Текст книги "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров (СИ)"

Автор книги: Айрин Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров

1 глава. Дыхание смерти

Вадим проснулся под размеренный храп Евдокии и тихое посапывание кота Василия. На веранде, где он устроил себе лежанку, царил пронизывающий холод – декабрьская стужа без труда пробивалась сквозь старые доски. Обогреватель, что спасал всю осень, сломался, а заказанный конвектор должен был прибыть лишь на днях. Пока приходилось мириться с обстоятельствами: ночами Вадим перебирался в избу, где было тепло, сухо и приятно пахло ароматными сушеными травами.

За окном уже разливался бледный рассвет – тот особенный зимний свет, когда небо на востоке едва розовеет, а всё вокруг ещё погружено в сизые полутени. Вадим поднялся, потянулся, чувствуя, как затекли мышцы после сна в неудобной позе, и решительно распахнул дверь. Ему нестерпимо хотелось глотнуть свежего воздуха, смыть с себя остатки тяжёлого сна.

Во дворе царила настоящая зимняя сказка – но лишь на первый взгляд. Морозный воздух обжёг лёгкие, заставив сделать глубокий, судорожный вдох. Кристально чистый свет лежал на сугробах, превращая их в россыпь крошечных бриллиантов. Но чем дольше Вадим вглядывался, тем больше тревожных деталей подмечал.

Он окинул взглядом дом и похолодел. Стены, ещё вчера аккуратные и побелённые, теперь выглядели так, словно по ним прошёлся разъярённый зверь: глубокие царапины, будто оставленные огромными когтями, тянулись от фундамента до самых окон. Деревянные доски были исцарапаны, местами – почти прорублены. А у западного окна земля превратилась в грязную кашу: будто кто‑то долго топтался на одном месте, размесив снег и глину в липкую жижу. Отпечатки были странные – и человеческие, и звериные… будто чьи‑то босые ноги, но с длинными пальцами и когтями.

Вадим медленно опустился на скрипучую деревянную скамейку, пытаясь унять нарастающую тревогу. Взгляд невольно скользнул дальше – за двор, на просёлочную дорогу. Она тянулась узкой лентой, припорошённая свежим снежком, и казалась совершенно безжизненной. Лишь вдалеке, там, где дорога ныряла в перелесок, виднелись едва заметные следы – то ли лисьи, то ли чьи‑то ещё.

Перелесок стоял тихий, заснеженный, его голые ветви переплетались в причудливый узор, словно чёрное кружево на фоне светлеющего неба. А за ним, в лёгкой утренней дымке, мерцала гладь водохранилища. Вода ещё не замёрзла полностью – тёмные промоины чередовались с хрупкими ледяными заплатками, и от поверхности поднимался едва заметный пар, растворяясь в морозном воздухе.

Всё вокруг было одновременно прекрасно и пугающе. Тишина, которая должна была успокаивать, теперь казалась настороженной, будто природа затаила дыхание, ожидая чего‑то недоброго. Вадим втянул носом ледяной воздух, чувствуя, как внутри растёт холодное, липкое предчувствие нехорошего.

Егоров едва успел сделать шаг к калитке, как сзади раздался издевательский, булькающий смех:

– Здорова следак!

Он резко обернулся. Перед ним стоял сын старосты – но то, что когда‑то было человеком, теперь лишь имитировало его облик.

– Как же хорошо, что мы встретились, вновь – процедил призрак, и его губы растянулись в омерзительной ухмылке, слишком широкой для человеческого рта.

Вадим инстинктивно рванул к поясу, нащупывая рукоять пистолета. Пусто. «Ну конечно, какой к черту пистолет! Он же как две недели назад уволился из следственного комитета!» – промелькнула мысль. Холодная паника скользнула по позвоночнику.

– Стой! Не подходи! Как ты?… ты же мёртв!?

В ответ – пронзительный, срывающийся на визг хохот, от которого зазвенело в ушах. Существо замерло в полушаге, затем резко вскинуло голову. Глаза – ещё мгновение назад почти человеческие – вдруг выпучились, белки покрылись сеткой кровавых прожилок, а зрачки сузились до тонких вертикальных щелей.

– Мёртв, – прошипело оно, и голос вдруг раскололся на десятки шепотов, будто внутри него ворочались десятки глотток. – Ты же меня и убил.

Сын старосты пошатнулся, и его тело начало плыть, словно воск под пламенем. Кожа посерела, покрылась бугристыми нарывами, из которых сочилась тягучая, зловонная слизь. Черты лица поплыли, смешались, перетекали друг в друга с влажным хлюпаньем.

Нос втянулся, провалился внутрь черепа, а челюсти вытянулись, обнажая ряды острых, жёлтых клыков, торчащих вкривь и вкось. Губы разорвались по углам, растянулись в вечной оскаленной гримасе, из‑под них свисал длинный язык, пульсирующий, как живое существо.

А потом лицо… изменилось окончательно.

Оно стало лицом водителя, который возил бывшего следователя в деревню «Дымкино» – но не тем, что Вадим помнил, а его чудовищной пародией. Черты исказились, словно отразились в кривом зеркале: глаза ввалились в глубокие ямы. Кожа лопнула в нескольких местах, обнажая розовато‑серую плоть, пульсирующую в такт невидимому ритму.

Рот распахнулся шире, чем позволяли человеческие связки, и из глотки вырвался хриплый, булькающий шёпот, в котором тонули десятки голосов:

– Ишь ты… затем существо клацнуло зубами Клац, клац, клац. И столо это делать с невероятной скоростью.

Существо сделало шаг вперёд, и с его подбородка сорвалась струйка пенистой слюны, зашипевшей на снегу. Пальцы скрючились, ногти вытянулись в чёрные, изогнутые когти, царапнувшие воздух. Оно наклонило голову набок, и шея хрустнула, вывернувшись под невозможным углом.

– Вадимка, а ты убийца, – гнула шею нечить, выпучив глаза. – Ты заслуживаешь смерти – и рот растянулся в хищной улыбке. – Долгой и мучительной!

Вадим в панике стал рыскать по карманам. Он после того случая, никогда и нигде не ходил без оберега. Он знал этот день настанет!

– Не подходи! – закричал Егоров вытянув руку вперед с оберегом в виде косточки обмотанной кожаным шнурком.

Облик монстра вновь содрогнулся, поплыл, словно расплавл енный воск на ветру. Фигура затрепетала, размазалась в воздухе – и перед Вадимом возникла Авдотья.

– Мялок, ты чаго это! – проскрипела фигура, и голос прозвучал как скрежет ржавых ножниц по стеклу. Лицо Евдокии выражало ужасающее удивление. Затем оно начало распадаться. Кожа посерела, покрылась сетью глубоких трещин, из которых сочилась тягучая, маслянистая слизь. Черты лица разъехались в хаотичном беспорядке: глаза выкатились из орбит, а затем медленно поползли по щекам, оставляя за собой мокрые борозды.

Рот расползся вниз, стремясь к земле. Нижняя челюсть отвисла, с неё свисали тонкие нити слюны.

– Мялок, зачем ты с бабушкой так? – провыл голос, уже не человеческий, а будто сотканный из скрежета и хриплого лая.

На глазах Вадима существо начало трансформироваться в Ырку.

Сначала кожа почернела, затем на ней образовались пузыри которые вздувались и лопались, источая зловонный пар. Из‑под кожи проступили бугры мышц, перекатывающихся, словно живые змеи. Руки искривились, пальцы вытянулись в длинные, когтистые лапы с чёрными, загнутыми когтями, которые царапали воздух с сухим треском.

Голова сплющилась, череп деформировался, лоб выдался вперёд. Уши втянулись в череп, оставив лишь две зияющие дыры, из которых сочился гной. Ноздри расширились, превратившись в две чёрные дырки.

Существо сделало шаг вперёд, и его ноги хрустнули, вывернувшись в суставах под немыслимым углом. Колени согнулись назад, ступни превратились в когтистые лапы, оставляющие в снегу глубокие, рваные следы.

Из горла Ырки вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в окнах. Пасть распахнулась шире, чем позволяли человеческие связки, обнажая двойной ряд острых, как бритва, зубов, покрытых белёсой слизью.

– Ты думаешь, это поможет?

Оно наклонило голову, и шея захрустела, вывернувшись почти на 180 градусов. Глаза, теперь уже полностью чёрные, без зрачков и белков, уставились на Вадима с нескрываемой жаждой. Из‑под губ вырвался клуб дыма, пропитанный запахом тления и разложения.

Каждый вдох существа сопровождался хрипом, будто внутри него ворочались десятки глотток, борющихся за право издать звук. Кожа продолжала меняться – то покрываясь язвами, то вновь лопаясь, обнажая пульсирующую плоть.

Вадим осознал: единственный выход – бежать в дом. Через защиту, что поставила Авдотья, Ырка не пройдет. Мысль вспыхнула в сознании, как искра, и он рванулся вперёд, едва не теряя равновесие. Ноги, словно чужие, не слушались, но страх гнал его вперёд – сквозь колючий морозный воздух.

Он не успел сделать и пяти шагов.

Что‑то хлопнуло ему по спине – будто огромный невидимый кулак. Резкая, обжигающая боль в спине швырнула Вадима наземь. Он рухнул в стылый снег, ударившись подбородком так, что зубы клацнули, а во рту разлился металлический привкус крови.

Он перевернулся, задыхаясь, и в тот же миг понял: это уже не потасовка. Это – бой на смерть.

Нечисть нависла над ним, извиваясь, как сотканная из тьмы и гнили тварь. Её очертания пульсировали, то принимая человеческие черты, то распадаясь на бесформенные.

– Следак? Твоё последнее дело! – прошипела тварь, и её голос раскололся на десятки шёпотов, каждый из которых вонзался в уши, как раскалённая игла.

Когти – длинные, изогнутые – впились в его шею Вадима. Они не просто рвали кожу: они проникали глубже, будто искали саму суть жизни, пульсирующую в венах.

Дикая, ослепляющая боль пронзила Вадима. Она ворвалась в мозг, как раскалённый штырь. И не была просто физической – она разъедала, выжигала изнутри, заставляя каждую клетку кричать от невыносимого жжения. Вадим заорал – изо всех сил, до хрипа, до разрыва лёгких, но звук его крика утонул в гулком, бездонном молчании, которое окружало их, как могильная плита.

Когти вонзились в живот, разорвав и выпустив, казалось кишки наружу. Монстр взревел, ликуя в дикой агонии жажды человеческой плати.

Вадим чувствовал, как жизнь вытекает из него – капля за каплей, струйка за струйкой, – а монстр всё глубже впивался когтями, выдирая тепло, дыхание, саму память о том, кем Вадим был. В глазах потемнело, мир сузился до узкой щели, где лишь багровые блики плясали на краю сознания.

2 глава. Встреча

Вадим проснулся – резко, судорожно, словно вынырнул из ледяной проруби, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках.

Распахнув глаза первое мгновение реальности казалась размытой. Он лежал в кровати, простыни сбились в плотные комья, прилипая к влажному от пота телу. Кожа покрылась холодной, липкой испариной, каждая мышца дрожала, будто после долгой гонки. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.

На краю кровати, прямая и неприступная, словно изваяние, сидела Авдотья. Её силуэт вырисовывался в полумраке, а лицо оставалось в тени, отчего взгляд казался особенно пронзительным.

– Ты чаво орёшь как резаный?! – резко хлопнула она Вадима по руке, голос звучал грубо, но в нём угадывалась нотка беспокойства.

Он с трудом сфокусировал взгляд. Тело продолжало содрогаться в мелкой дрожи, дыхание вырывалось рваными всхлипами.

– Я жив?! – выдохнул он, словно до сих пор не верил в реальность происходящего.

– Да, лучше б сдох! – рявкнула Авдотья, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли раздражение, то ли скрытая тревога. – Поднял сранья всех!

Вадим попытался собраться с мыслями. Грудь всё ещё сжимало от остаточного ужаса, слова вырывались сбивчиво, прерываясь на тяжёлые вдохи.

– Авдотья… – начал он, едва переводя дух. – Мне кошмар приснился…

– Да понятно, что не зазноба, – отрезала старуха, но в голосе уже не было прежней резкости.

– Там… Ырка… и Демьян, сын старосты… – торопливо, захлёбываясь в воспоминаниях, заговорил Вадим. – Ырка убил меня… Я чувствовал…– он обратно опрокинулся на кровать – всё чувствовал…

Авдотья помолчала, пристально глядя на него. В её взгляде читалась не просто усталость – знание, древнее и тяжёлое, как камень.

– То сила твоя, – наконец произнесла она, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. – Ежели с ней совладать, от нее и подохнешь!

Вадим замер, пытаясь осмыслить сказанное. Страх ещё пульсировал в венах, но к нему примешивалось жгучее любопытство.

– А… а как с ней совладать? – спросил он, и в голосе прозвучала отчаянная надежда.

Авдотья медленно поднялась, её тень на стене качнулась, словно живое существо. Она посмотрела на Вадима с непонятной усмешкой.

– Каком кверху, – бросила она и, развернувшись, направилась к двери, оставляя его наедине с ворохом вопросов и ледяным следом ночного ужаса.

– Ну спасибо, Евдокия, можете вы поддержать… – с горькой иронией протянул Вадим, всё ещё пытаясь отдышаться после кошмарного сна.

– Собирайси! – рявкнула сонная Евдокия, натягивая стёганый халат. – Живо!

– Зачем?! – опешил Вадим.

– На кладбище пойдём!

– Зачем?! – повторил он, чувствуя, как в груди зарождается паника.

– За тем! Некроманту где ещё силу обуздать, в пекарне, что ли?! – отрезала старуха, грохая чугунной сковородой о плиту. – Собирайся, говорю!

После завтрака, собранные они вышли во двор. Морозный воздух тут же впился в кожу, заставляя ёжиться. Вадим зябко потёр плечи, глядя, как Евдокия, не оборачиваясь, чеканит шаг к сараю.

– Открывай ворота, – скомандовала она, дёргая за проржавевшую ручку.

– Зачем? – тупо переспросил Вадим.

– А ты как на кладбище зимой – пешком собралси? Оно у нас «хер дойдешь» где! – усмехнулась Евдокия, с хрустом распахивая дверь сарая.

Внутри, припорошённый снежной пылью, стоял старенький «Жигуль» – ржавый, перекошенный, с треснутым лобовым стеклом и одним фарным глазом. Вадим замер, разинув рот. Недоумение перевалило все мыслимые границы.

– Евдокия, вы что, серьёзно?! А у вас права есть?!

– Есть! – отрезала она, хлопая дверью сарая. – Открывай ворота, говорю!

Вадим втиснулся на переднее сиденье, с тревогой оглядывая потрёпанный салон. Приборная панель мерцала тусклыми огоньками, словно глаза древнего зверя, а запах машинного масла и нафталина смешивался с ароматом старушечьих трав.

– Может, пешком?.. – робко предложил он.

– Сиди! – рявкнула Евдокия, вставляя ключ в замок зажигания. Мотор взвыл, будто раненое животное, но всё же завелся.

Поездка началась.

Евдокия рулила с решимостью танка, игнорируя выбоины и сугробы. «Жигули» подпрыгивали на колдобинах, будто пытались взлететь, а Вадим вцеплялся в ручку над дверью, мысленно прощаясь с жизнью.

– Вы… вы точно знаете, куда ехать? – проблеял он, когда машина, вильнув, едва не снесла куст.

– Знаю! – буркнула старуха, переключая передачу с хрустом, от которого у Вадима заныли зубы. – Не суетись.

На повороте она резко выкрутила руль, и «Жигули» занесло. Вадим зажмурился, представив, как они влетают в сугроб, но машина, чихнув, выправилась.

– Ух ты! – выдохнул он. – Это был… дрифт?

Евдокия, оставила вопрос без ответа, глядела вперёд с каменным лицом.

По обочине пробежала стая ворон. Одна, особо дерзкая, каркнула прямо в лобовое стекло. Евдокия отреагировала мгновенно – дёрнула руль, пытаясь «подрезать» птицу. «Жигули» вильнули, Вадим вжался в сиденье, а ворона, явно потрясённая такой наглостью, взмыла в небо с возмущённым криком.

На заснеженной дороге, словно призрак, стояла девушка. Её облик резанул глаз: длинное льняное платье едва прикрывало щиколотки, а на плечи был небрежно накинут грубоватый шерстяной платок, уже посеребрённый инеем. Ветер играл с прядями тёмных волос, выбившихся из‑под платка, а сама она будто не замечала ни мороза, ни времени – стояла, погружённая в какие‑то далёкие мысли.

– Авдотья, давай остановимся, подберём её, – взволнованно произнёс Вадим. – Она совсем замёрзнет так!

Авдотья метнула на него косой взгляд, в котором промелькнуло что‑то неуловимое – то ли воспоминание, то ли догадка. Молча вывернула руль, и «Жигули» с хриплым вздохом замерли у обочины.

Вадим распахнул дверь, и морозный воздух тут же вцепился в лицо.

– Девушка! – окликнул он, стараясь перекрыть свист ветра. – Давайте мы вас подвезём!

Она медленно повернулась.

И Вадим замер.

В её облике было что‑то необъяснимо притягательное – не броская красота, а та тихая, почти призрачная прелесть, что встречается лишь в старинных портретах. Большие глаза, тёмные, как лесные озёра, смотрели сквозь него, будто видели, что‑то за пределами этой дороги. Лицо – тонкое, с высокими скулами и бледной, почти прозрачной кожей, на которой алели лишь кончики ушей и нижняя губа, покусанная ветром. В уголках рта таилась полуулыбка – не радостная, а скорее горькая, словно она знала какую‑то печальную тайну.

– Идите скорее! Замёрзнете! – повторил Вадим, чувствуя, как в груди что‑то сжимается от беспокойства.

Девушка не ответила, но шаг её стал решительнее. Она подошла к машине, легко, почти невесомо скользнула на заднее сиденье.

– Здравствуйте. Вам куда? – обернулся к ней Вадим.

– Здравствуйте. Мне на кладбище, – прозвучал тихий, чуть приглушённый голос, будто она говорила не с ним, а с кем‑то невидимым.

– Ну вы даёте, девушка! – не сдержался Вадим. – Вы чего так легко оделись? Там же холодрыга!

– А мне совсем не холодно, – ответила она, и в глазах её мелькнул странный, немного грустный блеск.

– Ну уж нет, я‑то вижу – у вас губы посинели! – настаивал Вадим. В этот момент он заметил, как Авдотья едва сдерживает смех, кривя губы в усмешке. Он проигнорировал её, снял с себя тёплый пуховик и протянул девушке. – Вот, держите. Одевайтесь. Пуховик длинный, тёплый. Я в машине, мне всё равно. А вы простынете. Потом я заеду к вам и заберу. Вы откуда? Где ваш дом?

Девушка посмотрела на пуховик, потом на Вадима. На мгновение в её взгляде промелькнуло что‑то тёплое – может, благодарность, а может, просто удивление. Она молча приняла одежду, закуталась в неё, и вдруг – впервые за всё время – улыбнулась по‑настоящему. Улыбка преобразила её лицо: исчезли тени, глаза засияли, и на щеках проступил лёгкий румянец.

– Спасибо, – прошептала она. – Мой дом…

Авдотья хмыкнула, включила передачу, и «Жигули», чихнув, тронулись в путь. Вадим оглянулся на девушку – она сидела, укутанная в его пуховик, и смотрела в окно, а на губах её всё ещё играла та загадочная улыбка, будто она знала, что‑то, чего не знали они.

Девушка так и не ответила, но Вадим решил, что обязательно выяснит этот вопрос позже. "С такого мороза, какие тут могут быть разговоры, пусть отогреется". – подумал Вадим.

Машина медленно подползала к кладбищу – «Жигули» покряхтывали на ухабах, будто ворчали на морозную стынь. Наконец Авдотья плавно остановила автомобиль у кованых ворот, заросших инеем.

– Всё, приехали, – произнесла она, выключая двигатель.

Вадим обернулся – и замер. На заднем сиденье лежала его куртка, а девушки не было. Ни следа, ни шороха. Только лёгкий аромат зимнего ветра, будто кто‑то только что распахнул окно и тут же исчез.

– Не понял… А где?.. – пробормотал он, озираясь по сторонам.

– Кто? – равнодушно переспросила Авдотья, поправляя платок.

– Девушка! – голос Вадима дрогнул. – Куда она делась?

– Видать, вышла, – пожала плечами старуха, доставая из кармана вязаные рукавицы.

– Как?! Когда?! Мы же только остановились!

– Когда приехали. Ты ж сам хотел призрака подвести – вот мы и подвезли, – в голосе Авдотьи звучала едва уловимая усмешка.

– Какого призрака?! – Вадим почувствовал, как по спине пробежал холодок, совсем не от мороза.

– А, я почём знаю? Я призраков так просто видеть не могу, в отличие от тебя, – она наконец повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что‑то странное – то ли знание, то ли насмешка.

– Так это… призрак был? – прошептал Вадим, сжимая в руках пустую куртку.

– А то, конечно! – подтвердила Авдотья, открывая дверь.

– И что это за призрак? Кого? – Вадим всё ещё не мог поверить, что несколько минут назад рядом с ним сидела… не человек.

– Говорят, встречается на дороге девушка. Местные прозвали её Снегурочкой, – начала Авдотья, выходя из машины и глубоко вдыхая морозный воздух.

– Почему Снегурочкой? – Вадим последовал за ней, всё ещё сжимая куртку.

– Дак говорят, парень её приревновал, да в пылу ссоры из избы и выставил. Она до матери не дошла – замёрзла. Морозы тогда сильные, крещенские были, – старуха говорила спокойно, будто рассказывала обычную деревенскую байку. – Вот местные, проезжая мимо, иногда видят силуэт девушки. А ты, гляди‑ка, умудрился её даже подвести – да ещё и куртку ей отдать. – Авдотья засмеялась.

Вадим молча уставился на куртку в своих руках. Ткань казалась обычной, но теперь он словно видел её иначе – будто сквозь призму чего‑то необъяснимого.

– А вы… вы же не видели её! Зачем разрешили подвести тогда? Почему ничего не сказали?! – в его голосе прозвучала обида, смешанная с растерянностью.

– А я чего? – Авдотья пожала плечами, застёгивая пальто. – Ты у нас некромант, вот и общайся с нежитью! – она хмыкнула, и в этой усмешке было что‑то мудрое. – Теперча знашь, границу между живыми и мёртвыми. Теперь понимашь – она тоньше, чем кажется.

Она захлопнула дверцу машины и направилась к кладбищенским воротам.