.
В комнате было тихо, только скрип половиц под её шагами и прерывистое дыхание нарушали эту тишину. Она пыталась сосредоточиться, найти хоть какую‑то мысль, способную успокоить, но в голове крутился лишь один вопрос: «Что теперь будет?»
Гузель и Алан не были официально женаты, но согласно местным обычаям провели традиционный обряд, скрепляющий их союз. Алан не был красавцем: невысокий, лысый с выпученными болезненно-красными глазами. С самого начала их отношения складывались непросто: поскольку Алан отличался вспыльчивым характером и поднимал на Гузель руку.
Несмотря на жестокость мужа, Гузель нередко винила в происходящем себя – ей казалось, что она «заслуживает» такого обращения из‑за своего «длинного языка». В браке родились двое «особенных» детей, которых супруги отправили на воспитание к матери Гузель. Официальным объяснением стало стремление обеспечить семью – оба утверждали, что заняты на заработках. Однако, на самом деле заниматься воспитанием не было желания ни у одного, ни у другой.
Со временем Гузель почти привыкла к регулярным избиениям. В её сознании сложилась парадоксальная картина: она даже начала находить в этом некое извращённое удовлетворение, порой думая, что «аж шкура чешется» от ожидания очередной вспышки гнева.
Ситуация резко ухудшилась, когда Алан начал употреблять запрещенные вещества. Жизнь Гузель превратилась в настоящий ад. Пытаясь спасти отношения и оградить мужа от «внешних раздражителей», они решили уехать на заработки в какую-нибудь глушь.
На новом месте Алана назначили начальником на объекте, а Гузель стала рядовой работницей.
По работе Гузель и других сотрудников расселили по рабочим домам. Её соседкой оказалась Светлана – энергичная женщина шестидесяти трёх лет, которая словно не знала усталости. Несмотря на возраст, она держалась бодро, с живым интересом вникала во всё происходящее и умела расположить к себе людей открытой улыбкой и прямым, честным взглядом. В её движениях чувствовалась собранность, а в разговорах – здравый смысл и жизненный опыт, накопленный за долгие годы.
Со временем Гузель узнала историю Светланы. Оказалось, что соседка уже много лет упорно копила деньги – откладывала каждую свободную копейку, скрупулёзно ведя учёт доходов и расходов. Её заветной мечтой был собственный дом, где могли бы жить её дочь, зять и внуки.
Гузель знала об этих накоплениях не понаслышке. Более того, у неё оказался доступ к банковской карте Светланы. Всё сложилось почти случайно: Светлана, честно признавая, что плохо разбирается в современных технологиях. Однажды она обратилась к Гузель с просьбой помочь с переводами денег дочери. Мобильный банк казался ей запутанным лабиринтом, а операции с картой – чем‑то сложным и пугающим. По простоте душевной она решила, что проще доверить это дело соседке, с которой успела наладить доверительные отношения. Гузель, в свою очередь, не стала отказываться – так между женщинами установилась своеобразная связь, где одна делилась сокровенной мечтой, а другая получала доступ к её финансовым тайнам.
Так в руках Гузель оказалась возможность распоряжаться сбережениями Светланы – и это стало для неё роковым испытанием, которое она не сумела выдержать.
В голове Гузель и Алана постепенно оформился чудовищный замысел. Они решили не просто обокрасть Светлану, но и навсегда устранить её, чтобы исключить любую угрозу разоблачения. План продумывался с леденящей душу расчётливостью: каждый шаг взвешивался, каждая деталь прорабатывалась, словно речь шла не о человеческой жизни, а о рутинной рабочей задаче.
Их действия отличались пугающей хладнокровностью. Они методично выстраивали цепочку событий, предугадывая возможные риски и заранее готовя оправдания. В этом процессе не было места сомнениям или угрызениям совести – лишь холодный расчёт и одержимость идеей лёгкой наживы. То, что для Светланы было плодом многолетних усилий и воплощением мечты о семейном счастье, для Гузель и Алана превратилось в объект преступного замысла, который они были готовы реализовать любой ценой.
Вечерняя улица проплывала за окном размытыми огнями. Света вдруг осознала, что они давно миновали нужный поворот.
– А куда мы едем?! – её голос дрогнул. – Ты куда так летишь? Останови машину! Мы объект проехали!
Мужчина, не глядя на неё, лишь криво усмехнулся:
– Мы на другой объект едем.
– Какой другой объект?! – паника нарастала, сердце колотилось где‑то в горле. – Ты куда меня везёшь?!
– Ща, Свет, погоди, приедем.
– Останови! – она в отчаянии ударила его по руке, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. – Тормози! Ты куда меня везёшь?!
Автомобиль резко вильнул, затем начал сбавлять скорость. Мужчина свернул в тёмный переулок, заехал в узкий проезд между деревьями и заглушил двигатель.
Тишина. Только их прерывистое дыхание.
– Зачем ты меня сюда привёз?! – в её голосе звучала не только злость, но и страх.
Нож появился внезапно – лезвие сверкнуло, будто ледяная молния, разорвавшая сумрак. Женщина не стала ждать. Инстинкт сработал быстрее мысли: она рванула ручку двери, вывалилась наружу и бросилась прочь.
Снег оказался предательски глубоким. Каждый шаг требовал усилий – ноги проваливались, снег налипал на обувь, замедляя бег. Она чувствовала, как страх сковывает движения, но продолжала бежать, пока не споткнулась. Падение было резким – она уткнулась лицом в снежный сугроб, на мгновение потеряв ориентацию.
– Помогите! – её крик разорвал тишину леса, эхом отразившись от деревьев. – На помощь!
Он настиг её быстро. Остановился, тяжело дыша, глядя сверху вниз. Потом неспешно достал перчатки, натянул их, методично расправляя каждую складку. Шмыгнул носом, будто отгоняя назойливую мысль, и посмотрел на неё – в его взгляде не было ни гнева, ни страха, только холодная, расчётливая готовность.
– Алан, за что?! – голос женщины дрожал, в нём смешались страх и недоумение.
– Заткнись! – рявкнул он, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь.
Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. Слова вырвались сами, сквозь слёзы:
– За, что ты так со мной?!
Светлана даже не подозревала, что утром Гузель сняла все деньги с её счёта и перевела их Алану. Именно это и стало главной причиной, по которой мужчина задумал лишить женщину жизни.
Он тщательно выбрал место для преступления – уединённую локацию неподалёку от озера. План Алана был циничен и расчётлив: после совершения преступления он намеревался сбросить тело в воду. «Нет тела – нет дела», – рассуждал он.
Алан просчитал ситуацию наперёд: если Светлану всё‑таки обнаружат, что сто процентов наврятли, то к тому моменту не останется ни следов, ни улик. А сами преступники – Алан и Гузель – уже будут далеко, вне досягаемости правосудия. В его сознании это выглядело безупречной схемой, где каждая деталь служила одной цели – полному избавлению от последствий содеянного.
Тело Светланы содрогалось от рыданий, но она не отводила взгляда. Она понимала: надеяться не на кого, бежать некуда.
– Заткнись, *ука! – он рванул куртку, и в руке блеснул огромный нож. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, словно ледяная молния.
Но прежде чем нож успел коснуться её кожи, что‑то с грохотом сбило мужчину с ног.
Светлана, задыхаясь, приподнялась на дрожащих руках. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах: огромный белый волк вцепился в Алана. Хищник рвал его плоть с жуткой, методичной яростью – не спеша, будто желая продлить мучения жертвы. Волк кусал, терзал, но избегал жизненно важных артерий, словно нарочно оставляя мужчину в живых – чтобы боль длилась как можно дольше.
Алан орал – дикий, нечеловеческий крик разрывал тишину. Он пытался отбиваться, но когти и зубы волка были сильнее.
Женщина рванулась к машине – движения резкие, почти судорожные. Каждая секунда могла стать последней, и страх гнал её вперёд. Снег цеплялся за ботинки, замедляя бег, но она не чувствовала холода, не замечала препятствий. Только гул в ушах и мысль: «Скорее, скорее…»
Пока волк терзал мужчину, она добралась до автомобиля. Наконец – щелчок. Рывком открыла дверь, влетела в салон, захлопнула её с глухим стуком. Пальцы судорожно вцепились в ключ зажигания. Поворот – двигатель ожил с хриплым рыком.
Не дожидаясь, пока машина прогреется, она вдавила педаль газа. Колёса взметнули снежную пыль, автомобиль рванул с места. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт волка, склонившегося над жертвой. Женщина не смотрела назад. Только вперёд. Через слёзы, через панику, через ледяной ужас – только вперёд.
Гузель схватила ведро, словно это был спасительный якорь, способный унять дрожь в руках и скрыть охватившую её нервозность. Механическое действие – будто предлог, чтобы выйти из дома, разорвать тягостное напряжение, сковавшее грудь. Выйдя со двора, она направилась к задворкам, двигаясь почти на автомате.
Выплеснув содержимое ведра, Гузель замерла, внезапно ощутив резкий порыв ветра. Воздух стремительно холодел – надвигалась метель. Снежные вихри уже кружились в воздухе, застилая горизонт белой пеленой. Женщина застыла, вслушиваясь в нарастающий вой ветра, и вдруг уловила низкий, утробный рык.
Она медленно подняла голову и в тени заснеженной ели разглядела очертания морды – сперва ей показалось, что это собака. «Откуда тут пёс?» – мелькнуло в голове. Инстинктивно Гузель выставила ведро перед собой, словно хрупкий щит, и начала осторожно отступать назад, не сводя глаз с неясного силуэта.
Но едва она сделала несколько шагов, как с боку донёсся новый рык – ещё более грозный, пронизывающий до костей. Гузель резко обернулась и увидела второго зверя. Он скалился, обнажая жёлтые клыки; слюна тянулась из приоткрытой пасти, застывая на морозе тонкими нитями. Женщина, не раздумывая, резко дёрнула ведро в сторону второго хищника, пытаясь хоть как‑то отбиться.
И тут со всех сторон, словно по немому сигналу, раздался многоголосый рык. Звук прокатился по заснеженному пространству, сливаясь с воем метели, и Гузель с леденящим ужасом осознала: её окружила стая.
Кровь отхлынула от лица. Она даже не успела вскрикнуть.
Волки ринулись вперёд одновременно – слаженно, будто подчиняясь невидимому вожаку. Один из них, массивный и стремительный, бросился на Гузель всем телом, сбивая её с ног. Она упала в снег, чувствуя, как мир перевернулся, а в следующую секунду острая, пронзительная боль взорвалась в ноге. Зубы, острые как лезвия, впились в плоть, разрывая ткань и кожу.
Хищник рванул головой, и Гузель, не в силах сопротивляться, потащилась по земле, цепляясь руками за снежные кочки. Метель кружила вокруг, скрывая происходящее в белой круговерти, а вой ветра сливался с рычанием зверей, превращаясь в жуткую симфонию её последнего мгновения.
Поднялась сильная метель, которая глушила любые звуки и ничего не было видно.
Стая волков тащила кричащую женщину в сторону леса – тело мелькало между тёмными стволами деревьев, исчезая в чаще.
