Текст книги "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров (СИ)"
Автор книги: Айрин Валери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
8 глава. Учение свет, а не учение мертвый некромант
– Авдотья, куда вы меня ведёте? Я дороги не разберу… Хотя тут, вероятно, её и нет вовсе.
– Ступай давай и не калякай.
Лунный свет, холодный и призрачный, разливался по заснеженному лесу, выхватывая из темноты причудливые силуэты деревьев. Их ветви, укутанные пушистыми шапками снега, казались застывшими в немом танце. К лунному сиянию добавлялся дрожащий луч фонарика на телефоне – он то и дело нырял в сугробы, вычерчивая на белом полотне неровную дорожку.
Вадим шёл, утопая в снегу, прислушиваясь к хрусту под ногами и тихому шелесту ветра в ветвях. Время тянулось бесконечно, и каждый шаг давался всё труднее – словно лес не хотел отпускать путников, испытывая их на прочность.
Но вот, после долгого пути, деревья расступились, и перед Вадимом открылся неожиданный вид. В глубине заснеженной чащи, словно сошедший со страниц старой сказки, окутанный звездным небом, заснеженными елями стоял маленький домик. Он прижался к земле, слегка покосившись, будто устал держать на себе груз прошедших лет. Время явно не щадило его: сломанные ставни, треснувшее окна, крыша, до самых краёв укрытая снежным покрывалом.
И всё же в этом заброшенном уголке теплилась жизнь. В окнах мерцал тёплый свет – не электрический, а живой, дрожащий, от горящей свечи. Из трубы поднимался тонкий столб дыма, растворяясь в морозном воздухе. А вокруг, в безмолвном вальсе, падали снежинки – будто крошечные танцовщицы, исполняющие вечный зимний танец.
Вадим замер, заворожённый этой картиной. В голове сами собой всплыли детские воспоминания о сказках, о волшебстве, о чём‑то давно утраченном, но всё ещё живущем где‑то в глубине души.
– Ты привела меня к дому Деда Мороза и Снегурочки… – прошептал он, с насмешкой и легкой иронией в голосе.
Бабка потупила взгляд, словно взвешивая в уме невысказанные слова, и тихо ответила:
– Почти… – и не дожидаясь реакции, двинулась дальше.
Дверь, не заперта, отозвалась протяжным скрипом – будто старый дом ворчал на незваных гостей. Авдотья переступила порог, и Вадим последовал за ней.
Внутри время будто остановилось много лет назад. Воздух стоял густой, пыль покрывала всё: скрипучие половицы, покосившиеся стулья, ветхие полки с рассыпающимися книгами. Паутина, словно седые пряди, свисала с потолка, колыхаясь от малейшего движения. В углах притаились тени, будто живые существа, сторожащие тайны этого места.
В дальнем углу, рядом с духовой печкой, мерцал тусклый свет. Он выхватывал из полумрака фигуру маленькой старушки. Она сидела, сгорбившись, на низенькой скамье, и в её кривых пальцах медленно крутилась нить. Лицо её, изборождённое глубокими морщинами, казалось вылепленным из воска – бледное, почти прозрачное, с пронзительными, неестественно яркими глазами. Длинные черные волосы, спутанными прядями падающие на плечи, местами слиплись от времени. На ней было старое, выцветшее платье, залатанное грубыми стежками, а на коленях лежал клубок тёмной пряжи, будто сотканной из самой тьмы. Из-под платья торчали маленькие куриные ножки, то и дело цокая коготками от раздражения.
– Чего опять припёрлась? – голос её прозвучал резко, как треск сухого сучка, но в нём не было злости – лишь усталая раздражённость человека, которого слишком часто тревожат по пустякам.
– За книгой. Я помню, что у Ляпы была книга по некромантии, – тихо, но твёрдо произнесла Авдотья.
– Была, – коротко бросила старушка, не отрывая взгляда от нити в своих руках. Её пальцы продолжали методично крутить клубок, будто она вязала не полотно, а саму судьбу. – Тут тебе не библиотека! – проскрипела кикимора, и в её голосе прозвучала едкая насмешка.
Не дожидаясь ответа, она пружинисто подскочила к печи. Движения её были удивительно ловкими для столь неказистой на вид старушки: ни секунды промедления, ни одного лишнего жеста. На печи тихо побулькивал чайник, рядом на крючках висели холщовые мешочки с травами. Кикимора ловко подцепила один, развязала узелок и, прищурившись, высыпала горсть сухих листьев в кипящую воду. Воздух тут же наполнился терпким ароматом трав.
Авдотья, стоявшая у двери, молча достала из кармана мятные карамельки и бросила их кикиморе. Конфетки звонко раскатились по полу.
Мара метнула на них быстрый взгляд – сначала недоверчивый, потом заинтересованный. В следующее мгновение она уже шустро, словно юркая обезьянка, скользнула по полу на своих куриных ножках, собрала карамельки и деловито спрятала в карман. Одну вытащила, внимательно рассмотрела, будто оценивая её ценность, затем аккуратно развернула обёртку. На лице её расцвело выражение абсолютного удовлетворения, и конфетка отправилась в рот.
Не теряя ни секунды, кикимора резко вскочила и направилась к книжному шкафу. Тот выглядел поистине впечатляюще – настоящий осколок ушедшей эпохи. Массивные резные дверцы, потемневшее от времени дерево, едва уловимая патина старины.
За стёклами теснились старинные книги – множество томов в кожаных переплётах, украшенных золотым тиснением. Переплёты были разных цветов, но оттенки казались приглушёнными, словно покрытыми лёгким налётом времени. То ли это была вековая пыль, бережно оседавшая на корешках, то ли изначальный замысел мастера, задумавшего создать не яркую, кричащую коллекцию, а сдержанное собрание мудрости, проверенной веками.
Каждая книга выглядела как сокровище: потёртые уголки, слегка выцветшие надписи, плотные страницы, хранящие в себе тайны давно минувших дней. Шкаф словно дышал историей – молчаливый свидетель множества поколений, бережно хранивший знания, которые могли бы исчезнуть, если бы не его надёжные полки.
Кикимора пружинисто вскочила на массивный книжный шкаф – движения её были удивительно ловкими, почти акробатическими. Не теряя ни секунды, она принялась рыскать среди потрёпанных томов, проводя кривыми пальцами по корешкам, словно считывала невидимые надписи. Её глаза, острые и блестящие, внимательно скользили по рядам книг, пока наконец не остановились на искомом.
С торжествующим писком она ухватила нужный том и выдернула его. Книга упала на пол с гулким, внушительным стуком, от которого вздрогнули даже пыльные паутинки в углах.
Авдотья невольно наклонилась, чтобы рассмотреть находку. Перед ней лежала массивная книга в чёрном кожаном переплёте. Но кожа была не гладкая, а будто сотканная из лоскутов – неровная, с грубыми швами, словно сшитая из кусков разных шкур. В самом центре переплета, зашитый толстыми вощёными нитками, зиял… глаз. Настоящий человеческий глаз, застывший под закрытым веком.
Кикимора, не обращая больше внимания на книгу, ловко спрыгнула со шкафа и направилась к печи, шурша подолом своей бесформенной юбки.
Авдотья, с трудом оторвав взгляд от жуткого «украшения» книги, подняла том с пола. Кожа под пальцами оказалась холодной и слегка липковатой, будто книга хранила в себе чьё‑то невысказанное отчаяние. Она осторожно положила её на стол, стараясь не касаться глаза.
– Принеси свечу, – обратилась она к Вадиму, голос её прозвучал чуть тише, чем обычно.
Вадим, стоявший чуть поодаль, вздрогнул от неожиданности. Он медленно подошёл к подоконнику, взял дрожащими пальцами тонкую восковую свечу и направился к столу. Когда он приблизился, его взгляд невольно упал на книгу.
И тут он замер.
Глаз… двигался.
Зрачок под полуприкрытым веком медленно, почти незаметно, перемещался из стороны в сторону, словно пытался сфокусироваться на чём‑то далёком, невидимом для человеческих глаз. Веко подрагивало, будто вот‑вот поднимется, обнажив всю глубину этого жуткого ока.
Вадим почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Он хотел отступить, но ноги словно приросли к полу. Всё, что он мог – смотреть, как зрачок продолжает свой бесконечный путь по мутной радужке, будто ищет его душу.
Чайник на печи зашумел, издавая размеренное, убаюкивающее бульканье, и из‑под крышки вырвался густой пар, наполнив избу влажным, душистым туманом. Кикимора, не теряя ни секунды, ловко подскочила к полке, где в ряд выстроились глиняные кружки. Движения её были стремительными, почти танцевальными: пальцы с кривыми ногтями ловко подхватили три чашки, и вот уже в них с тихим плеском полился горячий отвар.
Аромат разнёсся по комнате мгновенно – густой, обволакивающий, словно тёплое одеяло. В нём сплетались десятки оттенков: пряная корица, тягучий мёд, сочная малина и ещё что‑то неуловимое, сладкое, будто капля летнего солнца, сохранённая в каждой травинке. Запах проникал в самые дальние уголки избы, оседал на одежде, на волосах, наполнял лёгкие, заставляя на мгновение забыть обо всех тревогах.
Вадим, который ещё недавно дрожал от холода после блужданий по кладбищу, почувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. Он едва сдерживал счастливый вздох – настолько остро ощутил контраст между недавним пронизывающим холодом и этим внезапным, почти сказочным уютом. Когда кикимора молча поставила перед ним кружку, он едва не заскулил от благодарности, но вовремя сдержался, лишь сглотнул и осторожно обхватил чашку ладонями, впитывая тепло.
Кикимора не утруждала себя любезностями – просто налила отвар, подхватила свою кружку и уселась прямо на край стола рядом с зловещей книгой, скрестив тощие ноги. Её глаза, блестящие и настороженные, то и дело косились на зашитый глаз на переплёте, будто она ждала от него подвоха.
Авдотья и Вадим последовали её примеру. Авдотья села молча, лишь слегка кивнула, принимая напиток, а Вадим осторожно пригубил отвар. И тут же замер.
Вкус оказался невероятным.
Он закрыл глаза, пытаясь уловить все оттенки. Каждая нотка отвара звучала чётко, но вместе они сливались в гармоничную мелодию, от которой на душе становилось легко и спокойно. Тепло медленно разлилось по груди, опустилось к животу, проникло в кончики пальцев. Напряжение, сковывавшее тело после всех пережитых ужасов, начало таять, словно лёд под весенним солнцем.
Он сделал ещё один глоток, уже медленнее, наслаждаясь каждым мгновением. В этот момент, в этой старой избе, где пахло травами и тайной, а за окном царила непроглядная ночь, мир вдруг показался чуть более приятным.
Авдотья не сводила взгляда с книги. Её пальцы, будто против воли, то приближались к переплёту, то отступали – словно она пыталась нащупать невидимую границу, за которой начиналась опасная магия. Чёрная кожа под её ладонями казалась живой: чуть пульсировала, будто дышала, а зашитый глаз подрагивал, словно пытался приоткрыть веки.
– Чего вы ждёте, Авдотья? – не выдержал Вадим, голос его дрогнул от нетерпения и тревоги.
Она медленно подняла глаза, и в её взгляде читалась напряженность.
– Книгу не открыть так просто, – произнесла она тихо, но каждое слово звучало весомо, как заклинание. – Чтобы её раскрыть, надо открыть глаз. Но если он увидит первого – отнимет его жизнь и запечатает в книге некроманта. Навсегда.
В избе повисла гнетущая тишина. Даже кикимора, до этого безмятежно попивавшая чай, замерла.
– Во дела! – выдохнул Вадим, невольно отступая на шаг. – А как её тогда открыть‑то?
Кикимора, словно очнувшись, шумно отхлебнула из кружки, затем с хрустом разгрызла карамельку.
– Ляпа хитростью её открывала, – проговорила она, растягивая слова. – Но какой – я не скажу. – Она подмигнула, явно наслаждаясь моментом, и снова приложилась к чаю.
Вадим нахмурился, мысли метались в поисках решения. Внезапно его осенило.
– Авдотья, а что если зеркало поднести? – выпалил он.
Кикимора поперхнулась, задела кружку – чай плеснул через край, капли разлетелись по столу.
– А что, давай, тащи его сюда! – воскликнула Евдокия, и в её голосе прозвучало нечто похожее на азарт.
Вадим невольно вспомнил миф о Медузе Горгоне – о том, как её смертельный взгляд обращал в камень всякого, кто осмеливался взглянуть ей в глаза. Но храбрый Персей победил чудовище, используя зеркало щита…
Они быстро нашли небольшое зеркало – старое, с помутневшей амальгамой, но достаточно ясное, чтобы отразить. Вадим осторожно поставил его напротив книги, стараясь не смотреть прямо на зашитый глаз.
Авдотья достала тонкую шёлковую нить, её пальцы дрожали, но движения оставались точными, выверенными. Она ловко подцепила ниткой край века, медленно потянула…
Глаз раскрылся.
Зрачок, мутный и зловещий, уставился прямо перед собой – но увидел лишь своё отражение в зеркале. На мгновение он замер, будто пытаясь осознать увиденное, затем закатился, словно разочарованный.
И тут же раздался тихий, но отчётливый щелчок. Книга дрогнула, её переплёт слегка разошёлся, обнажая пожелтевшие страницы.
Авдотья медленно, почти благоговейно, приподняла крышку. Перед ними лежал древний манускрипт – тайны, запертые веками, наконец, приоткрыли свой покров.
Внутри книга оказалась настоящим сводом мрачных откровений. Страницы, пожелтевшие от времени и пропитанные едва уловимым запахом тления, были щедро украшены рисунками – жутковатыми, но исполненными с пугающей тщательностью. На них застыли мертвецы в разных стадиях разложения: кто‑то с запрокинутой головой и остекленевшими глазами, кто‑то со скрюченными пальцами, будто всё ещё цеплялся за жизнь. Тени на рисунках казались живыми – они шевелились при движении пламени свечи, словно пытались вырваться из двухмерного плена.
Авдотья осторожно перелистывала хрупкие листы, пока не нашла нужную страницу. Вверху витиеватым почерком, будто выписанным чернилами из пепла, значилось:«Вызов покойников». Ниже шёл текст – не прозаический, а словно заклинание, облечённое в стихотворную форму:
Дыханье жизни, что вот‑вот уйдёт.
Впусти в себя их боль и страх,
Пусть станет частью тебя их прах.
10 глава. То не к добру это, не к добру!
– От ятить растудыть! Ты чем меня слушаешь, а?! – вскипела Степанида, всплеснув руками. – Енто дело рук нечисти, я тобе говорю!
– Какой ещё нечисти, Степанида? – устало парировал Егоров, поправляя на плече сумку с инструментами. – Мужик, видать, наркоман либо с ума сошёл – вот и полез в озеро купаться, да там и замёрз. Обычное дело.
– От, ты человек хороший, да бестолковый! – Степанида шагнула ближе, глаза её горели неподдельным волнением. – Я ж тебе сказывала: та баба, которую он прибить хотел, видела, как на него волк белый кинулся! Сама еле ноги оттуда унесла, и жива осталась!
– Ой, ну какие волки, Ильинична… – Вадим махнул рукой, продолжая развешивать гирлянду на окно веранды. – Той женщине, может, с испугу чего привиделось. Чего только людям не мерещится.
– Вот Фома неверующий! – Степанида упёрла руки в бока. – А как тогда объяснить, что его баба в тот же день в лес ушла – и тоже замёрзла? В один день, слышь?!
Вадим замер, гирлянда повисла в его руках, словно застыв в воздухе. Он медленно повернулся:
– Да, это странно… Но почему сразу нечисть? Может, случайность?
– А хто же ещё? – Степанида понизила голос, и в нём зазвучали зловещие нотки. – Два охотника замёрзли, пара гастарбайтеров…А я тут ещё узнала: померли те, кто Снегурочку нашу видел. Окурат те, кто про неё слух пускал. Можа, она – предзнаменователь смерти. Можа, сама уводит в лес, заманивает…
– Ну какой она предзнаменователь смерти, Степанида? – Вадим попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Просто местная легенда, не больше.
– А ты чего так мялок реагируешь, а? – старуха прищурилась, в её взгляде мелькнуло подозрение. – Видел её, что ли?
Вадим промолчал. Степанида резко прикрыла рот рукой, глаза её расширились:
– Абааа, видел, значить!!! – она ринулась к нему, схватила за рубаху и затрясла. – Аааа, сынок, видел, спрашиваю тебя?!
– Ой, ну видел… на дороге, – выдавил Вадим, сам не понимая, зачем признаётся.
– Ооой, касатик!!! Ой, родненький!!! – запричитала Степанида, схватившись за грудь. – То не к добру это, не к добру! Беда идёт, чую… Беда!
Проводив истерично причитающую Степаниду, Вадим плотно закрыл за ней дверь, словно пытаясь запереть снаружи вихрь тревожных слов и мрачных предчувствий. Затем подошёл к окну, щёлкнул выключателем – и старая гирлянда вспыхнула тёплым, мерцающим светом. Разноцветные огоньки заиграли на стёклах, отбрасывая причудливые блики на заснеженный подоконник.
За окном царила зимняя сказка. В безмолвной вышине медленно кружились снежинки – то ли танцуя в невидимом вальсе, то ли неспешно спускаясь с небес на землю. Они ложились на ветви старых яблонь, на покатую крышу летнего умывальника, на заснеженную тропинку, превращая обычный двор в зачарованное царство. Воздух за стеклом казался густым и пушистым, словно набитый мягким белым пухом.
Вадим подошёл к конвектору, включил потеплее. Он опустился на скрипучую кровать, повернулся на бок, и веки сами собой стали тяжелеть.
Сон накатывал плавно, как тёплый прилив: сначала отступили тревожные мысли, потом растворились и звуки, а вслед за ними – и сама реальность. Сознание уплывало вдаль, унося Вадима прочь от забот и страхов, в ту блаженную пустоту, где нет ни вопросов, ни ответов.
Он уже почти погрузился в глубокий сон, и не увидел как за окном произошло нечто странное.
В мерцающем свете гирлянды на стекле веранды вдруг проступила тонкая, почти прозрачная рука. Пальцы ее двигалась медленно, с ледяной неторопливостью, оставляя за собой извилистый след инея. Морозные узоры разрастались с пугающей скоростью – сперва робко, словно пробуя поверхность, а затем всё смелее, покрывая стекло причудливой паутиной.
Ладонь скользила вверх, вниз, вбок, будто рисовала неведомый узор. Её движения были размеренными, почти ритуальными, а холод, исходящий от неё, пробирался сквозь стекло, наполняя воздух на веранде едва уловимым, но пронзительным ознобом. От которого поежился, но не проснулся Вадим.
Иней добрался уже до середины окна, образуя замысловатые, почти геометрические фигуры, когда рука внезапно замерла. На мгновение всё стихло – ни звука, ни движения. А затем пальцы слегка согнулись, ладонь сжалась в безмолвном жесте, в желании схватить и медленно, очень медленно отодвинулись от стекла.
В ту же секунду морозные узоры начали таять, растворяясь так же стремительно, как появились. Через несколько мгновений на окне не осталось и следа от странного визита – лишь лёгкий пар на охлаждённом стекле да едва заметный холодок, ещё витавший в воздухе.
Вадим так ничего и не увидел. Он спал, и в его сне кружились всё те же снежинки – лёгкие, безобидные, белые.
9 глава. «Снегурочка»
Девушка медленно шла по краю проезжей части, едва различимой под толстым слоем выпавшего снега. Стояла глубокая зима – безжалостная, вьюжная, окутавшая мир белой пеленой. Метель неистовствовала: вихри снега кружились в безумном танце, забивались под одежду, слепили глаза. Ветер с пронзительным свистом проносился между домами, срывая с ветвей последние клочья снега и швыряя их в лицо. Деревья вдоль дороги стояли, словно застывшие призраки, облепленные снежной бахромой, а их тёмные силуэты размывались в белёсой круговерти.
На девушке было длинное платье в пол – непрактичное для такой погоды. Ткань, когда‑то, вероятно, нарядная, теперь выглядела потрёпанной и промокла от снега. Поверх платья она укуталась в пуховый платок – пушистый, объёмный, но уже не справлявшийся с яростью метели. Холод пробирался сквозь него, заставлял девушку ёжиться и втягивать голову в плечи.
Её волосы, тёмные и густые, были заплетены в тугую косу, но непогода сделала своё дело: несколько прядей вырвались на свободу и теперь хаотично развевались на ветру, прилипая к влажному от снега лицу.
Лицо её рассказывало печальную историю: разбитая губа припухла и кровоточила, а под правым глазом разрастался огромный фингал – тёмно‑фиолетовый, с багровыми разводами по краям. Кожа вокруг синяка была воспалённой, слегка опухшей, и даже мороз не мог скрыть этого свидетельства недавней жестокости. В глазах, полуприкрытых от летящего снега, читалась усталость – не только физическая, но и душевная, глубокая, всепоглощающая.
Рядом с тротуаром, взвизгнув тормозами, резко остановилась внушительная машина тёмного цвета – тяжёлая, с массивными колёсами и глухим, угрожающим рыком двигателя. Дверь распахнулась, и из салона вылез мужчина. Он был крупного, даже грузного телосложения: широкие плечи, толстая шея, мощные руки, обтянутые тканью охотничьего костюма из плотной камуфляжной ткани с множеством карманов и застёжек. Его фигура словно заполнила собой всё пространство вокруг, отбрасывая длинную тень на заснеженную обочину.
Лицо мужчины производило отталкивающее впечатление: грубые, будто вырубленные топором черты, низкий лоб, перебитый морщинами, тяжёлый подбородок и маленькие, глубоко посаженные глаза, сверкавшие холодным, безжалостным блеском. Толстые губы кривились в ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы. В каждом движении читалась привычная к насилию сила – неторопливая, уверенная, пугающая.
– Садись в машину, *ука, поехали! Не стой из себя хрен знает, что! – его голос, низкий и хриплый, прорвался сквозь завывания метели, словно рычание дикого зверя.
– Нет, я не поеду! Не трогай меня, не прикасайся! – девушка отшатнулась, пытаясь отступить, но тело предательски подвело: острая боль пронзила спину и ноги, заставляя её пошатнуться. Слезы, горячие и бессильные, покатились по щекам, тут же замерзая на морозе.
Мужчина резко вышел из машины, его тяжёлые ботинки глухо стучали по утрамбованному снегу. В два шага он настиг девушку, занёс руку и с размаху ударил её по лицу – звук хлопка потонул в вое ветра, но сила удара отбросила её голову в сторону. Не дав опомниться, он схватил её за запястье железной хваткой, пальцы впились в кожу, оставляя синяки.
– Садись в машину, я сказал! – его дыхание, тёплое и зловонное, обдало её лицо.
Девушка пошатнулась, ноги подкосились. Силы иссякли – боль, холод и ужас слились в один невыносимый комок, сдавивший грудь. Она едва успела уловить движение, когда его руки, сильные и безжалостные, буквально впихнули её на заднее сиденье.
Он с хрустом врезал девушке ещё раз – на этот раз кулаком, не сдерживая силы. Голова её безвольно мотнулась в сторону, сознание померкло, и она обмякла, словно перерезанная нить, удерживавшая её в вертикальном положении.
Время словно растянулось в вязкую, тягучую массу. В беспамятстве она ощущала лишь холод – пронизывающий, всепоглощающий, – и далёкий рёв мотора, будто шум прибоя в забытом сне. Потом сквозь тьму пробились первые отголоски реальности: боль пульсировала в висках, каждый вдох отдавался колющей судорогой в рёбрах, а где‑то на периферии сознания билась мысль – «Жизнь ускользает, капля за каплей, как вода сквозь пальцы».
Дверь захлопнулась с глухим ударом, отрезая её от мира.
– Сиди тихо, тварь, – мужчина скользнул на водительское место, захлопнул свою дверь и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель взревел, и машина рванула с места, разбрасывая снежную крошку. – А то придушу тебя прямо сейчас!
Его глаза, холодные и пустые, на мгновение встретились с её почти потухшим взглядом в зеркале заднего вида. В его взгляде не было ни капли сочувствия – только холодная, расчётливая жестокость. Машина набирала скорость, унося её прочь от последней надежды на спасение.
Удары по голове, очевидно, сделали своё дело: перед глазами плавали цветные пятна, слух то приглушался, то взрывался звоном, а тело будто принадлежало уже не ей – чужое, непослушное, окоченевшее от холода. Платье промокло насквозь, снег набился в ботинки, и даже дыхание, вырываясь изо рта, казалось ледяным осколком, ранящим горло.
«Мне нечего терять. Уж лучше так…»
Собрав остатки воли, она нащупала ручку двери. Машина мчалась на полной скорости, колёса гудели по заледенелой трассе, но внутри неё вдруг вспыхнул ясный, холодный огонь решимости. Резким движением она рванула дверь – поток ледяного ветра ворвался в салон, ослепляя, сбивая с толку. Не раздумывая, она выбросила тело наружу.
Удар о дорогу был жестоким, сокрушительным. Тело закрутилось, словно тряпичная кукла, скользя и подпрыгивая на жёстком, обледенелом асфальте. Каждая кочка, каждый выступ отзывались вспышками боли, и сознание угасло – будто огонёк от фитиля, который потушили пальцами.
В салоне машины мужчина на долю секунды оцепенел. Потом – резкий поворот руля, скрип шин, отчаянное нажатие на тормоз. Но было поздно.
Перед глазами вспыхнуло что‑то белое – мелькнуло, скользнуло под колёса. Он инстинктивно рванул руль вправо, но машина уже потеряла сцепление с дорогой. Задок занесло, автомобиль закрутило, словно юлу, и в следующее мгновение его швырнуло в кювет.
Грохот металла, хруст ломающихся веток, скрежет днища по камням – всё слилось в один оглушительный аккорд аварии. Машина, протаранив снежный вал, перевернулась на бок, затем медленно, с протяжным стоном покорёженного железа, осела в глубокий сугроб.
Тишина.
Только метель, будто равнодушный свидетель, продолжала кружить над местом происшествия, засыпая следы крови на асфальте, укрывая снегом истерзанное тело девушки, и медленно, неумолимо, заметая опрокинутую машину.
Придя в себя, мужчина глухо застонал, с трудом разлепив веки. Во рту ощущался солёный привкус крови – он резко сплюнул, и на потрёпанную панель приборов упала алая капля. С трудом повернув голову, он замер: на дороге, словно видение из забытой сказки, стоял старик.
Это был поистине необыкновенный дед – высокий, статный, с величественной осанкой. Его длинная, до пояса, борода, белоснежная, как первый снег, лежала на груди, обрамляя лицо с резкими, но благородными чертами. Густые, кустистые брови, похожие на два заснеженных холма, нависали над глубокими, пронзительно‑синими глазами, в которых таилась древняя мудрость. На нём был длинный, до пят, тулуп из короткого серого меха, перехваченный широким черным поясом. Шапка‑ушанка из того же меха и темно серые валенки, а в руках он держал посох, обычный сруб толстой ветки.
Рядом с ним, словно верные стражи, сидели две огромные собаки. Похожи на волков – но не диких, а благородных, царственных. Их густая белая шерсть переливалась в отблесках фар, а глаза светились холодным, разумным светом. Каждая линия их тел говорила о силе и грации, а ухоженная шерсть – о заботливом хозяине.
Мужчина, с трудом сдерживая приступ кашля, достал телефон. Экран моргнул, показав пустой значок сети. Он с раздражённым рыком выключил устройство и швырнул его в снег.
С трудом открыв дверь, он вывалился из покорёженной машины. Ноги подкашивались, в голове стучало, но он упрямо побрёл к старику, оставляя за собой кровавые следы на снегу.
– Эй, старик! – он снова сплюнул кровь, голос звучал хрипло и злобно. – Че стоишь, пялишься?
Дед не ответил. Его глаза, холодные и проницательные, словно видели насквозь всю суть мужчины.
– Ты че, старый?! – мужчина сжал окровавленные кулаки, пытаясь придать себе угрожающий вид. – Вызывай скорую, ты глухой, что ли? А не то я тебе сейчас уши враз почищу!
В тот же миг собаки синхронно приподнялись, оскалились, обнажая ряд белоснежных, острых как бритва зубов. Низкий, утробный рык раздался в морозном воздухе, заставляя мужчину невольно отступить.
– Тихо, тихо… – он выставил вперёд дрожащие руки, голос дрогнул. – Угомони собак, старик! Помоги, а? Ну сжалься, окажи первую помощь…
Дед медленно, словно взвешивая каждое движение, посмотрел на мужчину. В его взгляде не было ни страха, ни гнева – лишь спокойное, почти печальное понимание. Затем, не проронив ни слова, он развернулся и неспешно направился к девушке, лежащей на обочине. Собаки остались на месте, не сводя с мужчины пристальных, леденящих взгляд глаз, будто охраняя невидимую границу.
– Эй, ты чё, ты куда?! – хрипло выкрикнул мужчина, рванувшись вперёд.
Но едва он сделал шаг, псы мгновенно вытянулись в струну, оскалившись. Их рык, низкий и вибрирующий, прокатился по заснеженной дороге. А следом – словно эхо – со всех сторон раздалось такое же утробное рычание.
Мужчина замер, испуганно крутя головой. Взгляд метался по белому мареву метели, пытаясь выхватить очертания невидимых угроз. И вдруг – из вихря снега, словно призраки, проступили силуэты. Одна за другой, из белой пелены выступали фигуры: огромные белые псы, стройные, мощные, с горящими глазами и пастями, приоткрытыми в безмолвном рыке. Они окружали его кольцом, медленно сужая круг, и в их движениях не было ни суеты, ни агрессии – лишь холодная, расчётливая решимость.
– Чё‑то я не понял, дед… А ты кто? Отзови своих собак! – голос мужчины дрогнул, в нём прорезались панические нотки.
Дед не обернулся. Он уже подошёл к девушке, безжизненно распростёртой на обледенелой дороге. Её лицо, застыло искажённое болью и увечьями, казалось маской страдания: разбитая губа, огромный синяк под глазом, ссадины, запекшаяся кровь на щеках. Снег, падающий на её волосы, уже начал припорашивать их, словно пытаясь укрыть от жестокого мира.
Дед медленно наклонился, провёл ладонью над её лицом – едва заметное движение. И вдруг девушка резко в последний раз вздохнула и замерла. Глаза ее распахнулись. Холодные и прекрасные, они открылись, остались в таком положении на пять секунд, а потом снова закрылись, словно погрузившись в прекрасный сон. Затем дед свистнул – звук, чистый и пронзительный, разрезал вой метели.
Из леса, сквозь снежную завесу, выплыли сани. Не обычные – словно сотканные из лунного света и инея. Их гладкие бока мерцали, будто покрыты инеем, а резные узоры на бортах напоминали застывшие вихри метели. Сани тянули не лошади – волки. Огромные, белоснежные, с глазами, горящими как два холодных огонька. Их мускулы перекатывались под густой шерстью, дыхание вырывалось белыми клубами, а лапы едва касались снега, будто они скользили над ним, не оставляя следов.
Дед бережно поднял девушку – легко, словно она была ребёнком, – и уложил на мягкие меховые покрывала в санях. Её голова безвольно склонилась, но в этот миг по лицу деда пробежала тень – не жалость, а скорее древняя, неизбывная печаль.
Затем он медленно развернулся к мужчине. Взгляд его по-прежнему был спокойный. Он поднял руку – не резко, не угрожающе, а с достоинством, словно отдавая приказ, который не подлежит обсуждению.
И в тот же миг стая бросилась вперёд.
Псы двигались синхронно, как единое целое. Их зубы впивались в плоть, когти разрывали одежду, а рычание слилось в один оглушительный хор. Мужчина закричал – крик оборвался хрипом, затем бульканьем. Он рухнул на колени, пытаясь отбиться, но стая уже сомкнула кольцо, превращая его тело в кровавую массу.
Метель усилилась, словно сама природа стремилась скрыть происходящее. Снежные вихри кружились всё быстрее, стирая границы между землёй и небом, между жизнью и смертью.
А дед, последний раз взглянув на место расправы, повернулся к саням. Волки тихо рыкнули, готовые к движению. Сани плавно тронулись с места, растворяясь в белой пелене, унося с собой девушку – и тайну, которую метель навсегда скроет под своим покровом.
