Текст книги "Русская жизнь. Страхи (сентябрь 2008)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Седьмого ноября, в день бракосочетания идеи и хаоса, массы идут на историческую Красную площадь перед Кремлем. Они приходят сюда в строгом порядке из всех частей города. Они приходят с багряно-красными кумачовыми полотнищами, на которых белыми буквами выведены приветствия революции, с расшитыми знаменами из темно-красного бархата, с деревянными щитами и бумажными эмблемами. Среди марширующих колонн движутся грузовые платформы; лошадей, в них запряженных, ведут комические фигуры, которые, подобно представителям еще не забытой эпохи, одеты в настоящие генеральские мундиры, в зеленые шитые золотом фраки дипломатов и белые брюки. На этих платформах стоят женщины в старинных национальных костюмах из московских музеев или солдаты с ружьями наизготовку.

По улицам движутся группы женщин, фабричные рабочие, а среди них войсковые части в серых шинелях, в папахах и со сверкающими штыками. Броневики, высокие и узкие, разнообразнейшей конструкции, окрашенные в защитный цвет, фиолетовые пулеметы… Массы с пением движутся вперед. В уши врываются звуки «Интернационала», который непрерывно играют оркестры. Точно шум океана, нарастает веселый говор десятков тысяч людей, сливающихся и вырастающих в сотни тысяч. Бурлящая, кипящая, движущаяся масса, над которой вдруг, шумя моторами, появляются аэропланы; они спускаются совсем низко и снова взлетают в голубую лазурь. На самолетах видны выпрямившиеся фигуры людей, на землю, точно снежинки, падают белые листки. Тысячи рук тянутся вверх, ловя эти листки, но ветер уносит их, они снова взлетают, прежде чем их изомнут и изорвут в толпе.

Сомкнутым строем идут матросы в черных мундирах; на их фуражках выведены золотом названия кораблей. Идут войска Чрезвычайной Комиссии. Они одеты в новые парадные костюмы из черной блестящей кожи. Их сопровождают автомобили, превращенные в лодки; в них сидят музыканты.

Между башнями у кремлевских стен стоят толпы зрителей; они устроились на лесах, которые окружают поврежденную во время обстрела Кремля церковь и испещренное пулями здание судебной палаты. У самой стены – небольшой поросший травой холмик, окруженный колючей проволокой: это братская могила жертв революции, погибших год тому назад. В траве лежат венки. Скамья, задрапированная красной тканью, служит трибуной для ораторов. Отсюда сильный и твердый голос разносится над движущейся массой, полной звуков отдаленного пения.

В эти ночи театры бесплатны. В них показывают инсценировки мятежных стихов Верхарна. В простых костюмах из мешковины, наспех разрисованных так, что они создают некоторое подобие исторических костюмов, представляют сцены из французской революции. Под звуки Шопена и венских вальсов танцовщицы-босоножки, появляясь между стоящими в кадках пальмами, демонстрируют свою славянскую грацию перед партером, заполненным мужчинами, одетыми по-пролетарски – в шерстяные рубашки и кожаные куртки.

Тихое возвращение домой в глубокой ночи по тихим улицам через парк, где стаи ворон, громко каркая, перелетают с дерева на дерево.

Друг мой, в смущении и сомнении ты ищешь Робеспьера под черными русскими деревьями. Что случилось? Враги революции живы еще. Чьи-то невидимые руки сбросили его с пьедестала, где он стоял уже три дня, и разбили на мелкие кусочки. Ты идешь, будто собирая в своем сердце на этом ночном пути стрелы бытия. Быть может, начинается первый великий карнавал истории, может быть – последний. Ликование гибели, смертная пляска красоты, анархическое рождение нового бытия. Смерть старого волнует тебя, вызывая мрачную скорбь и огромные надежды. Над тенями сказочного прошлого – оргия взбесившегося искусства, сказочный триумф анилиновых красок. Но жизнь, непонятная на каждом шагу, снова течет по какому-то установившемуся руслу. Ненавистный век наживы в самом деле убит, прежнее трусливое филистерство, прежняя всезнающая буржуазия разбита своими вчерашними рабочими. Дико и призрачно возникают величайшие проекты, в бесконечное ничто врастают невидимые башни раскрепощенной, идеальной воли. Народ еще колеблется, он бежит, чтобы прокричать о своей воле, в церковь и вырывается оттуда, не докончив молитвы, и бежит за красными знаменами. Из гудящих автомобилей воздеваются руки к небу: и старый Бог, сидящий там, наверху, стал большевиком!

Ноябрь 1918 г.

Подготовила Мария Бахарева

Эгон Эрвин Киш
Лефортовский изолятор и женский домзак

Репортаж 26-го года

Эгон Эрвин Киш (1885-1948), один из самых известных репортеров догитлеровской Германии, коммунист и антифашист. В СССР Киш бывал четыре раза: в 1925, 1926, 1930 и 1931 годах. Впечатлениям от этих поездок посвящены два сборника очерков «неистового репортера»: «Цари, попы и большевики» (1927) и «Изменившаяся Азия» (1932).

Печатается по изданию: Глазами иностранцев. 1917-1932. М., 1932

Ее не сравнить с другими тюрьмами Москвы. Лефортовская тюрьма – самая строгая. Патрули с длинными штыками на ружьях ходят вдоль стены, а когда, гремя, открывается замок, чтобы впустить заведующего, надзиратель, выстроившись во фронт, рапортует о количестве заключенных.

В Лефортове содержатся преступники против общества и убийцы. В настоящее время их здесь 390, с наименьшим наказанием в пять лет и высшим – в десять лет тюремного заключения.

Мастерские здесь не похожи на кустарные предприятия. Они скорее напоминают фабрику, крупную, мощную фабрику. Здесь пятнадцать ткацких станков, доставленных из-за границы, различные машины: аппретурные, вязальные и другие. Здесь налажено трикотажное производство. Все электрифицировано. Жужжат ремни, снуют челноки. 68 000 метров материи приготовлено для переработки в складочном помещении. 500 дамских жакетов, 2 000 дюжин головных платков изготовляется здесь в месяц и 1 000 пар перчаток в день; кроме того, ежедневно 50 пуловеров, черных с белым и синих с красным, по новому образцу из Парижа.

Восемь часов ежедневной работы. Сорок рублей месячного жалованья.

Разговаривать и петь можно сколько угодно. В свободное время можно заниматься чем угодно. Ежедневно писать письма, ежедневно получать их, а каждые две недели можно получать и посылки. При хорошем поведении приходится отбывать только половину срока заключения. Здесь только ограничены отпуска.

Здание тюрьмы, построенное еще при царском правительстве, огромно; радиусом в три этажа идут коридоры с железными балюстрадами. Посередине как будто не хватает наблюдательной вышки с часовым, стоящим у сигнальных аппаратов и готовым ежеминутно забить тревогу. Но здесь нет наблюдательных вышек – обязательной принадлежности каждой тюрьмы в Западной Европе.

В каждой камере две кровати. Камеры не голые и однообразные, как обычно: заключенные имеют право украшать их по своему усмотрению. У одного над кроватью фотография жены и ребенка в рамке; у другого – литографская цветная открытка, изображающая полуголую женщину, в одной сорочке и длинных десу, сидящую на какой-то крыше, – эротика ХIХ столетия, у третьего на столе нарисованная им самим картина. Каждый может выписать любую газету. Ведро с водой стоит в углу, к умывальнику проведен водопровод. В парикмахерской можно мыть голову, стричь бороду по своему желанию и привычке. На этот счет нет никаких ограничений, точно так же, как и в отношении одежды.

Одна из камер превращена в лавочку с колбасой, маслом, салом, чаем, папиросами, трубочным табаком и белым хлебом. Заведующий лавкой заботливо записывает в книгу каждую покупку в 5-10 копеек, – всего год тому назад он был руководителем государственного треста и ворочал миллионами.

Заведующий трикотажной мастерской, до того как попал сюда, работал по той же специальности в текстильном тресте, но, соблазненный нэпманами и затем разоблаченный ГПУ, получил шесть лет изоляции.

Молодой парень, бывший солдат, работает в мундире; он осужден на десять лет за убийство лесника, поймавшего его при попытке украсть дрова.

Мы входим в камеру, и при нашем появлении поднимается со своего сиденья человек лет шестидесяти. Редкие волосы на черепе заботливо причесаны, седая остроконечная борода тщательно приглажена. Несмотря на то, что он в халате, в нем сейчас же, с первого взгляда можно узнать старого генерала. Действительно, он был начальником железнодорожной жандармерии при царском правительстве. Он осужден за жестокое обращение со многими политическими заключенными. Принимая во внимание его возраст, его присудили только к пяти годам строгой изоляции. Из тех же соображений не был расстрелян бывший социалист, старик Окладский. Он был одним из самых старых товарищей Мартова, Плеханова и Аксельрода, и после переворота ему была доверена серьезная работа. Но при разборе секретных архивов выяснилось, что этот старый революционер в течение многих десятилетий был сотрудником охранки и выдавал своих партийных товарищей. Теперь Окладский стоит в очках у фрезерного станка, как он стоял в дни своей юности на заводе Сименса и Гальске в Петербурге. Он один из самых трудолюбивых работников среди 390 заключенных. Ему поручается исправление самых сложных повреждений в машинах. Он охотно вступает в разговоры о заре революционного движения в России, а когда его спрашивают о Ленине, он отвечает: «Его я лично не знал, он был совсем молодой, когда пришел к нам».

На дворе какой-то старик счищает снег. Он в высокой меховой шапке, у него длинные, как у попа, волосы и седая курчавая борода. Это – Синицев, тоже партийный работник, который своим пребыванием в Лефортове, так же как и Окладский, обязан разбору старых архивов.

Не прерывая работы, какой-то парень в ответ на наш вопрос рассказывает, что он во время драки в деревне убил своих двух противников. Одного ударил в висок, а другого – в живот. Рядом с ним кореец, проживавший в Москве под видом учителя японского языка, а в действительности занимавшийся шпионажем. Три или четыре других японца и китайца осуждены за контрабандный провоз опиума и торговлю им. Кореец – не единственный шпион здесь. Здесь их много со всех концов земного шара.

В одной камере сидит врач, доктор Гора из Богемии. Он служил в австрийской армии во время войны и попал в плен. Сперва был чехо-словацким легионером, а затем полковым врачом в Красной армии, и в качестве такового вступил в преступные сношения с чехо-словацкой торговой миссией в Москве. За это он получил восемь лет строгой изоляции.

Изумительные вещи рассказывают некоторые заключенные о том материале, который они поставляли русской эмиграции в Западную Европу, получая по сто рублей за каждое письмо.

«Кто откажется написать за такие деньги несколько страниц ерунды, которую эти белогвардейцы в Париже и Праге сами могли бы сочинить с не меньшим успехом».

Один рассказывает на своем родном языке, непонятном заведующему тюрьмой, что жена его в Латвии до сих пор добывает нескудный хлеб свой все теми же «сообщениями из Москвы».

В клубе – в бывшем помещении церкви – какой-то человек играет на рояле. Он автор двух опер, поставленных в провинции, и некоторых других музыкальных произведений. Он осужден за изнасилование детей. Теперь он подбирает музыку к драме Алексея Толстого «Иван Грозный».

Из вывешенной программы занятий можно узнать, что с 8 до 10 часов утра происходит обучение неграмотных, а от 10 до 12 – малограмотных; что два раза в неделю работает драматический кружок, четыре раза в неделю шахматный, четыре раза в неделю музыкально-вокальный и один раз политико-исторический кружок. Ежевечерне в библиотеке выдаются книги, а два раза в неделю – юридические советы. Каждые две недели происходит киносеанс.

В то время как в двадцати домах заключения в России издаются печатные газеты, в других – литографированные или гектографированные, – в Лефортове только стенная газета. Лефортово – строгий изолятор. Положение заключенных здесь тяжелее, чем в других домах заключения. У них нет времени для литературных упражнений, у них нет стремления к литературному творчеству и авторского самолюбия. Лефортово – строгий изолятор.

***

Веселое настроение царит в бывшем Новоспасском монастыре. Свыше 60 женщин и девушек сидят у швейных машин. Они шьют белье и покуривают папиросы. У некоторых мальчишеские головки, у других на голове темно-серые платки. У некоторых лица бледные и морщинистые, у других напудренные, и видно, что по губам прошелся карандаш. У некоторых брошки, серьги и другие украшения. Иные носят мужские воротники с галстуками. Кое-где видишь ноги в домашних туфлях, иные же в телесного цвета чулках и изящных туфельках. Все поют. Одни умолкают при входе посетителей, другие начинают петь еще громче.

В углу комнаты – прилавок. Здесь выдается полотно и здесь же принимается готовое белье. Заведующий мастерской и обучающая шитью имеют свое место. На доске записано число занятых в мастерской: у машин – 58, на ручной работе – 14 (это старые женщины, сидящие кружком у двери) и добровольных работниц – 16. Добровольные работницы?! Неужели остальные, поющие и курящие здесь, пришли сюда не добровольно? Трудно поверить, что ты находишься в помещении, где люди отбывают наказание, ибо здесь ничто не запрещено, здесь нет определенной тюремной формы, здесь нет ни одного надзирателя.

И все же это заключенные. Девушка подходит к заведующему, сопровождающему посетителя. Она только что вернулась с похорон отца и теперь сквозь слезы рассказывает, что дома все пойдет ко дну, если ее не помилуют или не отпустят на некоторое время на свободу. У нее мало надежды. Она присуждена к двум годам заключения и пробыла здесь всего четыре месяца. Другая женщина, с желтым морщинистым лицом, просит, чтобы ее перевели в сельскохозяйственную трудовую колонию, так как она не переносит городского воздуха, особенно зимой. Ее ходатайство тоже трудно удовлетворить. Она – заключенная первой категории, осуждена за жестокое обращение с детьми. О переводе в лазарет она и слышать не хочет.

– Идите к тюремному врачу, – говорит ей в заключение заведующий, – пусть он проведет наблюдение за состоянием вашего здоровья.

Двадцатилетняя девушка в красном платочке спрашивает, могут ли две ее подруги получить здесь работу. Заведующий отвечает, что в ближайшее время это невозможно: и так слишком много добровольных работниц, а к тому же пять взрослых детей стали получать теперь жалованье. (Некоторые заключенные живут здесь вместе с детьми, и в течение всего времени отбытия матерью наказания дети работают здесь же, в мастерской, или гуляют во дворе.)

Всего девять лет тому назад во всем этом здании помещался Новоспасский монастырь, известный со средних веков своими богатствами. Князь Иван Калита основал его в 1330 году, цари приглашали сюда придворных священников, некоторые Романовы, например царица Марфа, были здесь похоронены. Девять больших церквей, в том числе собор, были в этом монастыре. Однако отвесные стены и огромные зубчатые башни в углах, стоящие здесь от «смутных» времен Лжедмитрия и окружающие все эти церкви, говорят о том, что обитатели монастыря мало полагались на бога. Из этих бойниц в 1812 году обстреливали французских солдат, а среди мраморных гробниц монахов в монастырском саду есть и гробница дьякона Гавриила, который был расстрелян по приказу Наполеона.

Одна из церквей превращена в театр, в котором 400 мест. Заключенные ставят здесь драмы и смотрят в неделю раз кинокартины. В остальные дни кино открыто для посторонней публики: это побочная доходная статья дома заключения. И не единственная. Хлеб, который пекут здесь, также идет в продажу.

В свободное время заключенные женщины сидят в клубе у старой трубы старого граммофона или у нового рупора радио. Они играют в шашки, читают газеты, пишут письма и так проводят время до 10 часов вечера. Рабочее время, как и на всяком другом предприятии, длится 8 часов. Заключенные получают 20 рублей в неделю, из которых 25 % высчитывают за содержание. К завтраку – чай и хлеб, к обеду – суп, мясо и каша, а вечером снова чай. Ежедневно каждый получает полтора фунта хлеба. Сахар можно покупать на свои средства, на которых вообще две трети могут быть израсходованы по собственному усмотрению, только не на спиртные напитки. Остальную треть можно получить лишь по выходе из дома заключения.

В самой строгой стадии заключения можно иметь свидание только раз в две недели, в средней стадии – раз в неделю, а в самой легкой, которая является, так сказать, преддверием освобождения, заключенный имеет право каждое воскресенье уходить в два часа дня домой и являться на работу только на следующий день, в понедельник.

Получать и посылать письма можно в любое время. Письма просматриваются цензурой. Заключенные средней и легкой категории имеют право на отпуск, как и всякие другие рабочие. В течение восьми лет существования этого дома заключения не было ни одного случая, чтобы заключенный воспользовался отпуском для побега. Только в двух или трех случаях заключенные явились с некоторым опозданием. Как рассказывает т. Ширвиндт, начальник всех мест заключения, в прошлом году 10 120 заключенных были отпущены на три месяца на поденные работы, и из них только 70 не явились своевременно или вовсе не явились.

Каждая заключенная женщина должна обучаться чтению и письму, грамотные получают дальнейшее образование. Женщин обучают здесь шитью белья и платья.

Максимальный срок заключения в исправительных домах – 5 лет. Женщины, которые осуждены на более продолжительные сроки (10 лет – высшая мера наказания по уголовному кодексу), содержатся в так называемом изоляторе. Суд, давая наказание, определяет, по какой категории должен содержаться заключенный. В строгой изоляции заключенный остается не более половины срока наказания. Вторую категорию составляют отбывшие четверть срока наказания. К третьей, самой легкой группе относятся случайные преступники и те, которые проявили больше всего признаков исправления. Этим два дня засчитываются за три, и они могут быть отпущены условно, а в случае полного социального оздоровления – совершенно освобождены.

Вопрос о переводе из одной категории в другую и о внеочередных отпусках и освобождении разрешает наблюдательная комиссия, которая каждую субботу является в исправдом. Она состоит из представителя дома заключения, представительницы производственной комиссии и одного из народных судей судебного участка, в котором находится дом заключения. Комиссия имеет право принимать срочные или временные меры, а в более серьезных случаях входит со своими предложениями в губернский суд или Комиссариат юстиции.

195 женщин, в возрасте от 16 до 60 лет, находятся в настоящее время во 2-м московском женском исправтруддоме, в то время как все эти огромные помещения со своими угрожающими башнями, так не похожими на монастырь, могут вместить 400 человек заключенных и 68 человек обслуживающего персонала. Несмотря, однако, на наличие свободных помещений в этих комнатах, в которых когда-то жили монахи богатого монастыря, заключенные женщины плотно придвигают одну кровать к другой, так как большинство из них, особенно пожилые, не хотят проводить заключение в одиночестве. Они штопают свои чулки, ласкают своих кошек и рассказывают друг другу о днях своей красоты и молодости.

Большинство находящихся здесь осуждены за кражу. В царское время более 20 % заключенных женщин содержалось в тюрьме за убийство детей, в первые годы после революции число их снизилось до двух процентов, благодаря уравнению в правах брачных и внебрачных детей и организации учреждений, заботящихся о младенцах.

В настоящее время в исправдоме вовсе нет детоубийц. Нет сейчас и тайных акушерок (в дореволюционное время они составляли 6 % заключенных), так как аборты производятся сейчас во всех клиниках. Значительное число осужденных за мошенничество. Вот одна бывшая актриса, которая гордо рассказывает о своих гастролях в Париже, Берлине и Вене, которая выписывает и сюда «Иллюстрасьон», осуждена на два года за мошенничество.

Эти камеры выглядят уныло, точно комнаты какого-то приюта для старух. Убого выглядят и складные кровати с тонкими матрацами, набитыми соломой, тонкие подушки, жесткие серые простыни из грубого полотна, покрывающие кровать. Но что тут удивительного! Ведь это все-таки тюрьма…

1926 г.

Подготовила Мария Бахарева

Ярослав Леонтьев
За нашу и вашу свободу

Эсеры и убийство Эйхгорна

В «Белой гвардии» у Булгакова есть такие строки: «Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили не кого иного, как главнокомандующего германской армией на Украине, фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма! Убил его, само собой разумеется, рабочий и, само собой разумеется, социалист. Немцы повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже извозчика, который подвез его к месту происшествия. Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала, но зато породило у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего».

Спорить с самим Михаилом Афанасьевичем – занятие неблагодарное. Но истины ради придется…

30 июля 1918 года в 2 часа дня, на углу Екатерининской улицы и Липского переулка, поблизости с Крещатиком, прогремел мощный взрыв. В этот день от бомбы, брошенной левым социалистом-революционером Борисом Донским, погибли командующий оккупационной армией на Украине генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн и его адъютант капитан фон Дресслер. Террорист остался невредим, но, вместо того, чтобы попытаться скрыться с места происшествия, хладнокровно дождался своих будущих мучителей и палачей. Бывший толстовец и кронштадтский матрос Донской поступил точно так, как за двенадцать лет до него поступил Иван Каляев, его предшественник по Боевой организации партии эсеров. «Если пшеничное зерно, упавши на землю, не умрет, то останется одно, – не раз повторял Донской евангельскую притчу, – а если умрет, то принесет много плода…»

3 августа, ночью при свете факелов, под звуки траурного марша, сопровождаемый бесконечными рядами мрачных немецких солдат в касках, торжественный катафалк увозил тело Эйхгорна на Киевский вокзал для отправки в Берлин. Ровно через неделю, после зверских пыток, сразу после суда 10 августа в 5 часов вечера Борис Донской был предан публичной казни через повешение на площади перед Лукьяновской тюрьмой.

Вот и последняя поправка к Булгакову: Донского казнили на двенадцатый день после совершенного им теракта. Что касается извозчика, то он после допроса был отпущен на свободу.