Текст книги "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров (СИ)"

Автор книги: Айрин Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

3 глава. Призыв

Утреннее кладбище в декабре было поразительно, почти неправдоподобно красиво.

Белоснежный покров, нетронутый и чистый, лежал на могилах, словно саван, укрывающий покойников от мирской суеты. Каждый холмик, каждая ограда, каждый памятник – всё было окутано морозной дымкой, превращающей заурядные формы в причудливые скульптуры из сказки.

Деревья вдоль дорожек стояли, будто стражи в серебряных доспехах: ветви, утяжелённые инеем, склонялись под его невесомой, но властной тяжестью. Время от времени с них срывались крохотные кристаллики льда, падая с тихим звоном, похожим на отдалённый перезвон колокольчиков.

Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, окрашивало снег в розовато‑золотистые тона. Лучи пробивались сквозь редкие облака, ложились на мраморные плиты, заставляя их мерцать, словно покрытые россыпью бриллиантов. В воздухе витал тонкий, пронзительный аромат мороза – свежий, чистый, почти стерильный, – и лишь изредка его разбавлял едва уловимый запах хвои от скромных еловых венков у некоторых могил.

Тишина здесь была особенной – не мёртвой, а живой, наполненной дыханием зимы. Лишь изредка её нарушал скрип снега под ногами или далёкий крик вороны, сидевшей на кресте.

– Ну, призывай! – резко оборвала эту созерцательную идиллию Авдотья, стоя в двух шагах от Вадима, засунув руки в карманы стёганого пальто.

– Как? – растерянно переспросил он, чувствуя, как неловкость сковывает движения.

– А я знама как? Я колдовка, а не некромант, – фыркнула старуха, поглядывая на него с лёгкой усмешкой. – Ты тут главный по мёртвым душам, вот и действуй.

Вадим глубоко вздохнул, пытаясь собраться. Он медленно прошёлся между рядами надгробий, разглядывая их внимательно, читая надписи. Он, чувствовал себя чрезвычайно глупа. Абсолютно не представляя, что нужно делать. Он смотрел на памятники. Некоторые из них были старинными, обросшими мхом и покрытыми трещинами времени; другие – свежими, с блестящими гранитными плитами и аккуратными цветочными композициями.

– Ну чаво там?! Давай жевей! Долго ты там будешь ими любоваться?! – нетерпеливо крикнула Авдотья Вадиму, уже переминаясь с ноги на ногу.

В полном непонимании Егоров решил, что, наверное, надо по взаимодействовать, и осторожно коснулся одного из надгробий – камень был ледяным. И ничего более Вадим не ощущал.

Егоров вспомнил, что в фильмах, для вызова мертвых обычно закрывают глаза. Прикрыв веки, парень попытался сосредоточиться. Правда на чем, он так и не понял. Он вслушивался в тишину, пытался уловить хоть малейший отголосок иного мира – шёпот, вздох, намёк на присутствие. Но вокруг было лишь безмолвие, пронизанное морозным воздухом. Вадим старался, он усиленно нахмурился. Поднес руку к виску. И вдруг до его слуха донеслось тихое, едва различимое хихиканье. Он резко открыл глаза и обернулся.

Авдотья стояла чуть поодаль, прикрывая рот рукой, но в её глазах плясали озорные искорки.

– Чего смешного? – нахмурился Вадим.

– Да ничего, – она попыталась сдержать смех, но безуспешно. – Просто гляжу на тебя – такой важный, такой сосредоточенный… а толку‑то?

– Да ну вас, Авдотья! – с досадой выдохнул Вадим, делая резкий шаг вперёд.

Но нога внезапно наткнулась на скользкий, припорошённый снегом камень. Вадим даже не успел осознать опасность – лишь почувствовал, как подошва сапога со скрипом проехала по ледяной корке, а земля под ней предательски ушла из‑под ног.

Секунда.

Вторая.

Падая, он машинально выставил вперёд руки – пальцы судорожно сжались, будто пытаясь схватить саму гравитацию. Ладони с глухим хлопком упёрлись в рыхлый снежный покров, прикрывавший старую могилу. Холод пронзил кожу, снег хрустнул под давлением. Ладони плотно прижимались к могиле– и именно в этот момент он впервые услышал сильный толчок из-под земли…

Глухой, мерный, будто далёкое биение сердца. Ту‑дух. Ту‑дух. Звук шёл из‑под земли, из‑под его ладоней. Вадим замер, чувствуя, как морозный воздух колет лёгкие, а по спине пробегает ледяной озноб.

Могила содрогнулась.

Слабый толчок, затем ещё один – ритмичный, настойчивый. Его руки, прижатые к снегу, словно превратились в дефибриллятор. Он чувствовал – нечто пробуждалось внизу, заставляло биться то, что давно должно было умолкнуть навеки.

Перед глазами поплыла пелена. Сознание оторвалось от тела, устремилось вниз, сквозь слои земли, сквозь холод и тьму – прямо в могилу.

Там, в тесном пространстве, он увидел скелет. Кости лежали неподвижно, но вдруг на них начала наслаиваться тень – силуэт человека. Постепенно очертания становились чётче: мужчина в погребальных одеждах, руки сложены на груди по обряду.

И вдруг – от еще одного сильного толчка, глаза мужчины резко распахнулись.

В тот же миг сознание Вадима рвануло обратно в тело. Он дёрнулся, едва не опрокинувшись, и поднял взгляд.

Перед ним стоял дух.

Высокий, полупрозрачный, с лицом, искажённым вековой злобой.

– Чего надо, смертный? – голос призрака прозвучал не в ушах, а внутри головы, пронзая разум ледяными иглами.

– Я… я… – Вадим растерянно заморгал, пытаясь собраться с мыслями. Язык не слушался, слова рассыпались, как сухие листья.

Призрак резко распахнул пасть – и из неё вырвался пронзительный, нечеловеческий крик. Звук ударил по нервам, заставил зазвенеть в висках, а глаза – слезиться от боли.

С перекошенным от ярости лицом, дух рванул вперёд… Егоров только успел выставить руки перед собой и зажмуриться. …призрак пролетел сквозь Вадима и растворился в воздухе.

Начинающий некромант моргнул.

Он сидел на холодной земле, ладони всё ещё прижимались к заснеженной могиле. Вокруг – тишина. Только сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах.

– Что это было?! – прошептал он, оглядываясь по сторонам.

– А на что это похоже? – невозмутимо отозвалась Авдотья, стоя в паре шагов. В её голосе звучала едва уловимая гордость.

4 глава. Стая

В ясный зимний день заснеженный лес сиял первозданной красотой. Солнце, стоящее высоко в бледно‑голубом небе, заливало всё вокруг холодным, но ярким светом. Его лучи преломлялись в кристалликах инея, рассыпая по снегу мириады крошечных радуг.

Высокие сосны и ели стояли в белоснежных одеяниях – их ветви, утяжелённые пушистыми сугробами, склонялись вниз, образуя причудливые арки. Между деревьями протянулись серебристые нити паутины, украшенные крошечными льдинками. Под ногами простирался нетронутый снежный покров, лишь изредка нарушенный цепочкой звериных следов. Воздух был кристально чистым и пронизан морозной свежестью; каждый вдох обжигал лёгкие ледяной чистотой.

Среди этого безмолвного великолепия выделялся белый волк. Его шерсть, безупречно сливающаяся с окружающим снегом, делала зверя почти невидимым – лишь тёмные глаза и чёрный нос нарушали эту зимнюю маскировку. Волк стоял неподвижно, прижав уши к голове, а его губы медленно приподнимались, обнажая острые клыки. Низкое, утробное рычание вырвалось из его груди – звук, в котором читалась не просто угроза, а древняя, инстинктивная ярость защитника своей территории.

Неподалеку, у старого внедорожника с распахнутым багажником, хлопотал мужчина. Он был одет в плотную зимнюю куртку с меховым капюшоном, который частично скрывал лицо. Его движения казались деловитыми и отстранёнными, словно он выполнял привычную, пусть и мрачную, работу. Один за другим он укладывал в багажник безжизненные тела рыжих лис, аккуратно расположенных среди снежных комьев. Руки в толстых варежках действовали методично, а дыхание вырывалось белыми клубами, растворяясь в морозном воздухе.

Но вдруг мужчина замер. Что‑то в атмосфере изменилось – едва уловимый звук, едва заметное движение среди деревьев. Он медленно повернул голову в сторону леса. В этот момент солнечный свет упал так, что волк стал отчётливо виден: его белая шерсть контрастировала с тёмной корой сосны, а глаза горели немигающим жёлтым огнём. Время словно остановилось – человек и зверь замерли в немом противостоянии, разделённые несколькими десятками метров заснеженного пространства, где каждый шорох снега звучал как предупреждение.

– Василич, ты это… Машину заводи скорее! – голос звучал хрипло, прерывисто, с явной ноткой нарастающей тревоги. – И винтовку тащи, тут такая шуба… Давай быстрей, чего ты там мешкаешь?!

В ответ – лишь глухая, зловещая тишина, нарушаемая лишь сухим хрустом снега под лапами приближающихся зверей.

– Алё, Василич, *ука! Ты чё, оглох?! Винтовку тащи живо! – крик разорвал морозный воздух, отдаваясь эхом между заснеженных стволов.

Но снова – ни звука. Ни движения. Только мерный, всё приближающийся шорох, от которого по спине пробегал ледяной озноб.

Мужик сплюнул, густой плевок тут же прихватило морозом. Медленно, не отрывая взгляда от сгущающейся среди деревьев белой массы, он попятился назад. Каждый шаг давался с трудом – ноги то и дело проваливались в рыхлый снег, а сердце колотилось где‑то в горле.

Добравшись до машины, он рванул дверцу. За рулём сидел Василич. Но что‑то было не так. Совершенно не так. Тело товарища застыло в неестественной позе, голова безвольно свесилась на грудь, а глаза… глаза смотрели куда‑то сквозь реальность, словно он видел нечто, недоступное живому человеку. На лице – ни крови, ни ран, но в каждой черте читалась окончательная, необратимая неподвижность.

В полном недоумении мужик схватился за плечо товарища, тряхнул – безрезультатно. Холод, исходящий от тела, пробрал до костей.

Не раздумывая больше ни секунды, он рванул винтовку рядом, ощущая холодную сталь. Руки дрожали, но привычка взяла верх – оружие было готово к бою в считанные мгновения.

Когда волк выскочил из‑за деревьев, мужик вскинул винтовку и, не целясь толком, нажал на спуск. Грохот выстрела разорвал тишину, эхом отразившись от стволов. Волк дёрнулся, в снегу вспыхнул алый цветок, но…

Зверь даже не замедлился. Не заскулил. Не упал. Лишь на мгновение приостановился, будто удивляясь собственной неуязвимости, а затем продолжил движение – всё так же плавно, неумолимо, с нечеловеческой целеустремлённостью.

Мужик почувствовал, как внутри всё обрывается. Винтовка вдруг показалась бесполезной игрушкой в руках. А волк – уже не просто хищникам. Что‑то иное, чуждое, неживое читалось в его движениях, в его глазах, в самой манере приближения.

Он сглотнул, передернул затвор, готовясь к следующему выстрелу. Но в глубине души уже понимал: это не обычная охота. Это что‑то гораздо страшнее.

Волк, только что стоявший в десятке шагов, вдруг содрогнулся всем телом – словно невидимая сила принялась перекраивать его плоть.

Сначала раздался сухой, леденящий хруст – будто ломались десятки мелких костей одновременно. Пасть зверя стремительно расширялась, растягиваясь в чудовищную ухмылку; челюсти выгнулись под немыслимым углом, обнажая тройной ряд острых, как бритва, клыков. Губы разорвались по краям, из ран потекла густая, почти чёрная слюна, тут же застывающая на морозе причудливыми сосульками.

Лапы начали меняться следом. Мышцы вздулись буграми, проступая сквозь шерсть, суставы вывернулись. Когти удлинились до размеров охотничьих ножей, с лёгким звоном вонзаясь в промёрзшую землю. Спина зверя выгнулась дугой – позвонки проступили сквозь кожу, словно на хребте вырос ряд костяных шипов.

Шерсть начала выпадать клочьями, обнажая сероватую, покрытую странными буграми кожу. В тех местах, где шерсть ещё держалась, она теперь росла в разные стороны, торчала жёсткими пучками, будто щетина на спине дикого кабана.

Волк запрокинул чудовищную голову и издал вой – но это уже не был звериный клич. Звук напоминал смесь человеческого вопля, скрежета металла и звериного рыка, от которого закладывало уши и сводило зубы. Эхо разнеслось по лесу, заставляя снег осыпаться с ветвей.

Подул сильный ветер, который поднял снег с сугробов и закружил перед глазами браконьера. И тогда из сумрачной чащи показались первые силуэты. Сначала пара таких же белых волков – их движения были столь же неестественны, как и преображение вожака. За ними ещё двое, потом ещё… Через мгновение из‑за деревьев выступила целая стая – не менее дюжины тварей.

Их глаза горели одинаковым жёлтым огнём, а рты растягивались в синхронных оскалах, обнажая белоснежные клыки. Снег под их лапами чернел, будто выжженный, а дыхание вырывалось клубами морозного пара.

Охотник замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Перед ним была уже не волчья стая – нечто древнее, чуждое, пробудившееся из забытых кошмаров. И это нечто явно не собиралось отступать.

И тут началась охота – уже на него.

От внезапного осознания, что теперь он – добыча, браконьер дёрнулся, выронил винтовку и метнулся к машине. Дверца с грохотом захлопнулась за ним, отрезая ледяной воздух и жуткие звуки леса. Внутри царила могильная тишина. На водительском сиденье всё так же неподвижно сидел Василич – его застывшие руки намертво вцепились в руль, лицо было искажено предсмертной судорогой.

Браконьер рванулся к товарищу, попытался оторвать окоченевшие пальцы от руля. Но мышцы уже одеревенели – мёртвая хватка не поддавалась. А снаружи уже слышался скрежет когтей по металлу, глухие удары в борта. Машина заходила ходуном, закачалась на рессорах, будто пыталась стряхнуть с себя невидимую тяжесть.

В панике он схватил нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете салона. Руки дрожали, но он стиснул зубы и начал резать – методично, отчаянно, вспарывая обледеневшую кожу, перерезая сухожилия. Хруст костей, липкий холод крови на пальцах – он почти не замечал этого. Главное – освободить руль, отодвинуть тело, завести машину…

Но тут сверху раздался оглушительный грохот. Что‑то массивное обрушилось на крышу, и металл прогнулся внутрь. Браконьер вскинул голову – в сантиметрах от его лица в железо впились огромные когти. Они входили в металл так легко, словно это был мокрый песок, оставляя глубокие рваные борозды.

Сверху донёсся тот самый вой – не волчий, а нечто среднее между звериным рыком и человеческим воплем. Крыша продолжала проседать, рёбра жёсткости трещали, как сухие ветки. Волк – или то, чем он стал – методично раздирал металл, будто копал яму в рыхлой земле. Каждый удар когтей приближал конец.

Время словно замедлилось. Браконьер понял: он не успеет. Не успеет завести машину, не успеет вырваться. Оставался лишь один шанс – бежать.

Схватив вторую винтовку, он рванул ручку двери. Петли протестующе взвизгнули, но поддались. В лицо ударил ледяной воздух, наполненный запахом крови и звериного дыхания. Не раздумывая, он выскочил наружу, издав дикий, почти звериный крик.

Лес манил тёмной бездной – единственное спасение. Он рванул вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь о скрытые под снегом корни, падая и вновь поднимаясь. Ветви хлестали по лицу, снег забивался в ботинки, но страх гнал его вперёд, заставляя лёгкие гореть огнём.

Но стая была быстрее.

Он услышал их приближение – топот множества лап, хриплое дыхание, клацанье клыков. Оглянувшись, он увидел мерцающие жёлтые глаза, скользящие между деревьями, словно огни адского хоровода. Они окружали его, сжимая кольцо, отрезая пути к отступлению.

– Уйди, уйди!!! – его крик разорвал морозный воздух, отдаваясь эхом между безлистых деревьев. Голос срывался на хрип, в нём смешались отчаяние, ужас и бессильная ярость.

Он стрелял – раз, другой, третий… Грохот выстрелов раскатывался по лесу, вспышки озаряли снежную пелену. Но пули, словно ударяясь о невидимую стену, не причиняли волкам вреда. Они лишь слегка вздрагивали, будто от назойливого комара, а затем снова смыкали кольцо.

Стая расступилась, образуя живой коридор. В центре этого зловещего прохода медленно, с холодной расчётливостью, выступал вожак. Его глаза – два жёлтых угля – не мигая смотрели на жертву. Пасть приоткрылась, обнажая тройной ряд бритвенно‑острых клыков, между которыми капала густая, почти чёрная слюна.

Мужик орал – истошно, до разрыва связок. Тело билось в конвульсиях, пальцы вцепились в снег, пытаясь отползти, но силы уже иссякали. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в белый клубок пара, тут же рассеивающийся в ледяном воздухе. Он понимал: это конец. Осознание пришло холодно и отчётливо, как лезвие ножа между рёбер.

– Нет, уйди, не надо! Не надо!! – вопль вырвался из груди, словно последний крик раненого зверя. Он уже не умолял – он кричал в пустоту, в лицо неизбежности.

Волчья пасть раскрылась шире, превращаясь в бездонную чёрную пропасть.

Время остановилось. В глазах потемнело. Последнее, что он почувствовал – ледяное прикосновение и глухой рык, раздавшийся где‑то внутри его собственной головы.

5 глава. Слухи

Вадим аккуратно распаковывал конвектор, бережно снимая защитную плёнку и проверяя комплектность. В воздухе ещё держался лёгкий запах свежего пластика, но он ничуть не раздражал – напротив, добавлял ощущение новизны и начала чего‑то приятного.

Он устанавливал прибор с неторопливой сосредоточенностью человека, который наконец‑то обрёл личное пространство. Больше не нужно было прислушиваться к ночному храпу соседки, не придётся вздрагивать от каждого переворачивания на другой бок. Теперь у него – своя комнатушка, свой уголок, где можно спать, работать, мечтать без помех. Эта мысль согревала даже сильнее, чем будущий поток тёплого воздуха от конвектора.

Рядом, на старом деревянном табурете, расположился кот. Черный, с выразительными голубыми глазами, он наблюдал за действиями парня с мудрым, чуть снисходительным видом. Его хвост лениво покачивался, а взгляд то и дело скользил от конвектора к Вадиму.

Кот явно прикидывал: если на веранде станет теплее, чем в его привычном месте у печки в гостиной, то придётся пересмотреть место своей дислокации. Где комфортнее там и кот.

Вадим взялся за инструмент, чувствуя, как внутри разливается тихое, почти забытое ощущение домашнего счастья. Всё складывалось так, как и должно было быть.

Дверь тихо скрипнула и распахнулась, впуская на веранду поток прохладного воздуха и… Степаниду. Она появилась на пороге с той неподражаемой основательностью, которая была ей присуща: в тёплом вязаном жакете, с аккуратно уложенными седыми волосами и с выражением живого интереса на добром, чуть морщинистом лице.

– Ну что, мялок, устраиваешьси? – её голос звучал тепло и участливо, словно она не просто зашла в гости, а уже знала обо всех заботах Вадима и готова была помочь.

– Потихоньку, – ответил он, откладывая отвёртку и выпрямляясь. – Вот конвектор ставлю, чтобы зимой не мёрзнуть.

Степанида переступила порог, аккуратно прикрыв за собой дверь, и окинула взглядом помещение – не с любопытством праздного человека, а с внимательным интересом того, кто действительно хочет понять, как идут дела.

– Ну, я проведать пришла, да новость принесла, – сказала она.

Вадим невольно улыбнулся. Его всегда удивляло, как Степанида умудрялась узнавать всё раньше всех. Казалось, у неё был свой невидимый радиоканал, по которому стекалась самая свежая информация со всей деревни. Она могла рассказать о переезде соседей, грядущем ремонте в доме или неожиданном визите проверяющих ещё до того, как об этом начинали говорить в очередях у магазина.

В ней, без сомнения, таился талант – нет, не просто талант, а настоящий талантище журналиста. Она умела не только добывать новости, но и преподносить их с особым шармом: не сухо и официально, а с тёплыми интонациями, уместными шутками и обязательными пожеланиями добра. Её рассказы напоминали свежеиспечённый хлеб – горячие, ароматные, вызывающие желание поскорее отведать.

Вадим знал: именно эта её способность – быть в курсе всего происходящего – и скрепляла многолетнюю дружбу Ильиничны и Никитичны. Они, словно две нити одного прочного каната, держали в своих руках хронику местной жизни. Одна узнавала, другая анализировала. И вместе они создавали ту самую ткань соседских отношений, где каждый чувствовал себя частью большого, заботливого сообщества.

– Что за новость? – сказал Вадим, не отрываясь от работы с конвектором. Он прикручивал кронштейн для полки и щурился, прикидывая, ровно ли идёт линия.

Степанида стремительно прошла на верандуи с облегчённым вздохом рухнула в кресло, попутно отряхивая с рукавов невидимые пылинки. Кресло скрипнуло, принимая её вес, а она, не теряя ни секунды, начала:

– Ой, горе‑то какое! – завелась старушка. – Там у нас в лесу‑то двое браконьеров насмерть замёрзли. Представляешь?

Вадим замер, отвертка в его руке на миг повисла в воздухе. Он медленно повернулся, окинув Степаниду внимательным взглядом:

– Ну, чего тут поделаешь… Жизнь она такая, – произнёс он сдержанно, словно констатируя неизбежный факт. В его тоне не было ни равнодушия, ни излишней эмоциональности – просто трезвая оценка суровой реальности.

– Дак всё бы ничего, – всплеснула руками Степанида, подавшись вперёд, – да только есть в этом деле странности! – она торжественно подняла указательный палец, подчёркивая важность момента. – Вот ты послушай‑ка…

Вадим отложил инструмент, вытер руки о ветошь и присел на пол, всем видом показывая, что теперь слушает внимательно.

– Один, – продолжила Степанида, понизив голос до доверительного шёпота, – замёрз прямо в машине, за рулём. Вот как сидел, так и застыл. Никуда не вышел, не попытался спастись… А второй – тот вообще чудно поступил. Ушёл в лес, сел под дерево, винтовку в руки взял – и так вот, в этой самой позе, и замёрз.

Она сделала паузу, давая информации осесть, а затем добавила с особым нажимом:

– И что самое интересное – никаких следов вокруг не было! Ничьих! Как будто их там просто… оставили. А на руке того, что в машине порезы, словно ему хотели руку отпилить. – бабка прикрыла рот рукой.

Вадим нахмурился, обдумывая услышанное. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

– То не местные, городские какие‑то, – продолжила Степанида, покачивая головой. – А может, их и это… того… Снегурочка в женихи забрала‑то! – она произнесла последнюю фразу с полуулыбкой, но в глазах читалась искренняя тревога.

Вадим промолчал, но в его взгляде мелькнуло нечто большее, чем простое любопытство. История явно зацепила его, пробудив профессиональный интерес следователя, привыкшего искать логику даже в самых необъяснимых событиях.

– Снегурочка? – Вадим замер, и в памяти тут же всплыл образ той самой девушки – тихой, с печальными глазами и бледным, словно выточенным из лунного света лицом.

– А, ты что, не слыхал? – оживилась Степанида, явно обрадованная возможностью рассказать историю во всех подробностях. – Дак я тебе поведаю, мялок…

Она откинулась в кресле, напустила на себя таинственный вид, понизила голос до заговорщицкого шёпота, будто делилась не просто слухом, а древней тайной, которую положено передавать лишь избранным.

– Жила у нас девка, хорошая такая, ладная. Я её сызмальства знала – работящая, скромная, глаз радует. Поехала она в город, да жениха себе нашла. Красавца писаного – глаз не отвести. Одевался, как с картинки, речи говорил сладкие… А оказалось – он из этих, что чертям покланяются, сатанист етить его. – Степанида перекрестилась, словно отгоняя дурные мысли, и продолжила, всё больше погружаясь в повествование:

– В крещенские морозы он её в лес вывез. К дереву привязал, одежду сорвал, да ледяной водой облил. И уехал. А на утро вернулся – а девки‑то и тю, тю. Ни следов, ни криков, ни намёка. То ли кто спас её, то ли сама сумела вырваться да убежать, то ли… – она сделала многозначительную паузу, – приглянулась она Морозу‑батюшке, и забрал он её к себе.

В комнате стало как‑то тише, будто даже воздух сгустился от тяжести рассказа. Вадим невольно покосился на вытянутое большое окно веранды – за стеклом медленно кружились крупные снежинки. Они опускались на подоконник, складываясь в пушистые сугробики, и от этого окно казалось обрамлённым белоснежной бахрамой. И толи эта прекрасная картина, толи упоминание Снегурочки и Мороза, но Вадим почувствовал, как впервые за долгие годы в нем всколыхнулось, то самое забытое детское чувство в преддверии праздника.

– С тех пор, – продолжила Степанида, – в зимний период стали люди на дороге её призрак видеть. Идёт, мол, в белом, как снег, платье, волосы распущенные, а глаза – как два озёра, полные льда. Кто‑то говорит, она просто бродит как призрак, кто‑то – что она теперь нечисть. И если парень в лесу заблудится какой, то она его найдёт… и заморозит.

Она замолчала, давая словам осесть в тишине, а потом добавила с лёгкой дрожью в голосе:

– Вот и думай теперь: те браконьеры… может, и правда она их… того… наказала за бесчинства. Потому как не бывает в нашем лесу, чтобы человек – вот так, без следа, замёрз. Не бывает… если только не вмешалась нечисть.

Вадим молчал, переваривая услышанное. История, сплетённая из народных поверий и реальных событий, ложилась на душу тяжёлым снежным покровом. В голове сами собой возникали образы: женская фигура среди елей, ледяной взгляд, тишина, в которой тонут крики…

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– Всё это, конечно, интересно… – с усталостью в голосе проговорил Вадим, – но ведь должны быть и объяснения. – Байки – это всё, – махнул рукой парень, стараясь говорить уверенно, хотя в глубине души история не отпускала. – Кто их знает, может, наркотиков обожрались, да заглючило дураков. Вот и вся ваша Снегурочка.

В голове невольно всплыли слова Авдотьи – её версия событий звучала иначе, мягче, без мистического налёта. Но что взять со слухов? Они, как снежный ком, обрастают деталями, пока не превращаются в нечто совершенно неузнаваемое. Более того, Вадима не покидала мысль: а не сама ли Степанида и распускает эти легенды? Скучно старушке – вот и придумывает истории, чтобы жизнь не казалась такой однообразной, чтобы хоть как‑то разбавить размеренное течение своих дней.

– Ну, кто знама, кто знама… – уклончиво ответила бабуся, покачивая головой с видом человека, который знает больше, чем говорит.

В этот момент из глубины дома раздался звонкий голос Авдотьи:

– А чаво тут забыла, а?

Степанида тут же расцвела улыбкой, будто только и ждала этого вопроса.

– Да вот в гости пришла! И не с пустыми руками, гляди‑ка! – с торжественным жестом она достала из кармана объёмный пакет, из которого тут же потянулся умопомрачительный аромат свежей выпечки. – Смотри‑ка, какие напекла! Любо‑дорого посмотреть. Айда чайку пошморкаем, а?

Она развернула пакет, и на свет явились румяные, золотистые пирожки – с пылу с жару, с хрустящей корочкой и соблазнительным паром, пробивающимся сквозь складки пергамента. Казалось, даже воздух в комнате стал гуще от этого аромата, наполнившись духом домашнего уюта.

Затем Степанида повернулась к Вадиму и добавила с неподдельной теплотой:

– И ты давай, хватит работать. Отдохни малость. Чайку попьём, пирожков отведаем – оно и на душе теплее станет.

И в этом была ещё одна, не менее важная причина их дружбы. Степанида пекла, без преувеличения, самые вкусные пирожки в округе – а может, и во всём мире. Её секрет оставался загадкой: то ли особый замес теста, то ли щепотка неведомого волшебства, то ли просто любовь, с которой она вкладывала душу в каждое изделие. Авдотья перед этими пирожками никогда не могла устоять – стоило лишь уловить их аромат, и все дела мгновенно откладывались в сторону.

Вадим невольно улыбнулся, глядя на двух женщин, уже оживлённо обсуждавших, какой чай лучше подать к пирожкам. В этот момент всё мистическое, пугающее, необъяснимое отступило на задний план, оставив лишь простое человеческое тепло – тепло дома, дружбы и доброй выпечки.