Текст книги "Атлант расправил плечи. Трилогия."

Автор книги: Айн Рэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 100 страниц) [доступный отрывок для чтения: 41 страниц]

И вот тогда вы увидите, как поднимутся люди двойных стандартов, те, кто живет по принципу силы, но рассчитывают на тех, кто живет, создавая деньги, которых они грабят, попутчики добродетели. В нравственном обществе они – преступники, и законы написаны для того, чтобы защитить вас от них. Но когда общество создает «преступников-по-праву» и «грабителей-по-закону», которые используют силу, чтобы завладеть деньгами беззащитных жертв, тогда деньги становятся мстителем своих создателей. Такие грабители уверены в своей безопасности, когда грабят беззащитных людей, закон их не разоружит. Но их добыча становится магнитом для других грабителей, которые отбирают ее. Начинается гонка не среди лучших производителей, а среди самых отъявленных ворюг. Когда сила становится главным законом, убийца одерживает верх над карманным воришкой. И тогда общество исчезает во мраке руин и кровавой бойни.

Вы хотите узнать, близок ли этот день? Следите за деньгами. Деньги – барометр общественной добродетели. Когда вы видите, что торговля ведется не по согласию, а по принуждению, когда для того, чтобы производить, вы должны получать разрешение от тех людей, кто ничего не производит, когда деньги уплывают к дельцам не за товары, а за преимущества, когда вы видите, что люди становятся богаче за взятку или по протекции, а не за работу, и ваши законы защищают не вас от них, а их – от вас, когда коррупция приносит доход, а честность становится самопожертвованием, знайте, что ваше общество обречено. Деньги – благородная материя. Что не противостоит оружию, то не выступает против жестокости. Они не позволят стране выжить в виде полусобственности, полудобычи.

Когда бы разрушители ни появились среди людей, они начинают с разрушения денег, потому что деньги – защита людей и база их нравственного существования. Разрушители завладевают золотом, оставляя его хозяевам кипы обесцененных бумаг. Они убивают все объективные стандарты и отдают людей под деспотичную власть тех, кто произвольно устанавливает ценности. Золото было материальной ценностью, эквивалентом произведенного богатства. Бумага – закладная расписка за несуществующие ценности, обеспеченная лишь угрозами расправы с теми, кто откажется созидать. Бумага – это чек, выписанный легальными грабителями на счет, который им не принадлежит, на счет добродетели жертв. Ждите, и настанет день, когда чек вернется с пометкой «ваш счет превышен».

Сделав зло условием выживания, вы не можете ожидать, что люди останутся хорошими. Не ожидайте от них того, что они останутся нравственными и пожертвуют жизнями, чтобы стать пищей для безнравственных. Не ожидайте, что они будут создавать, когда производство наказывается, а грабеж вознаграждается. Не спрашивайте, кто разрушил сей мир. Это вы его разрушили.

Вас окружают величайшие достижения высочайшей производящей цивилизации, а вы удивляетесь, почему она рассыпается в прах вокруг вас, если вы проклинаете ее жизнь и кровь – деньги. Вы смотрите поверх денег, как это делали до вас дикари, и недоумеваете, почему джунгли наступают на ваши города. На протяжении всей истории человечества деньги всегда крали грабители всех сортов, их имена изменялись, но метод оставался прежним: захватывать богатство силой и держать производителей связанными, униженными, бесславными, бесправными. Эта ваша фраза о том, что деньги – зло, которую вы так церемонно и многозначительно произносите, пришла к нам из тех времен, когда богатство создавалось руками рабов, повторявших движения, некогда изобретенные чьим-то умом и столетиями остававшиеся неизменными. Когда производство управляется силой, а богатство добывается завоеваниями, возможности для конкуренции минимальные. И все же сквозь все столетия стагнации и голода люди возносили грабителей – аристократов меча, аристократов по рождению, аристократов письменного стола, и презирали производителей – рабов, торгашей и лавочников, фабрикантов.

К вящей славе человечества существует первая и единственная за всю историю страна денег – и у меня нет выше и почтеннее дани, которую я отдаю Америке: это страна разума, справедливости, свободы, производства, достижений. Впервые разум человеческий и деньги освобождены, и нет уже состояний, добытых завоеваниями, но есть только состояния заработанные, и вместо меченосцев и рабов появился настоящий создатель богатства, величайший работник, высочайший тип человека – человек, который сделал себя сам – американский промышленник. Если вы попросите меня назвать важнейшую отличительную черту американцев, я скажу – и это определяет все прочее, – что они – люди, давшие миру фразу «делать деньги». Ни один другой язык или нация никогда не использовали это словосочетание. Люди всегда думали о богатстве как о постоянном количестве, его захватывали, выпрашивали, наследовали, делили, грабили или получали за счет преимущества. Американцы были первыми, кто поняли, что богатство до́лжно создавать. Слова «делать деньги» содержат квинтэссенцию человеческой морали.

И все-таки за эти слова американцев осуждают загнивающие культуры континентов-грабителей. Сейчас кредо грабителей заставляет вас защищать ваши высочайшие достижения как позорное клеймо, ваше процветание как вину, самых великих ваших людей, промышленников, как мерзавцев, а ваши великолепные заводы как продукт и собственность мускульного труда, труда подневольных, управляемых кнутом рабов, как те, что строили египетские пирамиды. Этим подлецам, которые с самодовольной ухмылкой заявляют, что не видят разницы между властью доллара и властью кнута, следовало бы испытать ее на собственной шкуре. Я думаю, так и случится.

Если вы не откроете для себя той истины, что деньги – корень всего доброго, что есть в мире, вы придете к собственному разрушению. Когда деньги станут инструментом отношений между людьми, человек станет инструментом человека. Выбирайте: кровь, кнут и оружие или доллары, другого не дано, и ваше время истекает…

Франсиско не смотрел на Риардена, пока говорил, но в тот момент, когда он закончил, его глаза взглянули на него в упор. Хэнк стоял молча, не видя ничего, кроме Франсиско, окруженного сердитыми людьми.

Некоторые люди слушали его, но сейчас поспешили уйти. Были и те, кто восклицали: «Это ужасно!» или «Это неправда!» и «Какие порочные и самовлюбленные заявления!» – громко и в то же время осторожно, словно хотели, чтобы их услышали стоящие рядом, но надеялись, что их не услышит Франсиско.

– Сеньор д’Анкония, – заявила женщина с серьгами, – я с вами не согласна!

– Если вы сможете опровергнуть хоть одно из моих заявлений, мадам, я с благодарностью вас выслушаю.

– О, я не могу вас опровергнуть. У меня нет ответов, мой разум устроен не так, и я не чувствую в ваших словах правоты, поэтому знаю, что вы не правы.

– Откуда вам это известно?

– Я это чувствую. Я руководствуюсь не умом, а сердцем. Вы, должно быть, сильны в логике, но совершенно бессердечны.

– Мадам, когда мы видим вокруг людей, умирающих с голоду, ваше сердце ничем не поможет. А я достаточно бессердечен и скажу, что, если вы воскликнете: «Я этого не знала!», вам этого никогда не простят.

Женщина пошла прочь, тряся щеками и бормоча дрожащим голосом:

– Что за нелепые разговоры для вечеринки!

Осанистый мужчина с глазами навыкате громко произнес тоном натужного веселья, предполагающего, что его слова не воспримут как неприятные:

– Если вы действительно так относитесь к деньгам, сеньор, я очень рад тому, что обладаю значительным пакетом акций « Д’Анкония Коппер».

– Рекомендую вам подумать хорошенько, – угрюмо ответил Франсиско.

Риарден рванулся к нему, и Франсиско, который, казалось, и не смотрел в его сторону, сразу двинулся ему навстречу, словно окружающих не существовало вовсе.

– Привет, – улыбаясь, сказал Риарден, просто и легко, как другу детства.

Он увидел, как его улыбка отразилась на лице Франсиско.

– Привет.

– Я хочу поговорить с вами.

– А с кем, вы думаете, я говорил последние четверть часа?

Риарден засмеялся.

– Я и не думал, что вы меня заметили.

– Заметил, когда вошел, что вы – один из двоих в этом зале, которые рады меня видеть.

– Не слишком ли вы самоуверены?

– Нет, я благодарный.

– А кто второй рад вас видеть?

– Женщина, – пожав плечами, легко ответил Франсиско.

Риарден заметил, что Франсиско так естественно увел его от группы людей, стоявших у балюстрады, что никто из них и не догадался, что это сделано намеренно.

– Не ожидал вас здесь увидеть, – начал Франсиско. – Не нужно было вам приходить на этот прием.

– Почему?

– Могу я узнать, что заставило вас прийти?

– Моя жена горела желанием принять приглашение.

– Простите, возможно, это прозвучит грубовато, но было бы гораздо более пристойно и менее опасно, если бы она попросила вас взять ее в тур по публичным домам.

– О какой опасности вы говорите?

– Мистер Риарден, вы не знаете, какимобразом здешняя публика делает бизнес и какона истолкует ваше присутствие здесь. Это по вашим, а не по их правилам воспользоваться гостеприимством – значит проявить добрую волю, признать, что вы и хозяин находитесь в цивилизованных отношениях. Не бросайте им таких кусков.

– Тогда почему вы сюда пришли?

Франсиско весело пожал плечами.

– То, что делаю я, ничего не значит. Я просто завсегдатай вечеринок.

– И что вы делаете на этой вечеринке?

– Подыскиваю добычу.

– Нашли?

Франсиско неожиданно посерьезнел и ответил серьезно, почти торжественно:

– Да, и, думаю, она будет моим самым блестящим триумфом.

У Риардена непроизвольно вырвались гневные слова, в них звучал не упрек, а скорее, отчаянье:

– Как вы можете растрачивать себя на такое?

Легкая тень улыбки, словно отдаленный огонек, зажглась во взгляде Франсиско, когда он спросил:

– Не хотите ли вы признаться в том, что вас это заботит?

– Вы услышите признания и похуже, если они вам нужны. До того как я с вами познакомился, я недоумевал, как вы можете пускать на ветер такое большое состояние. Теперь стало хуже, потому что я не могу презирать вас, как прежде, а вопрос стоит пострашнее: как вы можете тратить впустую свой мозг?

– Не думаю, что прямо сейчас я трачу его впустую.

– Не знаю, чтов жизни вы хоть немного цените, но хочу сказать вам то, что не говорил никому. Помните, когда я с вами познакомился, вы заявили, что хотите отплатить мне добром?

В глазах Франсиско не осталось и следа веселья, Риарден еще никогда не видел у него такого серьезного и почтительного взгляда.

– Да, мистер Риарден, – тихо произнес он.

– Я ответил, что не нуждаюсь в этом, и оскорбил вас своим ответом. Хорошо, вы победили. Ваша сегодняшняя речь ведь предназначалась мне, не так ли?

– Да, мистер Риарден.

– Это больше чем благодарность, и она была мне нужна. Это больше чем признательность, в которой я тоже нуждался. Это было больше, чем любые слова. Мне понадобятся дни, дабы обдумать все, что вы мне дали, но одно я знаю уже сейчас: мне это нужно. Я никогда не делал подобных признаний, потому что никогда никого не просил о помощи. Если это вас развлечет, знайте: я был рад вас видеть. Если хотите, можете над этим посмеяться.

– На это может уйти несколько лет, но я докажу вам, что есть вещи, над которыми я не смеюсь.

– Докажите это прямо сейчас, ответьте на вопрос: почему вы сами не следуете тому, что проповедуете?

– Вы в этом уверены?

– Если то, что вы говорили, правда, если вы настолько велики, что понимаете это, вы уже должны были бы стать ведущим промышленником мира.

Франсиско ответил мрачно, теми же словами, что сказал дородному мужчине, но со странной бережной ноткой в голосе:

– Советую вам подумать дважды, мистер Риарден.

– Я думал о вас больше, чем могу признаться. И не нашел

ответа.

– Попробую намекнуть: если все, что я говорил, правда, кто в этом зале самый большой преступник?

– Полагаю, Джеймс Таггерт?

– Нет, мистер Риарден, не Джеймс Таггерт. Но вы сами можете определить преступление и вычислить преступника.

– Несколько лет назад я сказал бы, что это вы. Я и сейчас думаю, что должен так ответить. Но я почти согласен с той глупой женщиной, заметившей вам: все во мне говорит о том, что ты преступник, и все же я не могу в это поверить.

– Вы совершаете ту же ошибку, что и глупая женщина, мистер Риарден, только в более благородной форме.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду не только ваше мнение обо мне. Та женщина и все ей подобные избегают мыслей о добре. Вы же отгоняете от себя мысли, которые считаете злом. Они так поступают потому, что хотят избежать усилий. Вы – потому что не позволяете себе принимать одолжения. Они любой ценой потакают всем своим эмоциям. Вы приносите их в жертву при первой возможности. Они ничего не хотят терпеть. Вы готовы вытерпеть все. Они уходят от ответственности. Вы принимаете ее на себя. Но разве вы не видите, по сути, ошибка одна и та же? Каждый ваш отказ признать реальность приведет к ужасным последствиям. Нет плохих мыслей, кроме одной: отказа от мыслей. Не пренебрегайте своими желаниями, мистер Риарден. Не приносите их в жертву. Изучайте их причины. Существует предел тому, что вы в состоянии вынести.

– Как вы узнали это обо мне?

– Однажды я совершал те же ошибки. Но это продолжалось недолго.

– Я пожелал бы себе того же… – начал Риарден, но тут же оборвал себя.

Франсиско улыбнулся.

– Боитесь пожелать, мистер Риарден?

– Я желал бы позволить себе уважать тебя так сильно, как только могу.

– Я… – Франсиско умолк, Риарден заметил в его взгляде чувство, которое не мог объяснить, но не сомневался в том, что это боль. Он впервые видел, чтобы Франсиско колебался. – Мистер Риарден, вы владеете акциями « Д’Анкония Коппер»?

– Нет, – растерянно ответил Риарден.

– Придет день, и вы узнаете, какую измену я совершаю прямо сейчас, но… Не покупайте акции « Д’Анкония Коппер». Не имейте никаких дел с « Д’Анкония Коппер».

– Почему?

– Когда вы узнаете все, вы поймете, есть ли на свете что-то или кто-то, имеющие для меня значение, и… и как много оно… он… или она для меня значит.

Риарден нахмурился, он что-то припоминал.

– Я не стану работать с вашей компанией. Разве вы не говорили про двойные стандарты? Разве вы не из тех грабителей, которые разбогатели прямо сейчас, благодаря директивам?

Необъяснимым образом его слова не оскорбили Франсиско, на его лицо вернулось выражение уверенности.

– Вы думаете, что это я выторговал эти директивы у плановиков-грабителей?

– Если не вы, то кто это сделал?

– Мои попутчики.

– Без вашего согласия?

– Без моего ведома.

– Мне стыдно признаться, как сильно я хочу вам верить, но сейчас это невозможно доказать.

– Разве? Я докажу вам это в ближайшие пятнадцать минут.

– Каким образом? Факт остается фактом, благодаря директивам вы получили прибыли больше всех.

– Это верно. Я получил прибыли больше, чем мистер Моуч и его банда могли вообразить. После стольких лет работы они дали мне тот шанс, который был мне необходим.

– Вы похваляетесь?

– Вот именно! – Риарден не верил своим глазам, но взгляд Франсиско блистал, это был не взгляд праздного гуляки, а взгляд человека действия. – Мистер Риарден, вы знаете, где большинство этих новых аристократов хранят свои тайные деньги? Вы знаете, куда эти стервятники «равной доли» инвестировали бо́льшую часть своих прибылей от вашего металла?

– Нет, но…

– В акции « Д’Анкония Коппер». Безопасно, за пределами страны. « Д’Анкония Коппер»– старая, непоколебимая компания, настолько богатая, что выдержит еще три столетия мародерства. Ею управляет плейбой-декадент, которому на все наплевать, который позволяет использовать свою собственность любым понравившимся им способом и продолжает делать для них деньги – автоматически, как делали его предки. Что может быть лучше для мародеров, мистер Риарден? Вот только одну-единственную мелочь они упустили.

Риарден пристально смотрел на него:

– К чему вы ведете?

Франсиско неожиданно расхохотался:

– Бедные спекулянты риарден-металлом! Вы же не хотели, чтобы они потеряли деньги, которые вы для них сделали, мистер Риарден? Но бывают несчастные случаи, знаете, как говорят: человек – всего лишь игрушка в руках природы. Например, случится пожар в рудных доках Вальпараисо завтра утром, пожар, который разрушит их до основания вместе с половиной портовых построек. Который теперь час, мистер Риарден? Ох, кажется, я перепутал время. Завтра, после полудня, случится подвижка породы в шахтах « Д’Анкония Коппер»в Орано – жертв нет, потерь нет, за исключением самих шахт. Обнаружится, что шахты были обречены, так как месяцами эксплуатировались неправильно, да и чего еще ожидать от руководителя-плейбоя? Огромные запасы меди будут похоронены под многотонными завалами горных пород, откуда « Д’Анкония Коппер»не сможет их достать в ближайшие года три. А народное государство вообще никогда их не достанет. Когда держатели акций станут разбираться в произошедшем, они обнаружат, что копи в Кампосе, в Сан-Феликсе, в Лас-Харасе эксплуатировались по точно такой же схеме и придут в негодность всего через год, просто плейбой подделал бухгалтерские книги и скрыл это от газетчиков. Сказать вам, что они обнаружат в литейном производстве « Д’Анкония Коппер»? Или узнают о флотилии, перевозившей металл? Но все эти открытия не принесут держателям акций добра, потому что акции « Д’Анкония Коппер»рухнут завтра утром, взорвутся, как электрическая лампочка, брошенная в бетонную стену, рухнут, как скоростной лифт, разбрызгав ошметки попутчиков по стенам шахты!

Победные ноты в голосе Франсиско заглушил настоящий грохот: Риарден расхохотался.

Риарден не помнил, как долго это продолжалось: он будто перенесся в другую реальность, а второй приступ вернул его обратно. Когда он опомнился, словно придя в себя от действия наркотика, у него осталось единственное чувство – чувство полной свободы, никогда не испытанное им прежде. «Совсем как во время пожара на нефтяных приисках Уайэтта», – подумал он.

Оказывается, он отшатнулся от Франсиско, который пристально смотрел на него, и уже довольно давно.

– Нет плохих мыслей, мистер Риарден, кроме отказа от мыслей.

– Нет, – Риарден почти шептал, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать, – если это – ключ к вам, не ждите, что я буду аплодировать… у вас не хватило сил, чтобы бороться с ними… вы выбрали самый легкий и самый порочный путь… предумышленное разрушение… разрушение того, что вы не создавали и с чем не можете состязаться…

– Об этом вы не прочтете в завтрашних газетах. Не было никакого предумышленного разрушения. Все произошло вследствие банальной, объяснимой, доказанной некомпетенции. За некомпетенцию сейчас не наказывают, не так ли? Парни в Буэнос-Айресе и ребята в Сантьяго, возможно, захотят выдать мне субсидию в качестве утешения и вознаграждения. Все-таки остался приличный кусок компании « Д’Анкония Коппер», хоть бо́льшая ее часть отправилась к праотцам. Никто не скажет, что я сделал это намеренно. А вы можете думать все, что пожелаете.

– Я думаю, что вы – самый большой преступник в этом зале, – спокойно и устало ответил Риарден. Даже его гнев испарился, он не чувствовал ничего, кроме опустошения, ставшего следствием гибели большой надежды. – Я думаю, что вы даже хуже, чем я мог предполагать…

Франсиско посмотрел на него со странной безоблачной полуулыбкой, с безмятежностью победы над болью и ничего не ответил.

Их молчание позволило услышать голоса двоих мужчин, стоявших в нескольких шагах, и они повернулись, чтобы посмотреть на говоривших.

Приземистый пожилой мужчина явно относился к типу добросовестных бизнесменов. Его официальный костюм хорошего качества, пошитый лет двадцать назад, вышел из моды и слегка позеленел по швам, хоть и нечасто его приходилось надевать. Запонки на сорочке были слишком крупные, но их размер явно говорил о том, что эти затейливые произведения ручного труда – часть наследства; сделанные в давние времена, они перешли к нынешнему владельцу от предков, вместе с бизнесом. Его лицо в наши дни выдавало честного человека: на нем читалось смущение. Он смотрел на своего компаньона, добросовестно и безнадежно пытаясь понять.

Его лоснящийся собеседник, помоложе и погрузнее, с выпяченной грудью и торчащими щетинками усиков, говорил с ним покровительственным тоном со скучающим видом:

– Ну, не знаю. Вы все жалуетесь на растущие цены, сейчас это стало общим местом, обычный скулеж людей, чьи прибыли немного снизились. Я не знаю, посмотрим, нужно подумать, разрешим мы вам получить немного прибыли или не разрешим.

Риарден глянул на Франсиско и увидел лицо, сломавшее его представление о том, что может сделать с человеком сильное чувство: более безжалостного выражения он не встречал никогда в жизни. Он всегда считал себя жестоким, но не знал, что ему далеко до этого свирепого, неумолимого человека, мертвого для всех чувств, кроме справедливости. Неважно, что еще наполняет этого человека, подумал Риарден, тот, кто способен переживать подобное, уже гигант.

Наваждение длилось всего мгновение. Лицо Франсиско стало бесстрастным, голос – спокойным:

– Я передумал, мистер Риарден. Я рад, что вы пришли на эту вечеринку. Я хочу, чтобы вы это видели.

И неожиданно повысив голос, Франсиско игривым, распущенным колким тоном абсолютно безответственного человека сказал:

– Не могли бы вы ссудить мне денег, мистер Риарден? Я попал в весьма затруднительное положение. Мне необходимо раздобыть капиталец, прямо сейчас, пока не открылась биржа, потому что иначе я…

Ему не пришлось продолжать, потому что тот самый толстячок с щетинкой усиков уже вцепился в его руку.

Риарден не мог поверить, что человек способен в мгновение ока измениться в объемах, но он ясно видел, что толстячок уменьшился и в весе, и в объеме, его формы съежились, словно из него выпустили воздух, и тот, кто только что был высокомерным деспотом, внезапно превратился в жалкий кусок отбросов.

– Что… что-то случилось, сеньор д’Анкония? Я имею в виду… на бирже?

Франсиско испуганно приложил к губам указательный палец.

– Тише, – прошептал он. – Ради бога, тише!

Толстячок задрожал.

– Что-нибудь… не так?

– У вас случайно нет акций « Д’Анкония Коппер»?

Толстячок в ответ только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– О господи, дело плохо! Хорошо, слушайте, я скажу вам, если вы дадите честное слово, что никому не расскажете. Вы же не хотите поднять панику.

– Честное слово… – пролепетал толстячок.

– Вам лучше всего как можно скорее бежать к вашему брокеру и продавать как можно быстрее, потому что у « Д’Анкония Коппер» дела идут не слишком хорошо, я пытаюсь достать деньги, но коли не сумею их добыть, вам повезет, если завтра утром вы сможете получить по десять центов на доллар… Ох, я и забыл, что вы не сможете связаться со своим брокером раньше завтрашнего утра, это ужасно, но…

Толстячок бежал по залу, расталкивая всех на своем пути, как торпеда, выпущенная в толпу.

– Смотрите, – горько произнес Франсиско, повернувшись к Риардену.

Человечек пропал в толпе, исчез из виду, нельзя было понять, продал ли он кому-нибудь свой секрет или оказался достаточно коварным, чтобы сторговаться с теми двумя, которые оказывали ему протекцию, но по пути его следования стали заметны очаги возбуждения. Внезапные трещины раскололи толпу, словно лед, потом трещины стали разветвляться, как на стене, готовой рухнуть, островки пустоты стали расти, подчиняясь неумолимому дуновению страха.

Послышались внезапно оборвавшиеся крики, неожиданные паузы, потом звуки другого рода: нарастающий гул истерически повторяемых вопросов, ненатуральный шепоток, женский вскрик, несколько быстрых натужных смешков тех, кто еще пытался притвориться, что ничего не случилось.

В коловращении толпы образовались застойные пятна, как будто распространяющиеся участки паралича. Повисла неестественная тишина, словно умолкло рокотание мотора, потом возникло неистовое, дерганое, бесцельное, неуправляемое движение камней, скатывающихся с горы под действием слепой силы гравитации. Люди бегали, бросались к телефону, кидались друг к другу, наудачу вцепляясь в окружающих или отталкивая их. Самые могущественные люди страны, неподотчетные никакой власти, державшие в своих руках всё пропитание и все удовольствия ее граждан, подхваченные паникой, превратились в поток валунов, посыпавшихся вниз, когда сломалась несущая опора.

Джеймс Таггерт, с лицом, непристойно выражавшим все те эмоции, которые людей столетиями учили скрывать, подбежал к Франсиско и прокричал:

– Это правда?

– Джеймс, – улыбаясь, ответил Франсиско, – что случилось? Почему ты так расстроен? В деньгах коренится всё мировое зло, а я просто устал быть его носителем.

Таггерт бросился к главному выходу, крича что-то Оррену Бойлю. Бойль кивнул и продолжал кивать с готовностью и безропотностью бестолкового слуги, а потом бросился бежать в противоположном направлении. Черрил в фате, сверкающей как хрустальное облако, догнала Таггерта в дверях:

– Джим, что случилось?

Таггерт оттолкнул ее прочь и убежал; она упала на Пола Ларкина.

Недвижными, как колонны, остались только трое, их взгляды рассекли пространство зала поверх хаоса: Дагни не отрывала взгляда от Франсиско, а Франсиско и Риарден смотрели друг на друга.

ГЛАВА III. ОТКРЫТЫЙ ШАНТАЖ

– Который час?

«Время истекает», – подумал Риарден, но ответил только:

– Не знаю, кажется, еще не полночь, – и, вспомнив, что часы на руке, добавил:

– Без двадцати.

– Я поеду домой на поезде, – сообщила Лилиан.

Риарден слышал ее, но ему понадобилось несколько минут, чтобы вернуться к действительности. Он смотрел отсутствующим взглядом на гостиную своего номера, куда они только что вошли, поднявшись на лифте с этажа, где проходил прием. Наконец он ответил:

– Так поздно?

– Ничего страшного. Поезда еще ходят.

– Разумеется, ты можешь остаться здесь, если пожелаешь.

– Нет, я предпочитаю вернуться домой. – Риарден не спорил. – А ты что же, Генри? Ты собираешься сегодня домой?

– Нет, – сказал он. И добавил: – У меня на завтра назначена деловая встреча.

– Как хочешь.

Движением плеч Лилиан сбросила роскошный палантин, подхватила его и направилась к двери в спальню, но на пороге остановилась.

– Ненавижу Франсиско д’Анкония, – нервно сказала она. – Зачем он явился на прием? Почему не мог прикусить язык до завтрашнего утра? – Риарден не ответил. – То, как он поступил с компанией, просто чудовищно. Конечно, Франсиско – всего лишь испорченный плейбой, но такое крупное состояние – большая ответственность, существуют же пределы разгильдяйству, которые человек не вправе преступать! – лицо Лилиан непривычно напряглось, черты заострились, делая ее старше. – Он ведь подотчетен акционерам, не так ли?.. Ведь так, Генри?

– Не будешь возражать, если мы сейчас не станем обсуждать Франсиско?

Она надула губы, передернула плечами и вошла в спальню.

Он стоял у окна, глядя на плывущие внизу крыши автомобилей, порой позволяя взгляду задержаться на чем-нибудь, но сознание его в этом не участвовало. Перед глазами Риардена все еще стояли две фигуры посреди толпы. Однако хоть и смутно он помнил, что вернулся в свою гостиную, поэтому разум уже начал мягко подталкивать его: он должен что-то сделать. Мелькнула мысль, что надо бы снять вечерний костюм, но мешало подспудное нежелание переодеваться в присутствии чужой женщины в спальне, и он решил не торопиться.

Лилиан вышла, элегантно одетая и причесанная – в бежевом дорожном костюме, подчеркивающем стройность ее фигуры, в шляпке, надетой чуть набекрень поверх прически, уложенной волнами. Она несла в руке чемодан, слегка помахивая им, будто показывая, что сама может его нести.

Риарден механически потянулся и отобрал у нее чемодан.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Хочу проводить тебя на вокзал.

– Прямо так? Ты не переоделся.

– Это не имеет значения.

– Тебе необязательно провожать меня. Я вполне способна добраться самостоятельно. Если у тебя завтра деловая встреча, тебе лучше лечь спать.

Он не ответил, подошел к двери, открыл ее перед Лилиан и последовал за ней к лифту.

Они молчали всю дорогу, пока такси везло их на вокзал. В моменты, когда Риарден вспоминал о ее присутствии, он замечал, что она сидит абсолютно прямо, словно нарочито демонстрируя совершенство позы. Лилиан казалась вполне свежей и бодрой, словно ранним утром собиралась отправиться в путешествие.

Такси остановилось у входа в вокзал. Яркий свет огней, заливавший стеклянные двери, заставлял забыть об усталости позднего часа, призывал к активности, не зависящей от времени суток, и внушал чувство защищенности. Лилиан легко выскочила из такси, произнеся:

– Нет-нет, не нужно выходить, поезжай обратно. Ты приедешь домой пообедать… завтра или в следующем месяце?

– Я позвоню тебе, – ответил Риарден.

Она помахала ему рукой в перчатке и скрылась в огнях вокзала. Когда такси тронулось с места, он назвал водителю адрес Дагни.

Когда Риарден вошел, в квартире было темно, но дверь в спальню оказалась полуоткрытой, и он услышал, как она сказала:

– Привет, Хэнк.

Он вошел, спросив:

– Ты спала?

– Нет.

Он включил свет. Дагни лежала в постели, головой на высокой подушке, волосы плавно спускались на плечи, словно она долго не двигалась, лицо казалось совершенно спокойным. В своей бледно-голубой ночной сорочке с глухим воротом, закрывавшим горло, она на первый взгляд напоминала школьницу. Но на груди сорочку украшала прихотливая вышивка, смотревшаяся по-взрослому роскошно и очень женственно.

Он присел на край кровати, и она улыбнулась, заметив, что строгая официальность его костюма придавала особую интимность его движениям. Он улыбнулся в ответ. Он пришел, готовый отказаться от прощения, полученного от нее на приеме, как человек отказывается от слишком благородного предложения противника. Вместо этого он неожиданно потянулся и нежным, бережным жестом провел рукой по ее лбу, откинув волосы, почувствовав внезапно, как она по-детски миниатюрна. Соперница, постоянно бросавшая ему вызов, но нуждавшаяся в его защите.

– Тебе и так нелегко, – произнес он, – а я все усложняю…

– Нет, Хэнк, ты не прав, и сам это знаешь.

– Я знаю только, что ты достаточно сильна и не дашь причинить себе боль, но я не должен злоупотреблять этим. А я злоупотребляю, у меня просто нет другого выхода, мне нечего предложить тебе взамен. Я могу только признать это и не имею права просить о прощении.

– Мне нечего тебе прощать.

– Я не имел права приводить ее туда.

– Это не причинило мне боли. Только…

– Что?

– …только было тяжело видеть, как ты страдаешь.

– Не думаю, будто страдание может служить хоть каким-то искуплением, но что бы я ни чувствовал, я страдал недостаточно. Есть вещи, которые я ненавижу, но больше всего – говорить о своих страданиях, они касаются только меня. Но раз ты это уже знаешь, признаюсь, было чертовски трудно. Но я хотел бы, чтобы мне было еще хуже. Я не собираюсь от этого бежать.