Текст книги "Русская жизнь. Дача (июнь 2007)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Отцы и дети

Но это все же тактика, а не стратегия. Главная беда дачной экономики заключается в том, что дело отцов и дедов их дети и внуки продолжать не хотят. Например, Серафима Васильевна, завсегдатай тротуара возле метро «Третьяковская», где она продает выращенные на участке цветы, говорит, что в их садовом товариществе «Пески» (Воскресенский район) каждый год забрасывается по три-четыре участка. «Забрасывается» в ее понимании – это когда молодежь на месте грядок разбивает газон. Да и молодежь у нее условная – люди от 35 лет. Те, кто еще моложе, на дачах появляются изредка, да и то только на шашлыки или если влюбленным негде на ночь уединиться.

Дума о потере преемственности поколений занимает сегодня почти каждого пожилого садовода. Своенравная подмосковная почва, если не прикладывать регулярных усилий по ее обработке, за 2-3 года зарастает злостными сорняками, среди которых самые трудновыводимые – сныть и пырей, а за 5-7 лет кустарником и мелколесьем.

На фоне возникновения нового дачного уклада – участок для отдыха, а не для работы – у пожилых садоводов формируется своеобразная эсхатология. «Помню, перед войной тоже все стали отдыхать на дачах, – вспоминает 79-летняя Серафима Васильевна, – и в газетах писали, что нечего культивировать на них мелкобуржуазный дух: колхозы всех прокормят. Зато потом все как миленькие за картошку да капусту взялись».

Мысль о сохранении почвенного плодородия для потомков преследует и Николая Ивановича. Но он и тут подходит к делу со свойственных ему крестьянских позиций: «Пусть земля отдыхает под паром. Дети лет через десять-пятнадцать за ум возьмутся – никуда не денутся с земли, ведь на пенсию не проживешь».

Но не все так плохо для стариков: есть среди «молодежи» (35 и старше) и такие, кто уже сейчас взялся за осуществление части их дачных пророчеств. Правда, в основном среди тех, кто живет с земли, встречаются молодые люди примерно того же, «пожилого» мировоззрения. Только не «поздне-», как у отцов, а «раннесоветского», в духе Андрея Платонова.

Их на дачные участки приводит эскапизм. Как, например, моего приятеля Алексея, в недалеком прошлом главного редактора молодежного глянцевого журнала. Десять лет назад он ударился в индуизм, спустя три года в зороастризм, два года назад остановился на «космическом христианстве» – смеси учений Рериха, первых христиан и космогонии писателя Юрия Петухова. Через год космохристианских опытов Алексею пришлось оставить журнал (не позволял сосредоточиваться на духовных практиках), найти работу редактора-фрилансера в книжном издательстве, все книги которого описывают поиски града Китежа, и в конце концов осесть на дачном участке. Ему повезло – в семье кроме него была жена и двое подросших детей, способных справиться с лопатой. Дачная экономика пошла в рост.

Как человек с высшим образованием и опытом городского потребителя, Алексей живо смекнул, что браться надо за огородные культуры, за которые люди готовы платить хорошие деньги. А потому на восьми сотках развернулся прозападный огород: с физалисом, садовой голубикой, шпинатом и фенхелем. Вслед за фенхелем появились перепелки – вот тебе и несколько сотен диетических яиц в год. В деятельности космохристианина присутствовала и нотка протеста: Алексей посредством этого набора овощей и трав доказывал окружающим, что можно жить, не цепляясь за старое. Но соседи редко наблюдали за его опытами, пугаясь вида Алексея и его духовных практик, нередко отправляемых прямо посреди огорода.

У Алексея тоже имеется гроссбух, где он наряду с городскими заработками и детскими пособиями фиксирует и другую часть валового внутреннего продукта – в основном, с огорода. Наезжая в Москву, он сдает огородные экзоты нескольким приятелям, работающим в ресторанах. Что-то реализует продвинутым дачникам. Доход за год невысок: 700-800 долларов. Но у Алексея в запасе и дополнительные подсчеты: «Это не ради денег, пусть дети с малых лет знают, как функционирует экономика, как ценится труд! Пригодится!»

Как и у пенсионеров, у него есть своя дачная эсхатология, но более глубокая. Он верит, что крупным городам осталось жить лет 15-20. Их поразит то ли какой-то космический вирус, то ли отравленная «злыми людьми» вода. А потому «Исход» было бы правильно организовывать сегодня. «Будет время на адаптацию. Колодец надо вырыть, погреб-ледник, сад чтобы разросся, механизмы какие-то завести, – рассуждает Алексей. – «Но на шести-десяти сотках все равно не выживешь.

В деревню надо, на гектары».

Огород наоборот

Есть еще один класс дачников. Они пытаются превратить свой участок в эдемский сад. Краснолистные японские клены, казацкие можжевельники, ирисы и рододендроны – как ни странно, на малоплодородных подмосковных землях все они неплохо приживаются. Но дается это огромной ценой – в прямом смысле слова. Штамбовые розы в прошлом году стоили 1500 рублей за штуку, десятилетние золотистые туи – 2000, плакучие ивы – 3500. Нынешней весной цены выросли как минимум в полтора раза. «Бешеный спрос, – оправдывается Ирина, продавец в питомнике на рынке «Садовод». – Люди подгоняют грузовики и набивают в них по 15-20 саженцев, на 1500-2000 долларов сразу». При этом декоративный сад тянет за собой и другие затраты. Газонокосилки, мульча из древесной коры, декоративные валуны по 600 долларов за камень вдвое меньший, чем тот, что стоит на Лубянке. И, что самое удивительное, поддержание декоративного сада в порядке требует не меньших трудозатрат, чем огород. Садовод в итоге остается таким же рабом земли, как его отец или дед, и при этом принужден бесконечно вкладывать деньги в свою делянку.

Однако новый сегмент дачной экономики обнадеживает и стариков огородников. «Этой весной засеял целую грядку семенами туи, на ВДНХ насобирал. Хочу посмотреть, что получится: если саженцев 30-40 по 300 рублей года через три продам – вот тебе почти тонна картошки», – мечтает Николай Иванович. А не продаст – его дети разобьют рощу из туй на двенадцати сотках.

Лев Пирогов
Пароль: «послезавтра»

Как жить, когда все умрут

Есть такой простой практикум. Общаясь с человеком, представьте, что он неизлечимо болен, скоро умрет, и ведите себя с ним соответственно. Решая какую-нибудь «значимую проблему» или всласть ругаясь с идеологическими противниками, представьте, что через четыре года взорвется Солнце, и ничего этого – никогда – больше не будет. И воспринимайте мир соответственно.

Коли, проникшись этим мудрым советом, вы немедленно отбросите журнал в сторону, чтобы взяться за «Незнайку на Луне» или Евангелие, значит, вся эта сверх всякой меры прозорливая статья была бы понята вами правильно. А если не отбросите – беда, прям не знаю, что делать… Ну, да все равно придется писать.

Если в кране нет воды

Главное в доме – печка, это хорошо известно из книг. А в квартире? Телевизор, холодильник? Да ну. Главное в квартире – унитаз и водопроводный кран. Что станет с нашими политическими убеждениями, нравственной и гражданской позициями, философскими взглядами, социальным статусом, жизненным предназначением, если последовательно вычесть из них водопровод и канализацию? Как повлияет на плавное течение наших мыслей необходимость ежедневно выносить за собой горшок?

Скажете, Вольтер выносил? Дудки. У него для этого были слуги. А нам где взять? Не феодализм – на земле не валяются. Придется кого-нибудь специально порабощать. А как? Ну, наверное, бить сначала… А вдруг – и они нас? Тогда придется что-нибудь предложить им взамен. Например, воду, которой нет.

Навскидку: по данным британского Центра по изучению горных массивов, сказочная гора Килиманджаро лишится своей ледяной шапки через 12 лет, а ледники Северной Америки растают лет через 25. Полярные арктические льды могут полностью исчезнуть к 2080 году, – вторят немецкие ученые, что-то там такое замерившие по заданью Евросоюза.

Может, и врут. Но ведь водопровод – это не только ледники. Это еще насосы, а значит – электричество, а значит – нефть. В 2002 году российское правительство засекретило запасы нефти в отечественных недрах. У транснациональных корпораций дела обстоят следующим образом: Chevron Texaco хватит еще на 13 лет, BP – на 12, Exxon Mobil – на 12, Total – на 11, Royal Dutch / Shell – на 6 лет. Есть еще значительный запас нефти в сланцах, но толку от нее мало: чтобы добыть литр, почти столько же надо сжечь.

А Вернадский говорил, что жечь нефть грешно – ее можно есть. Ведь площадь пригодных для обработки почв на земном шаре сокращается со скоростью от 5 до 6 миллионов гектаров в год. Если в 1961 году на одного человека приходилось 0,44 гектара плодородных земель, то в 1997-м – уже 0,26, а к 2050-му ожидается всего 0,15. И, несмотря на это, к 2020 году сельскому хозяйству потребуется на 17% больше пресной воды, чем расходуется теперь.

Ну, это, так сказать, «перспективы». Под носом чешутся другие проблемы: в то время как мировая политика все отчетливее превращается в беспощадную войну за ресурсы, Россия делает все, чтобы стать в этой войне «мирной жертвой». Под лозунгом «суверенной демократии» (что означает «мы будем делать, что вы нам велите, но хоть на своем дворе-то, суки, покуражиться дайте») страна превращается в залоговый аукцион по распродаже ресурсов. Вопреки официальной риторике президента продолжается политика социальной сегрегации: подрывается здоровье обедневших граждан, снижается уровень их жизнеобеспечения и образования, коренное население основных российских регионов вымирает, медленно, но верно подменяясь экспортируемой «дешевой рабочей силой».

Хорошая новость: неограниченно долгое стабильное существование человечества может обеспечить солнечная энергия. Плохая: даже при наиболее полном ее использовании за счет солнечной энергии сможет существовать лишь около 500 миллионов человек, потребляющих столько же энергии на душу населения, сколько потребляется, в среднем, в мире сейчас.

Хорошая новость: запасы угля еще очень значительны. Плохая: по мере освоения новых источников энергии численность человечества взрывообразно увеличивалась: «при дровах» нас было пятьсот миллионов, «при угле» уже миллиард, на пике «нефтяной» шесть миллиардов. Значит, если мы вернемся к углю, наша численность должна будет сократиться, по крайней мере, в шесть раз (на самом деле, сильнее, ведь угольная инфраструктура – паровозы и пароходы – разрушена).

Выходит, людоедская социальная политика «сброса балласта» не лишена смысла. Но будет ли грядущее «первичное упрощение» (то есть катастрофическое сокращение численности населения в результате резкого снижения уровня жизни) проходить по сценарию мировых элит? Или те, кому дорога «в топку», смогут предложить свой сценарий? Для жителей России это не абстрактный вопрос, ибо именно мы, русские, в первую очередь предназначены «мировыми элитами» (включая свою собственную) на выброс.

«Революция»? Да. Что-то вроде того. Но сперва…

Лирическое отступление

Может, помните: был такой заграничный фильм про американского папашу, выкопавшего под домом ядерное бомбоубежище (во время карибского кризиса дело было). В общем, там на дом упал самолет, а семейство спаслось. Более того, просидев в бомбоубежище четверть века (ждали, пока снизится «радиационный фон»), оно спаслось не только от авиакатастрофы, но и от разрушительного воздействия на организм телевидения и макдональдсов. Выбравшийся на поверхность через двадцать пять лет подросший сынишка оказался реликтовым образцом душевного и физического здоровья – все американские девушки немедленно захотели за него замуж.

И вот что мне кажется. Тот ядерный папаша вовсе не комический персонаж – напротив, это мы все дураки. Ну вот скажите, если бы он «повел себя адекватно», то есть присоединился к «борцам за мир» или баллотировался в конгресс, – спасло бы это его семью от гибели? Сделало бы его сына американским князь-мышкиным?

Мораль: когда с миром происходит «не то, что обычно», выживают в нем не «кто обычно», а «не такие, как все». Маргиналы, чудаки, аутсайдеры. Ценофобы.

Вся плоть – трава

В биологии существует понятие ценоза – системы, связывающей определенные виды питающих друг друга бактерий, растений, насекомых или животных. Функции каждого вида внутри системы строго распределены. Скажем, определенный жучок ест только хвою сосны определенного вида, определенный вид птиц питается только этими жучками, а необходимые им всем сосны растут только в определенной почве, удобряемой пометом этих определенных птиц. Такие виды, нуждающиеся в постоянстве окружения, называются ценофилами.

Человеческое общество подобно биоценозу. Люди тоже любят «строить цепочки»: преступник дает работу адвокату, адвокат пользуется кредитом в банке, банкир создает условия социального неравенства и обеспечивает работой преступника.

Однако в природе существуют и ценофобы – такие виды, которые могут существовать лишь поодиночке, в зазорах между ценозами. Например, подорожник растет только на опушке леса или на обочине дороги – а в лесной чаще или посреди луга его не встретишь. К ценофобам относятся все растения, которые мы привыкли называть сорняками. Сорняки разрастаются там, где нарушена система ценоза.

Например, перепахан луг.

Или произошла революция.

Шариковы и Швондеры, заполонившие пространство бывшей Российской империи после революции 1917 года, цвели раньше далеко на ее обочинах. Но система ценоза была нарушена, и они стали «комиссарами», проникнув в банки и министерства. И постепенно образовали свою систему – новый социальный ценоз.

В живой природе ценофобы играют важную роль – они являются эволюционным фактором. Дело в том, что в системе преобладают механизмы регуляции и ограничения. А вне системы – механизмы приспособления. Приспособление – мотор эволюции.

Ценофобами были в свое время млекопитающие, вытеснившие рептилий и тетрапод, а также цветковые растения, пришедшие на смену голосеменным. Эволюция первого возникшего на границе леса и степи человека тоже была историей приспособления ценофоба.

Ценофобы – сорняки и помоечники – иллюстрируют афоризм «последние станут первыми». Уйти на обочину, провалиться в щель значит потерять настоящее, но оставить за собой будущее. Все очень просто. Кто пострадает сильнее всех, если вдруг произойдет революция? Банкиры и адвокаты. А кто выиграет? «Социальное дно». Или вот случится вдруг цивилизационный катаклизм – кто меньше всех пострадает? Бомжи. Возможно, только они и выживут.

Колонизация поперек

В эволюционной модели бомжа существует всего лишь одна ошибка: он живет в городе. А от этого, как правило, быстро спивается – город диктует ему эту модель «выживания». Если бы бомжи уходили из больших городов в какие-нибудь заброшенные деревни, где нет ни милиции, ни водки, ни теплоцентрали, ни пищевых отбросов, зато полным-полно брошенных домов, не возделываемой земли и дров в лесу, они бы не помирали через год-полтора от обморожений и болезней, а превращались в надежду и красу нации, как какие-нибудь казаки Ермака в XVI веке.

Что делали пассионарии (те, кому неймется, не такие, как все), вытесненные из субпассионарной (уставшей от собственных ратных подвигов, стремящейся к сытости и покою) Европы? Собирали чемоданы и ехали в Новый Свет. В итоге, зарядившись энергией, этот «Новый Свет» сперва стремительно освободился от европейской политической зависимости, а теперь и вовсе вертит старушкой прародительницей как хочет.

А что делать нынешнему пассионарию, если места на Земле вроде бы не осталось? Искать между строк. Путешествовать не «вдоль» (по направлению от устоявшегося порядка), а «поперек». Искать счастья в щелях цивилизации, на ее обочинах, на опушке.

С непривычки это может показаться смешным, но безымянный человек, о котором в ориентировке на стене опорного пункта милиции написано «Разыскивается бомж 22-23-х лет», видится мне пассионарием, а не «опустившейся личностью». Помните Гумилева – «Этногенез и биосфера Земли»? Душераздирающе занятное чтение. Христиане-катакомбники – падшие, рабы и блудницы в течение трехсот лет образуют титанический суперэтнос. «Люди длинной воли» – изгои племенного общества Великой Степи прячутся и пробавляются грабежом, чтобы затем, сплотившись вокруг Темучина (хана Чингиса), покорить континент. Немногочисленным сторонникам разбойника и бродяги Давида удается объединить разрозненные и прозябающие семитские племена.

Петербургский художник Горчев, мечтающий все бросить, чтобы поселиться в вологодской глуши на Вычегде, – это пассионарий складывающегося у нас на глазах нового типа. Пассионарность его ищет выхода, которого не дает жизнь по законам большого города («карьера», «успех», «свершения», дача-машина), но выйти из системы ему мешает старый пассионарный поведенческий код, согласно которому реализация возможна лишь в метрополиях. Идеально комфортной для него ситуацией была бы насильственная ломка кода извне. Например, смерть метрополии вследствие цивилизационного катаклизма.

Может быть

Вывод удручающе прост: чтобы быть первым завтра, сегодня необходимо стать последним. Если не хочешь, чтобы твое сегодняшнее процветание по канонам «среднего класса» превратилось в тыкву, – пора забиваться в щель.

Деньги, скопленные на покупку нового мобильного телефона, тратим на пятьсот газовых зажигалок, – нам их хватит на тридцать лет. Вместо идиотских боулинга и фитнеса совершенствуемся в стрельбе и рыбалке. Дома держим топор, веревку, запас свечей. Неподалеку в лесу оборудуем перевалочный пункт, тайник: соль, патроны, туда-сюда (надо перечесть «Таинственный остров» и «Робинзона Крузо»). Из города, «когда начнется», придется уйти, поэтому заранее изучаем окрестности. Благословен русский Север, благословенна Сибирь, но и в средней полосе полным-полно пустующих деревень. Впрочем, «когда начнется», они быстро перестанут быть пустующими. Для успешной обороны надо объединяться. Надо заранее искать себе подобных: каэспешников, ролевиков – словом, «придурков», – и создавать секты, рыцарские тайные ордены. Именно с них (а не с манифестаций, боевых листков и «уличного творчества масс» на Ставрополье и в Кондопоге) начнется чаемое возрождение нации.

Однажды, с интересом наблюдая за потугами наших новых националистов превратить русских в маленький честолюбивый народец («учимся расчетливости у евреев, учимся сплоченности у чеченцев»), я прочел следующее: «Когда-то, лет пять назад, один из реальных лидеров нашего патриотического движения на мои жалобы о вымирании русской нации жестко сказал: «Чем раньше бомжи и пьяницы уйдут на тот свет, тем будет лучше. Надо брать не количеством, а здоровьем». Выяснилось, что в этом жестоком отношении к приговоренным есть народная правда».

Тогда мне подумалось: а что если именно бомжи и пьяницы и есть последние настоящие русские? Ведь православие всегда было не миссионерским форпостом «истинной веры», а скорее отрядом прикрытия. Мы смертники – наше дело стоять насмерть против Антихриста, а его оружием всегда было стремление к комфорту и выгоде.

Постепенно я освоился с этой мыслью и стал фантазировать. А что если «бомжи и пьяницы» могут не только погибать в арьергарде, но и перейти в наступление?

Все может быть.

* ОБРАЗЫ *
Евгения Пищикова
Сдача

Два мира на одном участке

Она

Обычная дачная история: Эра Григорьевна Невядомская, хозяйка двадцатипятисоточного участка в поселке «Красный воин», рассорилась со своими арендаторами, молодой семьей, уже второй год снимающей у нее гостевой домик. Прошлое лето прожили мирно, расстались как родные. Целовали воздух возле щек, махали руками на прощанье. Зимой наступило охлаждение. Вернее, проявилось. Молодая семья – двадцатипятилетний Олег, тридцатилетняя Маша, Даша одиннадцати годков и трехлетний Филиппок – вознамерилась встретить за городом Новый год. Позвонили Эре Григорьевне, попросили позволения – за отдельную, конечно, плату. А Эра Григорьевна не разрешила: «Простите, не могу! Без присмотра никак нельзя, уж вы извините».

Поселок «Красный воин» – стародачное место. Риэлтеры любят это определение, оно как-то сразу обозначает статус недвижимости – не самый высокий, но очень и очень приличный. Это поселки незнатные, никак не легендарные, расположенные на прекрасных обочинах самых, подчас, непрестижных направлений (восток, юг), но с историей, с настроением. Тут и участки в половину или в четверть гектара, и старые городские телефоны в темно-зеленых дощатых домах с балконами-убийцами, и сосны, и грибные места между качелями и мангалом. В конце тридцатых годов стародачные места росли именно что как грибы – то есть тихо, под деревьями и далеко не везде. Поселки военных академий, наркоматов (будущих министерств), Госплана, Госснаба. Офицерские и чиновничьи, разночинные дачи. Не самые барские, но и не шесть соток – те, впрочем, появились позже.

На долю всякого дачника выпадают лирические минуты (и сумерки, и звезда, и шум далекого поезда), но все же подмосковные дачи давно уже распределись по жанрам. Именитые, барские поселки отвечают за государственную драму, шестисоточные – за житейскую прозу, чиновничьи – за поэзию.

Набор поэтических средств заезжен, но куда ж от него денешься: вот и у Эры Григорьевны за окнами сирень (отчего в комнатах первого этажа всегда темно и запахи самые волнующие), крыльцо засыпано прошлогодней хвоей, геральдический буфет, веранда. Даже гостевой дом постройки восьмидесятых годов (крыша набекрень, цветные камешки, вмазанные в цементный фундамент; задуман, как говорят в поселке, «в стиле альпийского шато») успел основательно зарасти.

Поэзия не должна быть удобной или, не дай Бог, полезной; оттого конфликт с арендаторами. По крайней мере, наглядная его сторона.

Молодая семья, обиженная зимним происшествием, перешла к отношениям деньги-товар. Подходы к ручке и совместные чаепития закончились, были поставлены некоторые ультиматумы. Арендаторы захотели срубить кустик под окном детской комнаты, расчистить площадку для надувного бассейна. Привезли газонокосилку, купили тент промышленных размеров (под такими устраивают летние распивочные вдоль дорог), сказали, что хотели бы «окультурить свою часть участка».

Эра Григорьевна была неприятно удивлена. С одной стороны, деньги за пять летних месяцев ею уже получены, и деньги эти очень нужны; с другой – да какую же это часть они могут считать своей?

Ведь платили за время, а владеть хотят пространством.

И, главное, оскорбителен подход. Хотят окультурить саму культуру, разрушить образ. Бесконечная уверенность в собственной правоте, тонкие улыбки, учтивая, но жесткая речь – все неприятно! Хуже всего, Эра Григорьевна чувствует, что великая сила здравого смысла не на ее стороне. Пришло время молодой семьи, и они заплатили за него. Казалось бы, «хозяин» бесспорно главнее, значительнее «арендатора», но даже в интонациях, в тайном значении самых обычных слов, описывающих деловой процесс «сдачи», чувствуется некий подвох. Хозяин сдал дачу. Отдал в аренду.

В словах «сдал», «отдал» сквозит печаль, поражение, проигрыш.

А «взял», «нанял», «снял» (как красавицу в парке) – энергичные, сильные, победительные глаголы.

У Эры Григорьевны есть лазутчик в стане врага. Компаньонка и помощница по хозяйству ее, Маргарита Михайловна, подружилась с няней Дарьи и Филиппка. Няня, стремясь помирить Молодую Семью с Эрой Григорьевной, часто заходит, осторожно передает хозяйские слова: «Говорят, Филиппок полюбил уже вашу дачу!»

Вот уж чего не следовало бы ни говорить, ни пересказывать!

У Эры Григорьевны сложная история взаимоотношений с загородной недвижимостью. Попробую, насколько возможно, рассказать бегло, набросать, так сказать, пунктиром.

Меня заинтересовало – что вообще значит дача для Эры Григорьевны? Г-жа Невядомская сказала примерно следующее: как место значит очень мало, а как место проведения времени – очень много. Да, она не работает на даче, скорее та работает на нее. Причина этому глубже чванства. Участки в 6-8 соток всегда давали в поле; а куски земли покрупнее нарезали в лесу. Лес и поле имеют разную эманацию. Поле – какое? Голое и чистое. Человек в поле – всегда на виду и всегда среди людей: один в поле не воин. Вот и философия шестисоточных дач. А лес странника кормит, и в нем спокон веку прятались, хоронились, уходили от людей. Это философия разночинных участков. Дача как убежище.

Но, с другой стороны, дача для Эры Григорьевны – это то, что «дают», и то, что всегда могут отнять. Она не верит, что в стране что бы то ни было изменилось и что дачи покупаются. Нет, в России их всегда будут «давать». Отнимается же дача тогда, когда ее начинаешь любить: никогда не говори, что твой дом – твоя крепость, потому что не было еще крепости, которая не пала бы. «Мой сын живет в Америке, – говорит она, – а я здесь, в «Красном воине». Я любила лишь одну дачу, на станции Трудовая, и ее отняли у меня. А сын любил эту, и она отнялась у него».

Вы уже, наверное, поняли, что Эра Григорьевна – блестящий собеседник. Но мистик. Прекрасное образование (переводчик-германист, она окончила романо-германское отделение филфака МГУ) не мешает ей, так сказать, в быту проявлять ощутимый обывательский норов.

И в городе, и на даче она живет вместе со своей компаньонкой – обеим так удобнее. Это, кстати, типичный, частый сейчас случай. Дамы не так давно перешагнули пенсионный рубеж, обе добавляют к своим пенсиям ренту. Г-жа Невядомская сдает гостевой дом за тысячу пятьсот долларов в месяц, Маргарита Михайловна – свою квартиру в Перово за четыреста. Она помогает Эре Григорьевне вести хозяйство на взаимовыгодных условиях: ей не платят за работу, она не платит за жилье.