Текст книги "Атлант расправил плечи. Трилогия."

Автор книги: Айн Рэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 100 страниц) [доступный отрывок для чтения: 41 страниц]

– Вы думаете, мы блефуем? – взорвался доктор Феррис, в его голосе вдруг зазвучало нечто от животных, которых он так долго изучал: казалось, он угрожающе оскалил клыки.

– Не знаю, – ответил Риарден. – Мне все равно.

– Вы собираетесь вести себя непрактично?

– Обозначение действия словом «непрактичное», доктор Феррис, зависит от того, что именно человек намерен совершить.

– Не вы ли всегда ставили эгоизм превыше всего?

– Именно так я и поступаю сейчас.

– Если вы думаете, что мы позволим вам отделаться…

– Будьте любезны покинуть помещение.

– Кого вы хотите одурачить?! – голос доктора Ферриса перешел в крик. – Время промышленных баронов прошло! У вас есть то, что нужно нам, а у нас есть кое-что на вас, и вы будете действовать по-нашему, иначе…

Риарден нажал на кнопку, и в кабинет вошла мисс Айвз.

– Доктор Феррис запутался и забыл дорогу, мисс Айвз, – сообщил Риарден. – Не будете ли вы так любезны проводить его? – он повернулся к Феррису. – Мисс Айвз – женщина, она весит примерно

сто фунтов и не обладает никакой специальной подготовкой, кроме великолепного интеллекта. Ей никогда не дорасти до вышибалы из салуна, но для такого непрактичного места, как завод, она годится.

Мисс Айвз смотрела на Ферриса с видом тупицы, не способной ни на что, кроме записывания под диктовку заявок на поставку. С ледяной невозмутимостью она отворила дверь и, дисциплинированно дождавшись, когда Феррис пересечет комнату, вышла первой. Феррис последовал за ней.

Она вернулась спустя несколько минут, ликующе улыбаясь.

– Мистер Риарден, – спросила она, смеясь над своим страхом перед шефом, над нависшей над ними опасностью, надо всем, кроме одержанного триумфа, – что это с вами?

Риарден сидел в позе, которой никогда прежде себе не позволял, считая ее вульгарнейшим символом бизнесмена: откинувшись в кресле, задрав ноги на стол, и секретарше казалось, что поза эта выражает странное благородство, словно сидит не скучный руководитель, а юный крестоносец.

– Кажется, я открыл новый континент, Гвен, – заявил он весело. – Тот континент, который должны были открыть вместе с Америкой, но не сумели.

* * *

– Я должен поговорить с тобой об этом, – сказал Эдди Уиллерс, глядя через стол на рабочего. – Не знаю, почему мне это помогает, но это так, просто хочу, чтобы ты меня выслушал.

В этот поздний час огни в подземном кафетерии горели вполнакала, но Эдди Уиллерс видел полные внимания глаза смотревшего на него рабочего.

– У меня такое чувство, что нет больше ни людей, ни человеческого языка. Мне кажется, начни я кричать посреди улицы, никто меня не услышит… Нет, не совсем так: как будто кто-то кричит посреди улицы, а люди проходят мимо, и ни один звук не достигает их ушей. И это кричит не Хэнк Риарден, Кен Данаггер или я, а словно мы все втроем… Разве ты не понимаешь, что кто-то должен их защитить, а никто не хочет? Риардену и Данаггеру сегодня утром предъявлено обвинение в незаконной купле-продаже металла. В следующем месяце они сядут в тюрьму. Я был в Филадельфии, в зале суда, когда зачитывали обвинительный акт. Риарден выглядел очень спокойным, мне показалось, что он улыбался. Данаггер вообще не произнес ни слова, просто стоял, как будто в помещении никого нет… Газетчики говорят, что их обоих должны посадить… Нет… нет, я не дрожу, я в порядке, я через минуту буду в порядке… Вот почему я не сказал ей ни слова, я боялся, что сорвусь, а я не хотел расстроить ее еще больше, потому что знаю, каково ей… О да, она говорила со мной об этом, и она не дрожала, но так еще хуже – знаешь, когда человек цепенеет, как будто вообще ничего не чувствует… Послушай, я никогда не говорил тебе, что очень ценю тебя? Я очень благодарен тебе за то, как ты смотришь сейчас, как слушаешь… Понимаешь… Что она сказала? Странно, она боится не за Хэнка Риардена, а за Кена Данаггера. Она сказала, что у Риардена хватит сил пережить это. Она… она уверена, что Кен Данаггер – следующий, кто уйдет. Уйдет, как Эллис Уайэтт и все прочие. Бросит все и исчезнет… Почему?

Она думает, что дело в стрессе, экономическом и личном. Когда вся тяжесть происходящего ложится на плечи одного человека, он исчезает, как подломившаяся опора. Год назад самым страшным для страны было потерять Эллиса Уайэтта. Он и пропал.

С тех пор, сказала она, центр тяжести смещался, как у тонущего грузового судна, смещался из одной отрасли промышленности в другую, от одного человека к другому. Когда мы лишались первого, второй становился еще более необходимым, и именно его-то мы и теряли следующим. Что сейчас может быть ужаснее того, что угольные запасы попадут в лапы таких людей, как Бойль или Ларкин?

В угольной промышленности не осталось никого, кроме Кена Данаггера. Вот она и говорит, что он будто меченый, словно пойманный в перекрестье прожекторов, ждет, когда его прикончат… Над чем ты смеешься? Знаю, звучит нелепо, но я верю, что это правда… Она? Да, она, точно, умная женщина!.. Тут еще одно, она сказала, человек достигает определенного состояния, когда уже нет ни гнева, ни отчаяния, и происходит это перед тем, как его приканчивают.

Она не может сказать, что это, но задолго до пожара Эллис Уайэтт достиг такого состояния, и с ним что-то должно было случиться. Когда она увидела сегодня в суде Кена Данаггера, то сказала, что он готов к приходу разрушителя… Да, она употребила именно эти слова: он готов к приходу разрушителя. Понимаешь, она не думает, что это произойдет случайно. Она считает, что за этим стоит система, намерение, человек. Разрушитель бродит по стране, одну за другой вышибая несущие опоры, чтобы вся структура рухнула на наши головы. Какое-то жестокое существо, движимое непонятной нам целью… Она говорит, что не отдаст ему Кена Данаггера. Повторяет, что должна остановить Данаггера, что решила поговорить с ним, упрашивать, умолять пережить все потери, защитить от разрушителя, прежде чем тот придет. Она ужасно тревожится и хочет первой увидеться с Данаггером. Он всем отказывает во встречах. Улетел в Питтсбург, на свои шахты. Но она дозвонилась до него сегодня вечером и назначила встречу на завтрашний день… Да, завтра она летит в Питтсбург. Да, она боится за Данаггера, ужасно боится… Нет. Она ничего не знает про разрушителя. У нее нет ключа к разгадке его личности, нет доказательств его существования, если не считать тех разрушений, что он оставляет за собой. Но она уверена, что он есть… Нет, она не знает его целей. Говорит, что его ничто не может оправдать. Бывают минуты, когда она чувствует, что хочет найти его больше всего на свете, даже больше, чем создателя мотора. Говорит, если найдет разрушителя, то застрелит его; что жизнь бы отдала, лишь бы уничтожить его собственной рукой… потому что он – самое ужасное создание из всех живших на земле, человек, который высасывает из мира разум.

…Наверное, иногда это слишком тяжело, даже для нее. Не думаю, что она позволяет себе думать о том, как она устала. Однажды утром я пришел на работу очень рано и увидел, что она спит на диване в кабинете, а лампа на столе еще горит. Она пробыла там всю ночь. Я стоял и смотрел на нее. Я бы не стал будить ее, даже если бы вся чертова железная дорога провалилась… Когда она заснула? Она напоминала маленькую девочку. Как будто верила, что проснется в мире, где ее никто не обидит, где ей нечего будет скрывать и нечего бояться. Ужасно, такое невинное и чистое лицо, а тело беспомощное, словно она упала в обморок. Она выглядела… а почему ты спрашиваешь, как она выглядела, когда спала?.. Да, ты права, почему я сам об этом говорю? Я не должен. Не знаю, что заставило меня так подумать… Не обращай на меня внимания. Завтра я буду в полном порядке. Меня в этом зале суда будто контузило. Я все время думаю: если людей вроде Риардена и Данаггера сажают в тюрьму, то что это за мир, в котором мы живем и ради чего работаем? Осталась ли на земле справедливость? Я, дурак, сказал это одному репортеру, когда выходил из зала суда, а он засмеялся и говорит: «Кто такой Джон Голт?» Скажи, что с ними стало? Остался ли хоть один честный человек на свете? Защитит ли их хоть кто-нибудь? Ты слушаешь меня? Защитит ли их хоть кто-нибудь?

* * *

– Мисс Таггерт, мистер Данаггер освободится через минуту. У него посетитель. Извините, пожалуйста, – любезно произнесла секретарша.

Все два часа, что она летела до Питтсбурга, Дагни решительно не могла объяснить или отбросить терзавшую ее тревогу. Глупо было считать минуты, но Дагни сгорала от нетерпения: поскорее прилететь. Тревога исчезла, когда она вошла в приемную Кена Данаггера: она здесь, и ничто не сможет ей помешать. Она почувствовала огромное облегчение и уверенность в себе.

Слова секретарши разрушили хрупкое чувство покоя. «Ты становишься трусихой», – подумала Дагни, почувствовав толчок беспричинного страха, во много раз превосходившего значение услышанного.

– Извините меня, мисс Таггерт, – снова донесся до нее уважительный, рассудительный голос секретарши; Дагни обнаружила, что стоит на месте, не отвечая. – Мистер Данаггер встретится с вами через минуту. Не хотите ли присесть? – в голосе слышалась тревожная озабоченность, ведь самой Дагни Таггерт приходится ждать.

Дагни улыбнулась.

– Все в порядке.

Она села в деревянное кресло лицом к секретарше.

Потянулась за сигаретой и остановилась, подумав, успеет ли докурить ее, с надеждой подумала, что не успеет, но все же закурила.

Штаб-квартира компании « Данаггер Коул»располагалась в старомодном панельном здании. Где-то на холмах, что тянулись за окном, раскинулись карьеры, на которых и сам Кен Данаггер некогда работал шахтером. Он никогда не переносил свой офис далеко от угольных разрезов.

В отдалении виднелись входы в шахты, вырубленные в склонах холма, небольшие металлические фермы, ведущие в необъятное подземное королевство. Они казались ненадежными, потерявшимися в оранжево-красной породе… Под ярким голубым небом залитый октябрьским солнцем буйный пожар осенней листвы походил на море огня; казалось, его накатывающие волны готовы поглотить непрочные конструкции шахт. Передернув плечами, Дагни отвела взгляд: ей припомнились багряные листья, устилавшие холмы Висконсина по дороге к Старнсвиллю.

От сигареты остался только окурок. Дагни закурила вторую.

Посмотрев на настенные часы, она заметила, что секретарша смотрит на циферблат одновременно с ней. Встреча была назначена на три часа, стрелки показывали двенадцать минут четвертого.

– Пожалуйста, извините, мисс Таггерт, – повторила секретарша. – Мистер Данаггер вот-вот освободится, мистер Данаггер очень пунктуален. Поверьте, прежде никогда такого не случалось.

– Я знаю.

Да, она знала, что Кен Данаггер скрупулезно соблюдал свой рабочий график, словно расписание поездов, и отменял встречу, стоило посетителю позволить себе опоздать на пять минут.

Секретарша, вежливая вдова средних лет, со всеми держалась ровно, могла выдержать любую бурю, а ее безупречно белая блузка как-то не гармонировала с окружающей атмосферой, пропитанной угольной пылью. Дагни показалось странным, что закаленная, вышколенная женщина проявляла явные признаки волнения: она не вступала в разговор, неподвижно склонившись над печатными страницами, лежащими на столе. Половина сигареты Дагни превратилась в пепел, а секретарша все смотрела на одну и ту же страничку.

Она снова подняла голову, чтобы посмотреть на часы, показывавшие три часа тридцать минут.

– Я понимаю, что это непростительно, – теперь в ее голосе ясно слышалось дурное предчувствие. – Я ничем не могу этого объяснить.

– Не могли бы вы сообщить мистеру Данаггеру, что я уже здесь?

– Я не могу! – она почти кричала. Увидев растерянный взгляд Дагни, секретарша решилась пояснить: – Мистер Данаггер позвонил мне по внутреннему телефону и приказал не входить к нему ни при каких обстоятельствах.

– Когда это произошло?

После секундной паузы прошелестел ответ:

– Два часа назад.

Дагни смотрела на закрытую дверь кабинета Данаггера. Она слышала доносившийся оттуда голос, но такой слабый, что не могла бы сказать, один человек говорит или беседуют двое. Нельзя было разобрать ни слов, ни сопутствующих им эмоций – лишь приглушенные звуки, казавшиеся нормальными и не напоминавшие разговор на повышенных тонах.

– Давно ли мистер Данаггер… занят? – уточнила Дагни.

– С часу дня, – мрачно сообщила секретарша, добавив извиняющимся тоном: – Посетитель пришел без предварительной договоренности, иначе мистер Данаггер никогда не допустил бы нарушение графика.

Дверь не заперта, думала Дагни, чувствуя непреодолимое желание распахнуть ее и войти. Всего несколько деревянных досок с медной ручкой, достаточно будет слегка толкнуть дверь рукой… но она отвела взгляд, понимая, что правила этикета и право Данаггера на конфиденциальность – барьер понадежнее любого замка.

Глядя на окурки своих сигарет в пепельнице, она задумалась, почему их вид рождает у нее дурное предчувствие. Потом поняла, что думает о Хью Экстоне: она написала ему в его ресторан в Вайоминге, прося рассказать, откуда у него сигарета с изображением доллара. Ее письмо вернулось с пометкой почтового отделения, извещающей о том, что получатель выбыл, не оставив нового адреса.

Она сердито убеждала себя, что это событие никак не связано с сегодняшним, и нужно держать нервы под контролем. Но ее рука непроизвольно рванулась, чтобы нажать рычажок на пепельнице, и окурки исчезли внутри контейнера.

Подняв глаза, Дагни встретилась взглядом с секретаршей.

– Извините, мисс Таггерт. Я не знаю, что делать, – в голосе звучала откровенная, отчаянная мольба. – Я не имею права его прерывать.

Дагни произнесла медленно, требовательным тоном, нарушая принятый этикет:

– Кто сейчас у мистера Данаггера?

– Не знаю, мисс Таггерт. Раньше я не видела этого господина, – заметив, как внезапно застыл взгляд Дагни, она добавила: – Я думаю, это друг детства мистера Данаггера.

– Ох! – у Дагни отлегло от сердца.

– Он пришел без предупреждения и попросил о встрече с мистером Данаггером, сказав, что эту встречу мистер Данаггер назначил ему сорок лет назад.

– Сколько лет мистеру Данаггеру?

– Пятьдесят два, – ответила секретарша и сообщила: – Мистер Данаггер начал работать в возрасте двенадцати лет.

После непродолжительной паузы она добавила:

– Странно то, что посетителю не дашь даже сорока. Ему, наверное, слегка за тридцать.

– Он назвал свое имя?

– Нет.

– Как он выглядит?

Секретарша улыбнулась, неожиданно оживившись, словно собиралась высказать восторженный комплимент, но улыбка мгновенно пропала.

– Не знаю, – неловко ответила она. – Его трудно описать. Лицо такое странное.

Они долго молчали, и стрелки часов показывали уже три часа пятьдесят минут, когда на столе у секретарши зазвонил прямой телефон из кабинета Данаггера, давая разрешение войти.

Обе вскочили, и, облегченно улыбаясь, секретарша бросилась вперед.

Когда она входила в кабинет, Дагни увидела, как за уходящим посетителем закрывается дверь запасного выхода: он опередил ее. Только хлопнула створка и чуть задребезжала стеклянная панель.

На лице Кена Данаггера словно осталось отражение ушедшего человека. Оно сильно отличалось от лица Кена в зале суда и от того, которое Дагни знала много лет – воплощения неизменной непреклонности. О его новом, волшебно изменившемся лице мог бы мечтать двадцатилетний юноша: с него словно стерлись все отпечатки напряженности, так что морщинистые щеки, складки на лбу, седеющие волосы, будто преобразовались по новой схеме, сложились в выражение надежды, открытости и невинной безмятежности: выражение освобождения.

Даннагер не поднялся при ее появлении; он производил впечатление человека, только что вернувшегося к реальности и забывшего об окружающей рутине, но улыбнулся ей с такой чистой доброжелательностью, что Дагни невольно улыбнулась в ответ. Она поймала себя на мысли, что именно так должны приветствовать друг друга люди, и освободилась от всех тревог, внезапно уверившись, что все хорошо и бояться больше нечего.

– Как поживаете, мисс Таггерт, – произнес Данаггер. – Простите меня, я, кажется, заставил вас ждать. Прошу вас, садитесь, – и он указал на стул напротив своего письменного стола.

– Нестрашно, что пришлось подождать, – ответила она. – Я благодарю вас за согласие встретиться со мной. Мне непременно нужно с вами поговорить об очень срочном и важном деле.

Он подался вперед с внимательным и сосредоточенным видом, как делал всегда, услышав о чем-то серьезном, связанном с бизнесом, но она говорила не с тем человеком, которого так хорошо знала, – перед ней сидел незнакомец, и она умолкла, почувствовав неуверенность в аргументах, которыми хотела воспользоваться.

Он молча смотрел на нее, потом произнес:

– Мисс Таггерт, сегодня такой чудесный день, возможно, последний в этом году. Мне всегда хотелось совершить одну поездку, но не хватало на это времени. Давайте вместе отправимся в Нью-Йорк, на экскурсию на одном из прогулочных катеров вокруг острова Манхэттен. Посмотрим в последний раз на величайший город мира.

Она не двигалась, уставившись в одну точку, изо всех сил пытаясь остановить закружившийся вокруг нее кабинет. И это говорит Кен Данаггер, никогда не имевший близкого друга, никогда не женившийся, никогда не посещавший ни театр, ни кино, никогда не позволявший ни одному человеку дерзнуть отнять у него время на вопрос, не касающийся бизнеса.

– Мистер Данаггер, я пришла сюда поговорить с вами о жизненно важном деле, касающемся будущего вашего и моего бизнеса. Я пришла поговорить о предъявленном вам обвинении.

– Ах об этом! Не волнуйтесь. Это не имеет значения. Я намереваюсь отойти от дел.

Ошеломленная, она не чувствовала ничего, кроме тупого любопытства: не это ли испытывает человек, услышавший смертный приговор, которого так боялся, но не верил в его возможность.

Она резко повернулась в сторону только что захлопнувшейся двери.

Тихо, губами, искривившимися от ненависти, она спросила:

– Кто это был?

Данаггер рассмеялся.

– Если вы так догадливы, то должны сообразить, что на этот вопрос я не отвечу.

– Господи, Кен Данаггер! – простонала она, окончательно поняв, что между ними уже вырос барьер безнадежности, молчания, вопросов без ответа, и только тонкая нить ненависти удержала ее от срыва. – О боже!

– Вы не правы, деточка, – ласково сказал он. – Я понимаю, что вы чувствуете, но вы не правы, – и добавил более официальным тоном, вспомнив вдруг о манерах, словно пытаясь обрести равновесие, балансируя между двумя противоположными реальностями: – Мне очень жаль, мисс Таггерт, что вы вошли так быстро.

– Я вошла слишком поздно, – простонала она. – Я пришла, чтобы помешать ему. Я знала, что это должно произойти.

– Почему?

– Я была уверена, что следующим онзаберет вас, кем бы он ни был.

– Вы знали? Забавно. Я и то не знал.

– Я хотела предостеречь вас, вооружить вас против него.

Кен улыбнулся:

– Даю вам слово, мисс Таггерт, вам не нужно мучить себя упреками из-за опоздания: вы же сами сказали, это должно было произойти.

Дагни чувствовала, как с каждой утекающей минутой он все больше отдаляется от нее и очень скоро окажется так далеко, что она уже не сможет до него дотянуться; между ними оставался последний тоненький мостик, и следовало поторопиться.

Подавшись вперед, Дагни сказала очень спокойно, вложив все чувства в давшуюся ей невероятным усилием воли невозмутимость:

– Помните, что вы думали и чувствовали три года назад? Помните, что для вас значили ваши шахты? Помните « Таггерт Трансконтинентал»или « Риарден Стил»? Ради всего этого, ответьте мне, помогите мне понять!

– Я отвечу, что смогу.

– Вы решили отойти от дел? Оставить бизнес?

– Да.

– Он для вас теперь ничего не значит?

– Он значит для меня даже больше, чем прежде.

– И все же вы отказываетесь от него?

– Да.

– Почему?

– На этот вопрос я не отвечу.

– Вы не мыслили себя без своей работы, уважали труд, презирали любые проявления несобранности, пассивности и бездеятельности, а теперь отрекаетесь от жизни, которую так любили?

– Нет. Просто я понял, наконец, как сильно ее люблю.

– Но вы хотите жить без цели, без работы?

– Что заставляет вас так думать?

– Вы решили заняться угледобычей в другом месте?

– Нет, я буду занят не угледобычей.

– Тогда чем вы займетесь?

– Пока не решил.

– Куда вы направляетесь?

– Я не отвечу.

Она взяла минутную паузу, чтобы собраться с силами и сказать себе: не давай воли чувствам, не показывай ему своих эмоций, не позволяй им затуманить и оборвать последнюю соединяющую вас нить. Потом тем же бесстрастным голосом продолжила:

– Понимаете ли вы, чтоваш уход от дел означает для Хэнка Риардена, для меня, для всех, кого вы оставите?

– Да. Сейчас я понимаю это даже лучше, чем вы.

– И это для вас ничего не значит?

– Это значит для меня больше, чем вы можете понять.

– Тогда почему вы дезертируете?

– Вы не поверите мне, поэтому я не стану объяснять, что отнюдь не дезертирую.

– Нам будет страшно трудно, и вы равнодушны к тому, что увидите, как нас порвут на части мародеры?

– Не будьте в этом так уверены.

– В чем? В вашем безразличии или в нашем уничтожении?

– И в том и в другом.

– Но вы знаете… то есть знали об этом еще сегодня утром, что это смертельная битва, и что именно мы: вы, я и Риарден, – противостоим мародерам.

– Если я скажу, что знаю это, а вы нет, то вы решите, будто я не понимаю, что говорю. Поэтому толкуйте мой ответ, как хотите.

– Вы не раскроете мне его смысл?

– Нет. Вы все поймете сами.

– Вы хотите отдать мир мародерам. Мы не хотим.

– Не будьте так уверены в том, что сказали.

Она в отчаянии замолчала. Странной казалась та простая манера, что появилась в его поведении. Он говорил совершенно естественно, и в тумане вопросов, оставшихся без ответа, и в трагической таинственности происходящего он создавал впечатление человека, для которого секретов больше не существует, и ничего недоговоренного попросту не осталось.

Но, глядя на Кена, она заметила первую трещинку в его благостной безмятежности: он явно боролся с какой-то своей мыслью и, поколебавшись, с усилием сказал:

– Кстати о Хэнке Риардене… Не могли бы вы оказать мне услугу?

– Разумеется.

– Скажите ему, что я… Понимаете, я никогда не заботился о людях, а он всегда был человеком, которого я уважал, но до сегодняшнего дня я не понимал, что мое чувство к нему… что он – единственный человек, который был мне дорог… Просто скажите ему об этом и о том, что я хотел бы… нет, это все… Возможно, он будет проклинать меня за уход… а может быть, и нет.

– Я скажу ему.

Услышав притупленный, скрытый отзвук боли в его голосе, Дагни почувствовала такую близость к Кену, что ей показался невозможным его поступок, и она предприняла последнюю попытку:

– Мистер Данаггер, если бы я попросила вас на коленях, если бы могла найти самые главные слова, которых сейчас не нахожу, могло бы… есть ли шанс остановить вас?

– Нет.

Спустя секунду, она спросила бесцветным голосом:

– Когда вы уходите?

– Сегодня вечером.

– Как вы поступите с… – она указала на холмы за окном, – …с « Данаггер Коул»? Кому оставите?

– Не знаю, все равно. Никому или любому. Тому, кто захочет ее взять.

– Вы не собираетесь распорядиться компанией или назначить преемника?

– Нет. Ради чего?

– Чтобы отдать ее в хорошие руки. Не назовете ли имя вашего наследника по собственному выбору?

– Нет у меня выбора. Да и разницы никакой нет. Хотите, я отдам все вам? – он протянул руку за листком бумаги. – Если хотите, я напишу письмо и назначу вас единственной наследницей прямо сейчас.

Она потрясла головой в безотчетном приступе ужаса:

– Я не мародер!

Он крякнул и отодвинул бумагу.

– Видите, вы дали верный ответ, сами того не заметив. Не волнуйтесь о « Данаггер Коул». Не имеет никакого значения, назови я наилучшего преемника в мире или наихудшего. Не важно, кто теперь завладеет компанией, люди или сорняки, никакой разницы не будет.

– Но уйти и бросить… просто бросить… крупное промышленное предприятие, словно мы живем в век бездомных бродяг или дикарей, обитающих в джунглях!

– А разве дело обстоит иначе? – он улыбался с насмешкой и сочувствием. – Зачем оставлять завещание или любой другой документ? Я не хочу помогать мародерам делать вид, что частная собственность все еще существует. Я уступаю той системе, которую они создали. Они не нуждаются во мне, им нужен только мой уголь. Пусть возьмут его.

– Значит, вы принимаете их систему?

– Разве?

Она застонала, глядя на запасный выход.

– Что онс вами сделал?

– Он сказал мне, что я имею правоуйти.

– Я не верю, что за три часа можно отвратить человека от всей его пятидесятидвухлетней жизни!

– Если вы думаете, что он посвятил меня в некое непостижимое открытие, тогда я понимаю, как дико это выглядит в ваших глазах. Но это не так. Он просто назвал то, ради чего я жил, ради чего и в какое время живет каждый человек, если не разрушает себя.

Она поняла, что все уговоры тщетны, и больше ей нечего сказать.

Глядя на ее склоненную голову, он ласково сказал:

– Вы храбрая женщина, мисс Таггерт. Я понимаю, что вы совершаете сейчас, и чего это вам стоит. Не терзайте себя. Дайте мне уйти.

Она поднялась, хотела заговорить, но, внезапно взглянув вниз, бросилась вперед и схватила пепельницу, что стояла на краю стола.

В пепельнице лежал окурок сигареты с напечатанным знаком доллара.

– Что такое, мисс Таггерт?

– Он… он курил это?

– Кто?

– Ваш посетитель, он курил эту сигарету?

– Я не знаю… наверное… да, кажется, я видел, что он курит сигарету… погодите-ка… нет, это не мой сорт, значит, сигарета, должно быть, его.

– У вас сегодня были другие посетители?

– Нет. Но в чем дело, мисс Таггерт?

– Могу я взять это?

– Что? Сигаретный окурок? – Кен растерянно смотрел на нее.

– Да.

– Конечно, только зачем?

Она смотрела на окурок в ладони, словно на драгоценный камень.

– Не знаю… Не знаю, принесет ли он мне пользу, но он может быть ключом к… – она горько улыбнулась, – к моей личной тайне.

Дагни колебалась, покинуть ей кабинет или остаться. Она посмотрела на Кена Данаггера так, словно подарила последний взгляд тому, кто уходит туда, откуда нет возврата.

Поняв это, он улыбнулся и протянул ей руку.

– Я не прощаюсь, – сказал Кен. – Потому что в недалеком будущем мы увидимся снова.

– О, – радостно отозвалась Дагни, держа его руку в своей, – вы собираетесь вернуться?

– Нет. Вы собираетесь присоединиться ко мне.

* * *

Над заводами дышала красноватая мгла, словно литейные цеха спали, и только вздохи плавильных печей и сердцебиение конвейерных дорожек доказывали, что они бодрствуют.

Риарден стоял у окна своего кабинета, прижав ладонь к оконному стеклу. Его рука закрывала полмили заводских площадей, словно он хотел удержать их.

Он смотрел на длинную стену из вертикальных полос – коксовую батарею. С короткой вспышкой пламени узкая дверца отошла, и пласт ярко-алого раскаленного кокса гладко соскользнул, точно кусок хлеба, выскочивший из гигантского тостера. Всего мгновение он не двигался, потом угловатая трещина расколола его, и кокс осыпался в вагонетку, стоявшую под ним на рельсах.

Уголь Данаггера, подумал он. Других слов в голове не осталось.

Остальное затопило чувство одиночества, столь необъятное, что даже его собственная боль утонула в безмерной опустошенности.

Вчера Дагни поведала ему о своих тщетных попытках и передала ему послание Данаггера. Утром он услышал новости о том, что Данаггер исчез. На протяжении всей бессонной ночи, а потом в напряженной круговерти дневных забот он слышал, как в мозгу бьется ответ на послание, ответ, который он никогда не имел возможности произнести вслух.

Единственный человек, который мне дорог. Так сказал Кен Данаггер, который не употреблял более нежных обращений, чем «Послушайте, Риарден».

Он думал: почему мы допустили это? Почему мы оба обрекли себя на роль изгнанников среди невыносимо скучных чужаков, заставивших нас утратить всякое желание отдыхать, дружить, слышать человеческие голоса? Смогу ли я теперь хотя бы час выслушивать моего брата Филиппа, зная, что утратил возможность общения с Кеном Данаггером? Кто заставил нас принять как должное, как единственную награду за труд, унылую пытку изображать любовь к тем, кто не вызывает у нас ничего, кроме презрения?

Мы, способные плавить камни и металл, почему мы никогда не ищем в людях того, чего нам так не хватает?..

Он попытался выбросить эти мысли из головы, понимая, что теперь они бесполезны. Но слова остались и звучали, словно он обращался к умершему: «Нет, я не проклинаю тебя за то, что ты ушел, если все вопросы и боль ты унес с собой. Почему ты не дал мне шанса сказать тебе… что? Что я одобряю твой поступок?.. Нет, я не проклинаю тебя, но и не последую за тобой».

Закрыв глаза, он попытался испытать воображаемое облегчение, словно тоже решил бросить все и уйти. Вместе с шоком потери он чувствовал едва заметную зависть. Почему они не пришли и за мной, кем бы они ни были, и не назвали ту неоспоримую причину, которая заставила бы меня уйти? Но уже в следующий момент он содрогнулся от гнева, поняв, что убил бы человека прежде, чем услышал от него слова тайны, способной оторвать его от родного завода.

Время было позднее, все работники уже разошлись, но ему претили дорога домой и пустота предстоящего вечера. Казалось, под покровом темноты, за пределами сияния плавильных печей его подстерегает враг, стерший с лица земли Кена Данаггера. Пусть Риарден уже не столь неуязвим, как раньше, но какой бы ни была и откуда бы ни исходила неизвестная угроза, здесь он по-прежнему чувствовал себя в безопасности, в круге спасительного огня, отгоняющего зло.

Он любовался мерцающими белыми отблесками на темных окнах отдаленного здания, напоминавшими игру солнечного света на воде. В стекле отражалась неоновая надпись, пылавшая на крыше над его головой: « Риарден Стил». Сталь Риардена… Его сталь… Вспомнилось, как однажды ему захотелось зажечь надпись над своим прошлым: Жизнь Риардена. Для чего? Чьи глаза должны были прочитать эту надпись?

В горьком отчаянии он впервые подумал, что источником той гордой радости, которую он раньше чувствовал, было его уважение к людям, восхищение их ценностью и здравомыслием. Теперь эта радость ушла. Остались всего двое, подумал он, для кого он хотел бы зажечь свою надпись.

Отвернувшись от окна, он взял пальто, пытаясь размеренными движениями вернуть себе четкость действий. Запахнул полы, туго подпоясался и быстро вышел из своего кабинета, гася свет короткими, точными взмахами руки.

Он распахнул дверь и застыл на месте. В углу полутемной приемной горела одинокая лампочка. У стола в позе терпеливого ожидания сидел Франсиско д’Анкония.