Текст книги "Русская жизнь. Дача (июнь 2007)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Алексей Митрофанов
Там-Бов!

Город сомнительных брендов, ставших национальными символами

Неизвестно, почему город Тамбов так назван. Версий много. Вот одна из них. В глубокой древности здесь проживал злобный и непобедимый разбойник по имени Бов. Те, кому доводилось с ним встречаться, приходили в состояние неописуемого ужаса. Они бежали от этого Бова сломя голову и предупреждали каждого, кто встретится им на пути:

– Там – Бов!

И показывали пальцем в сторону густого леса.

Страшно?

То-то же.

Самый популярный местный бренд – разумеется, «тамбовский волк». Я познакомился с ним сразу по прибытии.

Дело в том, что гостиница «Театральная», которую я забронировал, прельстившись ее местоположением, оказалась очень странной. Стены, выкрашенные масляной краской. Покосившаяся стойка администратора (слово «ресепшн» здесь даже и в голову-то не приходит). Сама администратор – дородная дама т. н. элегантного возраста, кокетничающая с охранником – типичным школьным военруком.

Но это ладно бы. Номер, который мне был выделен, представлял собой выстуженную комнату метров примерно сорока-пятидесяти. В углу стояла узенькая и коротенькая, вся какая-то сиротская кровать. Зато в ногах ее высилась высоченная перегородка. Не было никакой возможности вытянуть ноги. Да и руки толком разложить.

Я отказался от этого номера.

– Я так и думала, что вам не понравится, – грустно сказала администратор. И вздохнула.

Военрук тоже вздохнул. Мне стало стыдно. Но я все равно уехал.

Гостиницу я искал долго. В одной не было мест. В другой были места, но только до семи утра следующего дня (мне это сообщили уже после оплаты, и я долго и нудно требовал свои деньги назад). Третья оказалась общежитием. И тогда таксист, которому все это надоело, сказал:

– Хорошо. Я вас тогда в лес отвезу.

Сказал эдак по-доброму. Я даже и не испугался.

Лес считается частью Тамбова. Именно так: часть города – самый обычный лес. В лесу еще одна гостиница. В ней-то я и увидел волка.

Волк стоял на стойке (здесь уже вполне себе ресепшн), глядел мне прямо в глаза и мило улыбался. Он был керамической копилкой. Я купил его в подарок.

Происхождение знаменитой формулы «тамбовский волк» так же неясно, как и происхождение названия города. Кто-то считает, что так называли в столицах тамбовских сезонников. Энергичные, пассионарные, голодные и жадные, отнюдь не блещущие светскими манерами, они большими партиями перемещались в Питер и Москву, отнимали у коренных жителей рабочие места и всячески их раздражали.

Кто– то склоняется к иному -дескать, во время знаменитого антоновского восстания так называли особенно злобных повстанцев.

Кто– то, не мудрствуя особенно, полагает, что в лесах Тамбова водятся (или водились) какие-то суперсвирепые волки.

Один лишь факт мы можем установить точно. Широкое бытование образ тамбовского волка получил в 1956 году, после выхода на экраны кинофильма «Дело Румянцева». Там шофер (его играл известный актер Алексей Баталов) обращается к работнику милиции: «Товарищ милиционер…» И получает в ответ резкое: «Тамбовский волк тебе товарищ».

И что же?

В наши дни «тамбовский волк» – самый известный бренд и города, и области. В городе действует музей тамбовского волка, формула используется в наименованиях лучших продуктов региона, а в сувенирных лавках продают изображение дикого зверя. Жители города гордятся своим волком. И заезжий турист исподволь начинает его уважать.

Другой, не менее известный бренд – «тамбовская казначейша». Дамочка, воспетая поэтом Лермонтовым. А история, напомню, такова.

В Тамбов приезжают красавцы офицеры. Все городские дамы сразу оживляются. Жена местного казначея – тоже. Ее окно как раз напротив той гостиницы, где остановился один из этих офицеров. Зарождается чувство. Похоже, взаимное. Но есть преграда – казначей.

И в один прекрасный день случается карточная игра. По-крупному. Казначей все проигрывает этому офицеру. Движимость, недвижимость – все, что имеет. В конце концов он ставит на кон свою жену. И, разумеется, тоже проигрывает.

Случившаяся в зале казначейша вовремя падает в обморок. Офицер хватает ее на руки и теперь уж по полному праву ведет в свой гостиничный номер.

Что тут сказать? Казначейша эта дура полная. Однако же и она – гор-

дость современного Тамбова. И местная ликерка наряду с сорокаградусной водкой «Тамбовский волк» выпускает сладкую двадцатипятиградусную на-

стойку «Тамбовская казначейша».

И конфеты «Тамбовская казначейша» имеются. Грильяж. И магазин «Тамбовская казначейша». Кондитерский. И много чего еще.

Кстати, в десятые годы позапрошлого века в России существовал еще один местный бренд – «тамбовские французы», то есть пленные офицеры наполеоновской армии, сосланные на жительство в Тамбов. Дамы были очарованы манерами, галантностью и ухоженностью представителей вражеских вооруженных сил. Впрочем, как к врагам в Тамбове к ним никто не относился. Французы преспокойно проживали себе на квартирах и разгуливали по уютным улочкам ставшего столь гостеприимным городка. Более того, от приглашений погостить в каком-нибудь помещичьем особнячке отбою у них не было. Один из таких пленных, некто господин Пешке, писал: «Я готов думать, что французу здесь лучше, чем на родине, он отовсюду встречает здесь незаслуженное расположение».

Более того, военнопленные открывали в Тамбове бизнес, и подчас довольно крупный. К примеру, Доминико Пивато открыл трактир «Берлин» (назвать его «Парижем» он, видимо, посчитал верхом цинизма).

И в скором времени возникло целое явление российского масштаба – тамбовские французы. Один из них даже воспет в «Евгении Онегине»:

 
С семьей Панфила Харликова
Приехал и мосье Трике,
Остряк, недавно из Тамбова,
В очках и рыжем парике.
Как истинный француз, в кармане
Трике привез куплет Татьяне.
 

Гостеприимство и великодушие тамбовцев не знали границ. Иначе не объяснить чудодейственное превращение кровожадного лесного хищника и дуры казначейши в гордость если не нации, то довольно ощутимой ее части.

Город Тамбов основан в 1636 году как крепость. Правда, крепость, в некотором роде, символическая. То есть стены тут имелись, а вот гарнизон был, мягко говоря, легкомысленный. Дореволюционный краевед Дубасов описывал его в таких словах: «У одного рогатина, у другого пищаль, у третьего карабин, у четвертого сабля, у пятого… палка… В бой, например, из Тамбова тогда выезжали Леонтий Переверзев на мерине с карабином, Иван Добрынин на мерине с пищалью, Логин Конев на мерине с пищалью и саблей, Иван Боев на мерине с пищалью и рогатиной, Артем Катаев с палкой».

Хорошо хоть на мерине – не на свинье.

В 1720 году воевода Глебов жаловался в донесении Петру Великому: «Во всей тамбовской провинции гарнизонных солдат только 818 человек и у оных солдат ружья и амуниции ничего нет, а которые ружья и есть, то не только для стрельбы, но и к починке не годно».

Присоединялся к нему князь Волконский: «Тамбовских и козловских служилых людей я собрал и начал смотреть… а в службу годных явилось немногое число и безоружных, а хотя ружье и будет им роздано и они тем ружьем владеть и палить без науки не умеют».

И похоже, что причина здесь не только в разгильдяйстве, но и во врожденном миролюбии тамбовских жителей.

Зато взяточники тут были хоть куда. Известный путешественник Андрей Болотов писал в 1768 году: «Боже мой! Какое мздоимство господствовало тогда в сем месте: всему положена была цена и установление. Желающий быть попом должен был неотменно принести архиерею десять голов сахару, кусок какой-нибудь парчи и кое-чего другого, например, гданской водки или иного чего. Все сии нужные вещи и товары находились и продавались просителям в доме архиерейском и служили единственно для прикрытия воровства и тому, что под видом приносов можно было обирать деньги. Келейник его продавал оные и брал деньги, которые потом отдавал архиерею, а товары брал назад для вторичной и принужденной продажи. Всякому посвящающемуся в попы становилась поставка не менее как во 100, в дьяконы 80, в дьяки 40, в пономари 30 рублей, выключая то, что без десяти рублей келейник ни о ком архиерею не доказывал, а со всем тем от него все зависело. Одним словом, они совсем стыд потеряли, и бесстыдство их выходило из пределов. С самых знакомых и таких, которых почитали себе друзьями, не совестился архиерей брать, и буде мало давали, то припрашивал».

Доходило до абсурда. Когда умирал здешний воевода Коломнин, ему, лежавшему в постели, но еще формальным образом не отошедшему от дел, принесли на подпись некую бумагу. Речевой аппарат Коломнина был уже парализован, воевода мог только мычать. И вот требовательным мыком и жестикуляцией он четко дал понять: без взятки не подпишет.

На грудь умирающему положили рубль. Он поставил свою закорючку и с чувством выполненного долга испустил дух.

За те несколько дней, что я был в городе, мне так и не довелось ни дать кому-нибудь взятку, ни от кого-нибудь ее получить. Видимо, сказались краткость пребывания и мой статус чужака. Зато с другой бедой Тамбова, а именно с дорогами, я столкнулся еще на подъезде к городу.

Заканчивается Рязанская область. Начинается область Тамбовская. Еще несколько символических километров более-менее нормальной дороги. И все. Скорость снижается до двадцати километров.

Беда.

Поэтому тамбовские водители вынуждены ставить свои поездки в северную часть страны в зависимость от времени суток. Ведь в темноте по той ухабистой дороге ехать невозможно в принципе. А фонарей там и подавно нет.

Ситуация в самом городе практически такая же. Дорог хороших нет вообще, а дорог среднего качества примерно столько же, сколько кошмарных. И не важно, центр это или окраина. Тамбов не мегаполис, там все рядышком.

Можно сказать, что плохие дороги – одна из социальных традиций Тамбова. До начала позапрошлого столетия главная улица, Большая Астраханская, вовсе не была замощена. Так бы, наверное, оно и продолжалось, если б не событие, случившееся в 1804 году. Посреди улицы застряла в грязи очередная карета. Но не простая, а принадлежавшая епископу Тамбовскому и Козловскому Феофилу. Высокопоставленный духовный чин, не выдержав долгой стоянки, решил выйти из кареты и в результате чуть не утонул в грязи. В буквальном смысле слова: он едва не расстался с жизнью. Лишь самоотверженность добрых и набожных тамбовцев позволила епископу выбраться на поверхность, а затем переползти в более безопасное место одной из главных улиц города.

Только после этого улицу начали мостить, но делали это халтурно – с помощью смеси из глины, песка и щебенки. И если зимой и летом улица была более-менее пригодна к употреблению, то осенью и по весне дело обстояло еще плачевнее, чем до начала дорожных работ. И продолжали на центральных улицах тонуть коляски и телеги.

А в середине XIX века в Тамбов вдруг явилось новшество – асфальт. И что же, все дороги сразу сделались нарядны и проходимы? Как бы не так! Асфальт-то появился, только вот пользоваться им никто не умел. Первым делом выковыряли из земли все камни и брусчатку. А потом уж вылили асфальт. Прямо на землю.

Разумеется, на следующий год от модного дорожного покрытия не осталось ни клочка. Ничего страшного – дороги вновь «заасфальтировали». Так продолжалось несколько десятилетий, и, похоже, на иных тамбовских улицах этой традиции верны и по сей день.

Да что асфальт! Когда в 1830 году вышло постановление правительства о том, чтобы в губернских городах не было крыш, крытых соломой, – надо все-таки заботиться об имидже, да и частые пожары ни к чему губернским городам, – здешний губернатор Палицын недолго думая распорядился срочно снести все опальные крыши. В результате город принял невообразимый облик: почти все дома стояли без покрытия, мебель и люди мокли под дождем.

Единственное, чего здесь не было, так это мусора. Дело в том, что по городу ходило множество старьевщиков, и эти люди громким голосом кричали:

– Чугуны, тряпье собираю! Чугуны, тряпье собираю!

Ясное дело, сразу набегали дети и обменивали найденные ими предварительно «тряпье» и «чугуны» на рыболовные крючки, свистульки и другую мелочь.

А вот отдыхать тамбовец издавна любил, умел и это дело уважал. Каких только здесь не было обществ по интересам! Коннозаводское общество, общество любителей музыкального и драматического искусства, общество любителей художеств, музыкальное общество, общество народных чтений, общество правильной рыбной ловли… всего не перечесть. И, конечно, все они преследовали, по большому счету, одну цель – приятный досуг в компании милых людей.

В музыкальном магазине под названием «Пишущий амур» собиралось преоригинальнейшее общество – любителей граммофона. Основали его не профессиональные певцы и исполнители, а тамбовские врачи и персонал больниц. Руководил им окулист И. Солодохин, и в первый же год своего существования общество насчитывало более 150 членов.

Меломаны собирались на прослушивания, одалживали друг другу новые пластинки с записями Собинова или же Шаляпина, хвастались европейскими приобретениями.

Да и не обязательно было входить в какое-либо общество. Развлечение иной раз обнаруживалось в самых неожиданных местах. Киномеханик старого синематографа «Иллюзион» писал в воспоминаниях: «Служащие иногда позволяли себе такие шутки. После сеанса, когда хозяин кинотеатра уходил домой, мы для своих знакомых прокручивали картины с конца. Или делали с помощью реостата так, что фильм показывался со спринтерской скоростью. Все это, естественно, вызывало смех присутствующих».

Словом, тамбовцы веселились кто во что горазд.

Веселятся и сегодня.

* ДУМЫ *
Дмитрий Ольшанский
Многоуважаемый диван

Русская дача и Красное колесо

– Дайте руку, – сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза.

– А кашель есть? – спросил он.

– По ночам, особенно когда поужинаю.

– Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

И доктор сделал еще несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он вдруг приподнял голову и решительным голосом сказал:

– Если вы еще года два-три проживете в этом климате да будете все лежать, есть жирное и тяжелое – вы умрете ударом.

Обломов встрепенулся.

Гончаров

Тетка моего прадеда, богобоязненная женщина из купеческого сословия, сто лет назад купила у князя Волконского изрядный участок земли, на котором вскорости и выстроила себе дачу – единственный деревянный дом среди глухого господского леса. Место она выбирала с расчетом: совсем рядом находилась Свято-Екатерининская обитель, и ей близко было ходить на службы. Вот и все, что известно. Но как жила она, кого поминала на молебнах? Кто помогал ей по хозяйству, что за гости приезжали к ней с утренним московским поездом? О чем говорили, ужиная за столом под яблонями, душноватыми вечерами мои далекие, неразличимые во времени родственники, от которых ко времени моего рождения не осталось даже могил? Я этого никогда не узнаю. Я даже не помню, как ее звали, прадедову тетку. Слишком я поздно родился, проспал, пропустил всю их жизнь. Эх ты, дачник, говорю я себе.

Князья пропали, зато пришли большевики и закрыли монастырь, заменив его тюрьмой НКВД, лес вырубали все новые и новые застройщики, поселок рос, число соседей умножалось. Тяжелые послевоенные годы обернулись продажей половины участка, а потом продавали уже все, что могли. Старый деревянный дом к 1960-м сгнил, и его разобрали, яблони горели и умирали, на их месте поднимались новые; моя прабабушка жила тем, что торговала цветами на Велозаводском рынке, пионами и гладиолусами, они и сейчас видны, когда идешь от ворот по садовой дорожке. Прежнее, купеческое хозяйство постепенно исчезло, растворилось за сто лет в ремонтах, смертях и несчастьях, не оставив после себя даже тех ненужных, разбитых безделушек, над которыми положено вздыхать тем, кому не осталось другой памяти и другого воспоминания. Так что же уцелело на даче моей богомольной тетки-хозяйки? Только я сам, седьмая вода на киселе ее семейного ужина.

Новый дом и веранда, на столе камбала и коньяк, огромный диван под навесом, а на диване тот самый дачник, дальний родственник, сонный теткин наследник, всем разновидностям «летнего отдыха и развлечений» предпочитающий только одно неотложное, важное дело: целыми днями лежать, вытянувшись и зажмурившись, слушая, как в траву празднично, гулко падают яблоки. Надо бы позвонить в Москву, образумить модем и отправить разом все письма, сделать выписки из нужного тома Солженицына, заменить лампочку, собрать по углам документы на итальянскую визу, вымести пыль, поработать и еще поработать, когда стемнеет. Но ничего этого я делать не стану. Я не смогу и не захочу сойти с дивана – да и как найти в себе силы взяться за хлопоты, когда яблоки валятся вниз с таким убаюкивающим постоянством? Прадед мой в такие вечера обыкновенно ставил самовар, а я помогал ему, складывая щепочки и поджигая бумагу, эти вечно сберегаемые на растопку обрывки желтых газет. Нет самовара – не будет и вечера с разговорами и купеческим чаем из блюдца. Я проснусь только под утро, не понимая, где я и сколько проспал, заболит голова и нехорошо забьется сердце, когда мне удастся, пошатываясь и вздыхая, подняться. Как же переменить образ жизни? Никак.

Я ненавижу любую активность, мне отвратительна эта веселенькая, крысиная беготня любителей «экстремального туризма» и «яркого, увлекательного досуга». Будь моя воля, я посадил бы под замок, упрятал в пыльный сундук всех этих не в меру бойких и приветливых плясунов, всю жизнь свою скачущих из автомобиля на дискотеку, из офиса на курорт. Мое будущее, мое благополучие – диван, а не адреналин, развлекающийся обыватель – мой классовый враг. Рафтинг, серфинг, каякинг, дайвинг, кайтинг, скейтбординг, треккинг, джампинг, падение головой вниз в Марианскую впадину, горные лыжи и мотоцикл – о, с каким удовольствием я судил бы всю эту шумную, наглую мерзость, предпочтительно церковным судом. – Милый мой, отчего ты не хочешь, чтобы я прыгнула с парашюта, разбежалась и ухнула в пропасть, а потом пересела в байдарку и четверо суток плыла? – невинным голосом любят спрашивать подруги из числа особо хорошеньких. Бесполезно потрясать им в ответ моим любимейшим сочинением Константина Леонтьева «Епископ Никанор о вреде железных дорог, пара и вообще об опасностях слишком быстрого движения жизни». Женщины сочинений таких не читают и не понимают. И вскоре уходят, под руку с тем, кто готов и побегать, и спрыгнуть, и, прости Господи, серфингнуть. Я запиваю камбалу коньяком и остаюсь на диване. Жизнь хороша, только если не движется с места. Пусть ее, дуру. Тяжкий, дремотный покой на жаре.

А на следующий день, когда станет прохладнее, и у меня хватит сил добраться до кресла, я займусь тем, что только и можно делать на даче одиноким, медленным днем – засяду за книгу, которая не кончается, открою «Красное колесо». Я, должно быть, единственный на весь поселок, да и на все Подмосковье чтец «Колеса», его неутомимый и яростный серфер и первопроходец. Да, эти десять томов куда менее популярны, чем треккинг и джампинг; тем не менее, я свято убежден в том, что они – идеальное содержание летнего вечера, активнейший отдых для тех, у кого день за днем – сон. Август Четырнадцатого, Март Семнадцатого, комары, абажур, Николай Николаевич, пятью главами после Родзянко, а потом Милюков. Я зачитываюсь «Колесом» до того, что не замечаю, как плывущий звук колоколов возрожденной обители заполняет окрестности. Дело к вечерне. И мне кажется, что за эти сто лет ничто, в сущности, не переменилось – стоит лишь оторвать глаза от страницы с ворчливыми выдержками Исаича из кадетских газет, как на садовой дорожке покажутся темные юбки, забегают дети, со следующим поездом к нам будут гости, и мне предстоит самому суетиться и подавать самовар. Потрудись, дорогой – прогрессивные люди на даче прислуги не держат.

Пусть всего на секунду, но мне кажется, что жизнь моя так же прочна, основательна, счастливо благоустроена, как и у них, моих мертвых родных, вечерявших в гостях у прадедовой тетки. И что я живу в точности, как и они, – с богомольной приверженностью монастырю, чинной хозяйственностью и любовью.

Ложь и морок. Я открываю глаза и упираюсь взглядом в ту страницу «Колеса», над которой я задремал. «Солдат Ишин заколол штыком полковника Иванова, командира 6-й запасной батареи, тут же стащил с убитого лаковые сапоги (ради них и убил) и на снегу переобулся», – написано там. Избавления от жары и нездорового сна для меня нет и не будет. Нет и юбок, равно темных ли, разноцветных, нет и детей. Я – только дачник, причем бестолковый, а совсем не хозяин. Прадед мой умер, не успев научить меня ставить гостям самовар, я умею только складывать щепки, собирать обрывки желтых, мусорно рваных газет. Я наврал себе: на диване нет будущего, меня ждет только сердцебиение, кашель, изжога, неуютное утро с больными глазами от «Колеса», которое я дочитал при скудном свете, так и не удосужившись заменить лампочку. Жизнь – там, где рафтинг, дайвинг, кайтинг, каякинг, а епископ Никанор, которым ты гневно машешь у меня перед носом – это смерть, мой родной, только смерть. Жаль, что она мне этого не сказала.

Делать нечего, я допиваю коньяк, закрываю «Колесо» и бесцельно ворочаюсь. Поздно расстраиваться, спи, правнучатый племянник, – так я себя уговариваю. С мягким, утешительным звуком в траву падает яблоко. Через сто лет эта веранда сгниет, на ее месте окажутся новый дом, сад, семья, гости с поезда. Пионы и гладиолусы будут видны по пути от ворот по садовой дорожке. Хозяева возвратятся со службы все в той же обители – и накроют на стол. В двадцать втором столетии будут выпивать и закусывать? Будут. Чей-то племянник, неуклюжий, ленивый и неразговорчивый, все застолье проспит на диване.

– Эх ты, дачник, – ему скажет хозяйка. Скажет, впрочем, любя.