Текст книги "Атлант расправил плечи. Трилогия."

Автор книги: Айн Рэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 100 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

– Я не уверена, что понимаю вас.

– О, а я уверена, что вы не хотите, чтобы я говорила менее двусмысленно.

– Напротив, хочу.

Лилиан раздраженно пожала плечами. Среди своих подруг ее давно бы поняли, но этот противник для нее был непривычен и нов: женщина, не желавшая, чтобы ей причиняли боль. Она не хотела выражаться яснее, но вдруг увидела смотревшего на нее Риардена.

Лилиан улыбнулась и проговорила:

– Так вот, касательно вашей невестки, мисс Таггерт. Какие шансы у нее были в нашем мире? По вашим стандартам, никаких. Она не смогла бы сделать успешной карьеры в бизнесе, она не обладает вашим выдающимся умом. Кроме того, мужчины бы ей этого не позволили. Они сочли бы ее слишком привлекательной для этого. Поэтому она воспользовалась тем, что мужчины имеют свои стандарты, к сожалению, не столь высокие, как ваши. Она обратилась к талантам, которые вы, я уверена, презираете. Вы никогда не утруждали себя тем, чтобы соревноваться с другими женщинами на единственной арене наших амбиций – достижении власти над мужчинами.

– Если вы называете этовластью, миссис Риарден, то я так не считаю, – ответила Дагни.

Она повернулась, чтобы уйти. Но ее остановил голос Лилиан:

– Мне хотелось бы убедиться, мисс Таггерт, в вашей самодостаточности и полном отсутствии человеческих слабостей. Возможно даже, вы никогда не испытывали желания льстить или оскорблять. Но я вижу, вы ожидали, что мы с Генри придем сегодня вместе.

– Не могу сказать, что ожидала, я не читала список приглашенных.

– Тогда зачем вы надели этот браслет?

Дагни демонстративно смотрела прямо в глаза Лилиан.

– Я всегда его ношу.

– Вам не кажется, что шутка зашла слишком далеко?

– Я не шучу, миссис Риарден.

– Тогда вы поймете меня, если я попрошу вас отдать мне браслет.

– Я понимаю. Но не отдам его.

Лилиан помолчала, чтобы они обе поняли значение этой паузы. И впервые за вечер посмотрела на Дагни без улыбки.

– И что, мисс Таггерт, по-вашему, я могу о вас подумать?

– Думайте, что хотите.

– Что вами движет?

– Вы знали мои мотивы, когда дали мне этот браслет.

Лилиан посмотрела на Риардена. Его лицо ничего не выражало, ни малейшего намека на помощь или на призыв к молчанию – ничего, кроме строгости и скуки, отчего ей показалось, что она оказалась в центре всеобщего внимания.

Улыбка снова появилась на ее лице, как защитное забрало, покровительственная улыбка, направленная на то, чтобы вернуть их разговор в русло светской беседы.

– Я уверена, мисс Таггерт, вы понимаете, насколько это неприлично.

– Нет.

– Но я уверена, что вы опасно рискуете.

– Нет.

– Вы не допускаете мысли, что вас могут… неправильно понять?

– Нет.

Улыбаясь, Лилиан с упреком покачала головой.

– Мисс Таггерт, не думаете ли вы, что сейчас – тот самый случай, когда нельзя полагаться на пустую надежду, но необходимо считаться с реальностью?

Дагни не улыбнулась в ответ.

– Я никогда не понимала значения подобных сентенций.

– Я хочу сказать, что вы заняли позицию идеалистки, но, к сожалению, большинство людей не разделяют ваших высоколобых стремлений, они неверно и самым мерзким образом истолкуют ваш поступок.

– Значит, вся ответственность ляжет на них, а не на меня.

– Меня восхищает ваша… нет, я не скажу «невинность», лучше сказать «чистота». Я уверена, вы об этом не думали, но жизнь не столь пряма и логична, как… как железнодорожные пути. Это прискорбно, но, возможно, ваши высокие устремления заставят людей подозревать вещи… которые, я опять же уверена, вы назовете низкими и скандальными.

Дагни не отводила взгляда.

– Нет.

– Но вы не можете игнорировать такую возможность.

– Могу, – Дагни повернулась, чтобы уйти.

– Но почему же вы избегаете обсуждения, если вам нечего скрывать? – Дагни остановилась. – А если вы безупречны и ваша смелость позволяет вам рисковать своей репутацией, не можете же вы отрицать опасность, грозящую мистеру Риардену?

Дагни медленно переспросила:

– Какая опасность угрожает мистеру Риардену?

– Уверена, что вы меня понимаете.

– Не понимаю.

– Но я уверена, что мне нет нужды выражаться яснее.

– Есть, если вы хотите продолжить дискуссию.

Глаза Лилиан искали в лице Риардена знака, который помог бы ей решить, продолжить разговор или прекратить. Он не стал ей помогать.

– Мисс Таггерт, – произнесла она. – С философской точки зрения я вам не ровня. Я нормальная жена. Прошу, отдайте мне этот браслет, если не хотите, чтобы я подумала, о чем должна подумать. Вы не захотите, чтобы я произнесла это вслух.

– Миссис Риарден, вы избрали это место и эту манеру, чтобы предположить, что я сплю с вашим мужем?

– Разумеется, нет! – крик, полный паники, вырвался рефлекторно, как отдергивается рука карманного воришки, пойманного на месте преступления. С сердитым, нервным смешком, саркастическим тоном, выдававшим признание в ее истинном мнении, Лилиан сказала:

– Такое я и представить себе не могла.

– Тогда будь любезна извиниться перед мисс Таггерт, – наконец-то подал голос Риарден.

Дагни перевела дух.

Они обе смотрели на Риардена. Лилиан ничего не видела, Дагни прочла в его взгляде страдание.

– Это не обязательно, Хэнк, – проговорила она.

– Обязательно – для меня, – холодно ответил он, не глядя на нее. Он смотрел на Лилиан, приказывая, и она не могла не подчиниться.

Лилиан изумленно взглянула на мужа, но без гнева, как человек, встретивший неожиданное затруднение.

– Конечно, – ее голос снова звучал ровно и доверительно. – Прошу принять мои извинения, мисс Таггерт, если я позволила себе вообразить существование отношений, которые я считаю невозможными для вас и, зная о его пристрастиях, для моего мужа.

Она равнодушно отвернулась и пошла прочь, оставив их вдвоем, словно нарочно представив доказательство своей правоты.

Дагни застыла, прикрыв глаза, она вспоминала тот вечер, когда Лилиан отдала ей браслет. Тогда он принял сторону жены, сегодня взял ее сторону. Она единственная из всех троих понимала, что это означает.

– Чего бы плохого ты мне ни наговорила, ты права.

Услышав его голос, Дагни открыла глаза. Он холодно смотрел на нее с жестким выражением лица, не пытаясь ни намеком на терзающую его боль, ни извинением выпросить у нее надежду на прощение.

– Любимый, не терзай так себя, – сказала она. – Я знала, что ты женат. Я никогда не пыталась убежать от этого факта. И не он меня сегодня ранил.

Ее первое слово стало самым сильным испытанием в его жизни: она никогда прежде его так не называла. В голосе Дагни никогда еще не звучала такая нежность. Она никогда не заговаривала о его браке во время их уединенных встреч. Сегодня она говорила о нем просто и без усилий.

Она увидела на его лице гнев – Риарден сопротивлялся жалости, а значит, в помощи не нуждался. Потом гнев сменился пониманием того, что Дагни так же хорошо изучила его лицо, как он – ее. Риарден закрыл глаза, наклонил голову и произнес:

– Благодарю тебя.

Она улыбнулась и пошла прочь.

* * *

Держа в руке пустой бокал из-под шампанского, Джеймс Таггерт отметил поспешность, с которой Бальф Юбэнк подозвал пробегавшего мимо официанта, словно тот допустил непростительную оплошность. Потом Юбэнк закончил свою фразу:

– …но вы, мистер Таггерт, знаете, что человека, живущего на более высоком уровне, не понимают и не одобряют. Стараться получить поддержку для литературы в мире, которым правят бизнесмены, – безнадежная попытка. Они всего лишь вульгарные представители среднего класса, либо хищные дикари вроде Риардена.

– Джим, – Бертрам Скаддер хлопнул его по плечу, – лучший комплимент, который я могу тебе сделать, это то, что ты – не настоящий бизнесмен!

– Ты – человек культуры, Джим, – заявил доктор Притчетт. – Ты не бывший шахтер, как этот Риарден. Мне не нужно объяснять тебе крайнюю необходимость поддержки Вашингтоном высшего образования.

– Вам действительно понравилась моя последняя повесть, мистер Таггерт? – не отставал Бальф Юбэнк. – Действительно понравилась?

Оррен Бойль посмотрел на них, идя мимо, но не остановился. Одного взгляда хватило, чтобы разобраться в их намерениях. «Все честно, – подумал он, – каждый должен что-то продавать». Он знал, но не захотел назвать то, что продавалось у него на глазах.

– Мы находимся на пороге нового века, – провозгласил Джеймс Таггерт поверх восполненного бокала с шампанским. – Мы сломим жестокую тиранию экономической власти. Мы освободим людей от диктата доллара. Мы освободим наши духовные устремления от материальных ценностей и их собственников. Мы освободим нашу культуру от удавки искателей прибыли. Мы построим общество, нацеленное на высшие идеалы, и мы заменим аристократию денег на…

– …аристократию блата, – закончил кто-то, стоящий сзади.

Все повернулись на голос. На них смотрел Франсиско д’Анкония.

На его загорелом лице сияли глаза цвета неба в тот день, когда он получил свой загар.

Его улыбка напоминала о летнем утре. Естественность, с которой он носил свой костюм, превращала гостей в маскарадную массовку, вырядившуюся в одежду с чужого плеча.

– Что случилось? – спросил он, нарушив гробовое молчание. – Я сказал что-то такое, о чем никто из вас не знает?

– Как ты сюда попал? – были первые слова, пришедшие Джиму в голову.

– На самолете до Нью-Йорка, оттуда на такси, потом на лифте от моего номера на пятьдесят три этажа выше твоего.

– Я не об этом… я имел в виду…

– Не пугайся ты так, Джеймс. Я приземлился в Нью-Йорке и узнал, что здесь вечеринка, так разве мог я ее пропустить? Ты всегда говорил, что я – гуляка.

Вся группа молча таращилась на них.

– Я, разумеется, счастлив тебя видеть, – осторожно сказал Таггерт, добавив воинственным тоном, чтобы уравновесить прежние слова:

– Но если ты думаешь, что ты…

Франсиско не принял вызов, он позволил словам Таггерта раствориться в воздухе и вежливо переспросил:

– Если я – что?

– Ты прекрасно понимаешь меня.

– Да. Понимаю. Сказать, что я думаю?

– Вряд ли это подходящий момент, чтобы…

– Я думаю, что ты должен представить меня своей невесте, Джеймс. Твои манеры никогда не держались на тебе достаточно прочно, чуть что – и слетели, а бывают минуты, когда они нужны больше всего.

Повернувшись, чтобы подвести его к Черрил, Таггерт уловил легкий звук: у Бертрама Скаддера вырвался сдавленный смешок. Таггерт понимал, что те, кто минуту назад пресмыкались у его ног, кто ненавидел Франсиско д’Анкония, возможно, больше, чем он сам, тем не менее наслаждаются разыгравшимся представлением. Название этому явлению фигурировало среди вещей, которые он предпочитал не называть.

Франсиско поклонился Черрил и высказал наилучшие пожелания, словно она была невестой наследника короны. Нервно наблюдая за этим, Таггерт ощутил облегчение и укол безымянного негодования, которое, если бы обрело свое имя, сказало бы ему, что он мечтал о возможности обладать не меньшим благородством, чем то, что проявлялось в манерах Франсиско.

Он боялся остаться рядом с д’Анкония и одновременно страшился позволить ему затеряться среди гостей. Он отступил на несколько осторожных шагов, но Франсиско, улыбаясь, последовал за ним.

– Не думал же ты, что я пропущу твою свадьбу, Джеймс, ведь ты – друг моего детства и главный акционер?

– Что? – ахнул Таггерт и тут же пожалел, что выдал свою панику.

Франсиско и виду не подал, что заметил это. Он игриво сказал невинным голосом:

– Конечно, я это знаю. Мне известны все подставные лица подставных лиц всех людей из перечня акционеров « Д’Анкония Коппер». Просто удивительно, сколько людей по фамилии Смит или Гомес богаты настолько, что могут владеть крупными пакетами акций богатейших корпораций мира, поэтому ты не можешь упрекать меня в том, что я полюбопытствовал, а какие знатные персоны состоят в числе моих миноритарных акционеров. Похоже, я весьма популярен среди огромного собрания публичных фигур со всего мира, даже из народных республик. Ты, наверное, и подумать не мог, что там еще остаются деньги.

– Существует немало причин, – сухо ответил Таггерт, нахмурившись, – относящихся к бизнесу, по которым порой нежелательно заниматься инвестированием в открытую.

– Одна из них – человек не хочет, чтобы люди знали о его богатстве. Вторая – он не хочет, чтобы они узнали, как ему это богатство досталось.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду и против чего возражаешь.

– О, я вообще не возражаю. Я поддерживаю. Огромное количество инвесторов старого образца бросили меня после шахт Сан-Себастьян. Они испугались. Но современные инвесторы верят в меня больше и действуют, как действовали всегда, – доверяют. Не могу передать, как глубоко я им признателен.

Таггерту хотелось, чтобы Франсиско говорил не так громко, и чтобы люди не собирались вокруг них.

– Ты действовал крайне осмотрительно, – сказал он осторожным тоном делового комплимента.

– Да, не правда ли? Замечательно, как выросли акции « Д’Анкония Коппер»за последний год. Но я не думаю, что должен обольщаться на сей счет, не так уж много конкурентов осталось в мире, людям некуда инвестировать свои деньги. Если кто-то быстро разбогател, к его услугам «Д’Анкония Коппер», старейшая в мире компания, самая безопасная за последние сотни лет. Только подумай, что ей потребовалось для того, чтобы выжить в эти долгие, трудные годы. Поэтому, если люди решат, что ее не сломаешь, что это лучшее место для их, хм… скрытыхденег, что нужен САМЫЙ НЕОБЫЧНЫЙ ТИП ЧЕЛОВЕКА для того, чтобы разрушить « Д’Анкония Коппер», то ты окажешься прав.

– Я слышал, что ты начал серьезно относиться к своим обязательствам и наконец вплотную занялся бизнесом. Говорят, работаешь, не покладая рук.

– Разве кто-нибудь это заметил? Ведь только старомодные инвесторы привыкли следить, что поделывает президент компании. Современные инвесторы не считают необходимым вникать в курс всех дел. Я сомневаюсь, что они вообще следят за моими операциями.

– Они читают телетайпы биржевых новостей, – улыбнулся Таггерт. – А там полная информация, не так ли?

– Да. Да, конечно, если изучать их достаточно долго.

– Должен сказать, я рад, что ты не слишком много посещал вечеринки за последний год. Результаты сказались на твоей работе.

– Разве? Нет, пока еще нет.

– Я полагаю, – осторожным тоном наводящего вопроса сказал Таггерт, – мне должно льстить твое решение выбрать именно эту вечеринку.

– Ну что ты, я просто не могне прийти. Я думал, ты меня ждешь.

– Э… нет, я не… то есть я хочу сказать…

– Но ты же ждал меня, Джеймс, признайся. Это крупное, официальное, престижное мероприятие, где подсчитывают число пришедших гостей, куда жертвы приходят, чтобы показать, как легко и безопасно их уничтожить, а уничтожители заключают пакты о ненападении и вечной дружбе, которые длятся целых три месяца. Не знаю точно, к какой из групп я принадлежу, но я должен был прийти, чтобы меня сосчитали, не так ли?

– Что, черт возьми, ты несешь? – гневно вскричал Таггерт, видя, как напряглись лица окружающих.

– Осторожно, Джеймс. Если ты пытаешься сделать вид, что не понимаешь меня, я могу выразиться яснее.

– Если ты думаешь, что говорить подобное прилично…

– Я думаю, что это забавно. Было время, когда люди боялись, что кто-нибудь раскроет какой-нибудь секрет, неизвестный их друзьям. Нынче они боятся, что кто-то назовет своими именами то, о чем известно всем. Думали ли когда-нибудь вы, практичные люди, что стоит кому-нибудь назвать ваш бизнес его настоящим именем, и все взорвется – вся большая, сложная система, со всеми ее законами и оружием?

– Если ты возомнил, что можешь являться на свадебное торжество, чтобы оскорблять гостей…

– Послушай Джеймс, я пришел сюда, чтобы поблагодарить тебя.

– Поблагодаритьменя?

– Конечно. Ты оказал мне большую честь – ты и твои парни в Вашингтоне и ребята в Сантьяго. Только почему-то не позаботился о том, чтобы сообщить об этом мне. Эти директивы, которые кто-то прислал несколько месяцев назад, придушили всю медную отрасль вашей страны. В результате стране пришлось импортировать гораздо бо́льшие объемы меди. А где в мире осталась медь, кроме « Д’Анкония Коппер»? Поэтому ты понимаешь, что у меня есть хороший повод поблагодарить тебя.

– Уверяю, я здесь ни причем, – торопливо заверил Таггерт. – Кроме того, основы экономической политики нашей страны не нуждаются в обсуждении и твоих намеках или…

– Я знаю, в чем они нуждаются, Джеймс. Мне известно, что дело начали парни из Сантьяго, потому что они столетиями значились в платежных ведомостях « Д’Анкония Коппер», нет, «платежные ведомости» – слишком благородное слово, вернее будет сказать, что « Д’Анкония Коппер»платила им откупные на протяжении нескольких столетий. Кажется, так это называется у вас, у гангстеров? Наши парни в Сантьяго называют это «налогами». Они получали свою долю с каждой тонны проданной меди. Поэтому их интерес состоял в том, чтобы проследить за мной и чтобы я продавал как можно больше меди. Но, когда в мире стали возникать народные республики, Америка стала единственной страной, где людям не приходится выкапывать в лесу коренья, чтобы прокормиться, это последний уцелевший рынок. Парни в Сантьяго решили монополизировать этот рынок. Не знаю, что они предложили ребятам в Вашингтоне или что и кому продали, но знаю только, что ты в этом поучаствовал, потому что ты завладел основательным количеством акций « Д’Анкония Коппер». И я уверен, что ты не расстроился в одно прекрасное утро – четыре месяца назад, на другой день после выхода директив, – когда увидел, как фантастически подскочили на бирже акции моей компании. Деньги просто прыгнули с телетайпной ленты прямо тебе в лицо.

– На каких основаниях ты делаешь столь безответственное заявление?

– Никаких. Я о них ничего не знаю. Я только видел, как подскочили акции в то утро. Это все объясняет, не правда ли? Кроме того, парни из Сантьяго на следующий же день повысили сумму откупных на медь, сказав мне, что я не должен возражать, ведь акции подорожали. Они действуют в моих же интересах, сказали они. Говорят, зачем мне об этом волноваться, ведь я стал вдвое богаче. Все верно. Я стал богаче.

– Почему ты говоришь мне все это?

– Почему ты не хочешь это признать, Джеймс? Это выходит за рамки политики, в которой ты стал таким знатоком. В наше время, когда люди живут не по праву, а по блату, они не отвергают благодарного, наоборот, пытаются завлечь в свои сети как можно больше людей. Разве ты не хочешь считать меня одним из своих должников?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Подумай, какое преимущество я получил без всяких усилий с моей стороны. Со мной не проконсультировались, меня не проинформировали, я об этом и не думал, все организовалось помимо меня, и единственное, что я должен теперь делать, – производить медь. Это большое преимущество, Джеймс, и можешь быть уверен, я тебе отплачу за него.

Не дожидаясь ответа, Франсиско резко повернулся и пошел прочь. Таггерт остался на месте, готовый все отдать, только бы прекратить этот разговор.

Подойдя к Дагни, Франсиско остановился. Не здороваясь, молча посмотрел на нее, улыбнулся – войдя в зал, он увидел ее первой.

Не поддаваясь внутренним сомнениям и предостережениям, она чувствовала к нему только радостное доверие. Не в силах объяснить себе причину, Дагни понимала, что в нем единственном есть нерушимая защищенность. Но в тот момент, когда на ее губах появилась улыбка, сказавшая ему, как она рада его видеть, он спросил:

– Не хочешь рассказать мне, какие радужные перспективы открываются перед дорогами компании « Линия Джона Голта»?

Ее губы сжались и дрогнули, когда она ответила:

– Напрасно я показала тебе, что мне по-прежнему можно причинить боль. Меня удивляет, что ты появился там, где презирают достижения.

– Да, я так сильно презирал эту железную дорогу, что не хотел замечать, как далеко она продвинулась.

Он заметил ее внимательный взгляд: мысль, рванувшуюся в пролом, открывающий новое направление. Мгновение посмотрев на нее и словно уже зная все ее шаги на новом пути, он хохотнул и добавил:

– Не хочешь спросить меня, кто такой Джон Голт?

– Зачем спрашивать и почему именно сейчас?

– Разве не помнишь, как ты бросала ему вызов – прийти и потребовать твою железную дорогу? Вот он и пришел.

Не удосужившись посмотреть ей в глаза, полыхавшие гневом, растерянностью и недоумением, он удалился.

Мышцы лица помогли Риардену понять свою реакцию на приход Франсиско: он заметил, что улыбается, лицо расслабилось, когда он смотрел на него посреди толпы.

Он впервые был доволен. Пару раз он достаточно вяло пожелал его прихода, потом заставил себя перестать о нем думать, наконец, почувствовал нерушимую уверенность в том, что он обязательно придет. И обрадовался. Он оченьхотел его увидеть. Бывали моменты, когда на него обрушивалось изнеможение – за рабочим столом, где в полутьме светились огни гаснущих горелок, во время одиноких прогулок по пустынной загородной дороге к дому или в безмолвии бессонных ночей – он вдруг ловил себя на том, что думает о единственном человеке, который однажды так четко сформулировал его самые сокровенные мысли.

Он отогнал воспоминания, убеждая себя: самое плохое – когда чувствуешь, что ты не прав, но не можешь понять, почему. Он поймал себя на том, что просматривает газету, чтобы узнать, не вернулся ли в Нью-Йорк Франсиско д’Анкония, и отбросил ее в сторону, сердито спросив себя: «А если и вернулся? Что тогда, станешь разыскивать его по ночным клубам и званым коктейлям? Что тебе, в конце концов, от него нужно?»

«Вот чего я хотел, – подумал Риарден, глядя на Франсиско среди толпы, – этого странного чувства ожидания, в котором были любопытство, радость и надежда».

Казалось, Франсиско не заметил его. Риарден ждал, борясь с желанием подойти. «Только не после того разговора, – думал он. – Зачем подходить, что я ему скажу?» И вдруг, с той же улыбкой, с легким сердцем, уверенный, что поступает правильно, он обнаружил, что идет через зал к группе людей, окружавшей Франсиско д’Анкония.

Глядя на них, он удивлялся, что их притягивает к Франсиско, почему они окружили его плотным кольцом, если их негодование явно сочилось из-под улыбок. Их лица выражали, скорее, опаску, чем страх, и в то же время гнев, но гнев провинившихся в чем-то слуг. Франсиско попал в окружение у конца мраморной балюстрады, полуприслонившись к колонне, полусидя на ступеньках. Неформальность позы в сочетании со строгим костюмом придавала ему в высшей степени элегантный вид. Лицо его старательно выражало беззаботность и сияло улыбкой человека, наслаждающегося вечеринкой, но в глазах не было и следа веселья, они, как предупреждающий сигнал, светились настороженностью и обостренным вниманием.

Незамеченный за спинами собеседников, Риарден слышал, как женщина с огромными бриллиантами в ушах и дряблым лицом спросила:

– Сеньор д’Анкония, как вы думаете, что случится с миром?

– Именно то, чего он заслуживает.

– О, как жестоко!

– Вы верите в действенность моральных норм, мадам? – серьезно спросил Франсиско. – Я верю.

Риарден слышал, как стоявший в стороне Бертрам Скаддер сказал девушке, выразившей возмущение:

– Не позволяй ему расстраивать себя. Ты же знаешь, деньги – корень всего зла в мире, а он типичный их продукт.

Риарден не подозревал, что Франсиско услышал эти слова, но увидел, как он повернулся с учтивой, но мрачной улыбкой:

– Так вы думаете, что деньги – корень зла? А вы не задумывались над тем, что является корнем денег? Деньги – инструмент обмена, который может существовать, только если есть производимые товары и люди, способные их производить. Деньги – материальное выражение того принципа, что люди могут взаимодействовать при помощи торговли и платить ценностью за ценность. Деньги – довод не попрошаек, которые со слезами клянчат ваш товар, или грабителей, которые забирают его силой. Деньги делают только те, кто производят. И это вы называете злом?

Когда вы получаете деньги в уплату за труды, вы делаете это в убеждении, что обменяете их на продукт чужого труда. Цену деньгам дают не попрошайки и грабители. Ни океан слез, ни все оружие в мире не превратят кусочки бумаги в вашем портмоне в хлеб, который вам нужен, чтобы дожить до завтра. Эти кусочки бумаги, как и золото, содержат энергию людей, производящих ценности. Ваш бумажник означает надежду на то, что где-то рядом с вами есть люди, не поступающиеся моральным принципом, который является корнем денег. И это вы называете злом?

Пытались ли вы отыскать корень производства? Посмотрите на электрогенератор и попробуйте убедить себя, что он создан лишь мышечными усилиями неразумных животных. Попытайтесь вырастить пшеничное зерно, не руководствуясь знаниями, оставленными нам людьми, впервые сумевшими этого добиться. Попытайтесь добыть пищу, не совершая ничего, кроме физического движения, и вы осознаете, что человеческий разум – корень всех ценностей и всего богатства, что существует на Земле.

Но вы утверждаете, что деньги сделаны сильными за счет слабых? О какой силе вы говорите? Это не сила оружия или мускулов. Богатство – продукт мыслительных способностей человека. Разве деньги, сделанные человеком, создавшим двигатель, сделаны за счет тех, кто его не создавал? Разве деньги интеллектуалов сделаны за счет дураков? Деньги способных – за счет невежественных? Деньги амбициозных – за счет ленивых? Деньги, прежде чем их могли бы украсть или выпросить, сделаны усилиями всех честных людей, каждым в меру его способностей. Честный человек – тот, кто знает, что не может потребить больше, чем произвел.

Производство и торговля для получения денег – вот пароль честных людей. Деньги опираются на аксиому, что каждый человек – хозяин своего разума и своих усилий. Деньги постановили, что только сознательный выбор человека, решившего продать вам свои усилия, оценивает их стоимость. Деньги разрешают вам получать товары и труд, только поэтому они имеют цену для людей. Деньги разрешают только честные сделки ради взаимной пользы, без принуждения, для приумножения, а не для оскудения. Для того чтобы осознать, что люди не тягловый скот, обреченный влачить свою ношу, ты предлагаешь им ценности, а не раны, доказывая, что связи между людьми – не обмен страданиями, а обмен товарами.

Деньги требуют, чтобы ты продавал не свою слабость на потребу человеческой глупости, а свой талант – нуждам людей. Они требуют, чтобы ты покупал не низкопробщину, которую тебе предлагают, а лучшее, что могут дать тебе деньги. А когда человек живет торговлей, руководствуясь умом, как высшим судьей, а не силой, – это лучший продукт, человек с высочайшими способностями. И уровень человеческой продуктивности – уровень его вознаграждения. В этом состоит смысл существования, чьим инструментом и символом являются деньги. И это вы называете злом?

Но деньги – всего лишь инструмент. Они дадут вам все, чего вы пожелаете, но не заменят вас как человека, идущего к цели. Они дадут вам средства для удовлетворения ваших сегодняшних желаний, но не породят новых. Деньги наказывают тех людей, которые пытаются повернуть вспять закон причинности, – тех, кто хочет заменить разум продуктами разума.

Деньги не принесут счастья человеку, который не имеет понятия, чего он хочет. Если он отрицает знание о том, чтонужно ценить, если он избегает выбора в том, что ценно, деньги не дадут ему законов определения ценности. Дурак не купит за деньги интеллект, трус – отвагу, профан – уважение. Тот, кто за деньги пытается купить мозги тех, кто находится ниже него, поставив во главу угла деньги, в итоге становится жертвой нижестоящих. Интеллектуалы избегают его, а мошенники и обманщики льнут к нему, привлеченные законом, который ему не дано понять: никому не позволено быть меньше, чем его деньги. По этой причине вы называете их злом?

Только человек, который в нем не нуждается, способен унаследовать богатство. Человеку, который сам способен заработать состояние, неважно, с чего он начнет. Если наследник достоин своих денег, они станут ему служить. Если же нет, они его разрушат. А вы кричите, что деньги развращают его. Так ли это? Или это он развращает деньги? Не завидуйте негодному наследнику, его богатство – не ваше, и вы не стали бы лучше, получив его. Не думайте, что его до́лжно распределить между вами: наплодить пятьдесят паразитов вместо одного – значит рассеять состояние. Деньги – жизненная сила, которая гибнет без своих корней. Деньги не служат разуму, который их не достоин. По этой причине вы называете их злом?

Деньги – ваше выживание. Вердикт, вынесенный вами источнику средств вашего существования, вы выносите своей жизни. Если источник прогнил, вы проклинаете собственную жизнь. Вы получили ваши деньги обманным путем? Пользуясь человеческими пороками или человеческой глупостью? Обслуживая дураков, в надежде получить больше, чем позволяют вам ваши возможности? Снижая ваши собственные стандарты? Выполняя работу, которую презираете? Если так, ваши деньги не принесут вам радости ни на грош. Тогда все те вещи, что вы покупаете, будут вам не на пользу, а в убыток; станут не достижением, а источником позора. Тогда вы закричите, что деньги – зло. Зло, потому что разрушают уважение к вам? Зло, потому что не дают вам наслаждаться своей порочностью? Не в этом ли корни вашей ненависти к деньгам?

Деньги всегда остаются результатом вашей деятельности и отказываются становиться на ваше место. Деньги – продукт добродетели. Но они не рождают в вас добродетель и не уменьшают ваших пороков. Деньги не принесут вам того, чего вы не заслуживаете – ни в материальном смысле, ни в духовном. Не в этом ли корни вашей ненависти к деньгам?

Или вы говорите, что корень зла – любовь к деньгам? Любить вещь – значит знать и любить ее суть. Любить деньги значит знать и любить тот факт, что деньги – порождение лучшей силы в вас самих и ваше разрешение на продажу ваших усилий за усилия лучших среди людей. Это тот, кто продал душу за грош, громче всех провозглашает свою ненависть к деньгам, и у него есть на это веская причина. Те, кто любит деньги, хотят ради них работать. Они знают, что способны их заслужить.

Позвольте мне дать вам ключ к пониманию характера человека: человек, проклинающий деньги, получил их нечестным путем, тот, кто уважает деньги, достоин их.

Бегите прочь от человека, который скажет вам, что деньги – зло. Эта сентенция, как колокольчик прокаженного, предупреждает нас о приближении грабителя. Пока люди на земле живут вместе и у них есть причины взаимодействовать, их единственным доводом, если они отринут деньги, станет ружейный ствол.

Но, если вы хотите делать или хранить деньги, они потребуют от вас высших добродетелей. Люди, не имеющие отваги, гордости или самоуважения, люди, не имеющего морального права на деньги и не желающие защищать их, как они защищают свою жизнь, люди, которые просят прощение за то, что они богаты, недолго останутся богатыми. Они – настоящая приманка для мародеров, толпящихся у подножия горы и пытающихся вскарабкаться на нее при первом возникновении страха у человека, который виновато просит прощения за то, что он обладает богатством. Они поспешат освободить его от сей вины, а заодно и от жизни, потому что он этого заслуживает.