Текст книги "Русская жизнь. Дача (июнь 2007)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Евгения Долгинова
Уходящая натура

Шесть соток как фактор большой политики

Чтобы сжечь старое драповое пальто, нужны неженские усилия. Анна Эдуардовна, изображая безжалостность, режет его секатором. Пальто – «кофе с молоком», реглан, воротник «шалька», рябь мышиного помета – сыровато и весит с центнер, но Анна Эдуардовна непреклонно борется с хламом. Не бороться нельзя. Дачный опыт прямо-таки кричит: дай себе волю – и дом зарастет ветошью, как бурьяном, распрямится и восторжествует плюшкинская вещь – «старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок», – и будешь пробираться к родному холодильнику на цырлах, извиняясь перед ворванью за то, что ее потревожили.

Сосед Семенов, бывший конструктор, мнет газетку за оградой.

– Ань! Опять борзописцы. Слушай: себестоимость моего помидора – десять рублей одна штука. Ань, мне теперь это самое – что? Удавиться? Утопиться в пруду?

– Подтереться! – отвечает презрительная Анна Эдуардовна и спохватывается: – А картошка почем?

Но про картошку не пишут, и Анна Эдуардовна, плеснув на лоскуты бензинчиком, аккуратно бросает спичку. Соседу-демагогу отказано в эмоциональном сопереживании, и он бредет дальше по щебню, вверх по улице, ищет новую жертву. Напугали ежа этим самым – себестоимостью! Дачный труженик и не такое про себя слышал. Вот уж пятнадцать лет средства массовой информации объясняют ему, как дурно пахнет навоз, как бессмыслен и унизителен огородный труд, как сермяжна забота о корме. Всякий элегантный человек знает, что корм растет на стеллажах магазина «Седьмой континент», неэлегантный берет в руки тяпку. Природа – не храм, а рекреация, человек создан для отдыха, как буржуйская Рублевка – для медитации в кресле-качалке, для чаепития на веранде за круглым столом, под жасминовый дух, и чтобы бабочки бились о лампу, и чтобы романс фоном – «Душа была полна», и плечи зябко кутать в шаль с кистями. То есть культура, возрождение уклада, ренессанс традиции (к которой, уверен удачливый российский гражданин, он причастен генетически, по схеме «бабушка и водолаз»).

А шесть соток, значит, – бескультурье, чернота советской ночи: все враскоряку. Жопы вверх, полотняные лифчики, панталоны из-под трико, колорадские жуки в банке. Да вы сами как жуки. «Совок-с». – «Уходящая натура». – «Весь пейзаж засрали своими скворечниками». – «На непроглядный ужас жизни открой скорей, открой глаза!» Мы все это знаем, мы слышали.

«У русской дачи есть своя долгая и славная история, немножко подпорченная временами «шести соток», есть своя философия и сложившийся образ жизни. И, чего уж скрывать, этот образ жизни нам близок», – пишет глянцевый журнал «для дома и семьи», попутно уточняя про московский телефон, высокоскоростной интернет и зачем-то янтарный «клееный брус» – непременные атрибуты этой философии, этого лайф-, так сказать, стайла. Дивный новый мир «абсолютно полноценных коттеджей» (sic) самозванствует, прикидываясь потомком дворянского поместья, а «шесть соток» предлагается забыть как досадное пятно на биографии русской дачи («находился в местах лишения свободы») – и стереть его быстро-быстро, как постыдное воспоминание. Перестроить, перекрасить, освободить, расчистить, взорвать законсервированный здесь советский быт, устроить лужайку с пластиковыми креслами. Фрукты и овощи заказывать по интернету.

…Расправившись с драпом, Анна Эдуардовна тяжело задумывается: нравственно ли сжигать книжки? Они от возраста и не книжки уже, а целлюлоза, папье-маше. «Родная речь» 1974 года. «Рекомендации по эксплуатационному использованию гидроочистных сооружений». Валентин Пикуль, Юлиан Семенов, Петр Проскурин, Рафаэль Сабатини. Подшивки журналов «Химия и жизнь», «Наука и религия», «Роман-газета». Сборник вырезок «Домашнему мастеру – советы» и «Строим колодец сами». Она бы спросила у соседа Семенова, но он ушел хныкать про себестоимость к верхним дачам. Наверное, глотнул уже. А в будни спросить не у кого.

Пальцы бредят грядками

«Если произвести элементарный подсчет затрат на выращивание овощей, то становится очевидна убыточность дачного производства: дешевле купить, чем вырастить. Но даже принимая во внимание финансовую нерентабельность дачи, нельзя забывать об «особенностях национальной экономики». У многих дачевладельцев нет альтернативы: на основном рабочем месте либо не платят зарплату, либо она очень мала, либо человек вовсе безработный. Те самые деньги, на которые дешевле купить, просто негде заработать», – пишет социолог Ирина Чеховских, и мы читаем это с большим удивлением.

Во– первых, и с элементарным подсчетом все равно получается профит. Дом, где «шинкуют, и квасят, и перчат, и гвоздики кладут в маринад», -по-любому в выигрыше. Посчитайте стоимость ста банок маринадов, пятидесяти – отменного варенья, корзин лука, чеснока и моркови, нескольких мешков картошки, сушеных яблок, домашнего вина из крыжовника и всего прочего – да если конвертировать это в московские розничные цены… Не говоря уж о грибах-ягодах, которые растут не на сотках, но все равно поблизости. Проблема: не все доживает до весны – городская квартира не лучшее хранилище. Картошка мерзнет, а банки взрываются, где-то пробивается нежная вербная плесень. Но, поднатужившись, можно освоить запас к февралю, часть банок раздарить (в итоге выходят обмен, бахвальство рецептами и свифтовского накала дискуссии о градусе уксуса, легитимности лимонной кислоты и канцерогенности новомодных консервантов), а другую часть передать в Москву взрослым детям – безмятежным идиотам, покупающим картошку по 20 рублей, а помидоры по 80, – о чем они себе думают, пустодомы?

Во– вторых, рыцари шести соток – далеко не всегда бедные люди. Материальное расслоение в рамках одного дачного кооператива – тема, ожидающая серьезного исследователя. До начала 90-х: социально однородное сообщество, очень небольшая дифференциация по наличию машины и парника, крытого где стеклом, а где полиэтиленом (на урожае не сказывается), нарядности инвентаря и шиферной либо из оцинкованного железа крыши. А так, собственно, все равны, – итээры, гуманитарная интеллигенция, кандидатам наук доплаты и льготы. Стало: дворцы и хижины, «мерсы» и «запорожцы», глухой железный забор и соломенно-хрупкий штакетник. Иван Иваныч «удачно поучаствовал» в акционировании предприятия (ага, знаем мы это «повезло», знаем), а Сидор Сидорыча сократили вместе с его оборонным КБ, он нынче служит вахтером на кондитерской фабрике и подрабатывает переводами – его технический английский блестящ, спасибо гонке вооружений. Тамара Робертовна открыла турфирмочку и засверкала всеми турецкими солнцами, а Азалия Кирилловна так и сидит на учительском пайке.

Так зачем Робертовна возводит трехэтажную кирпичную хрень на малометражном участке, а Иваныч бацает для внуков бассейн с подогревом на бывшем отхожем месте? Почему не сваливают к социально близким, в нуворишский поселок на обочине Симферопольского шоссе? Что за брильянты на субботнике? С одной стороны, жизненно важно, чтобы Азалия скрипела зубами и поджимала губы, а сноб Сидорыч бесстрастно, но регулярно сплевывал желчь, мимо проходя, – без этого и осетрина в рот нейдет, но с другой – есть что-то еще. Рефлекс, сантимент, навык, «зов земли»? «Вписавшееся в рынок» меньшинство окучивает картошку, разводит номенклатурные цветы гладиолусы, демократично обменивается с не вписавшимися огуречной и клубничной рассадой и способно до слез расстроиться из-за фитофтороза или «мозаики» (вирусное заболевание помидоров). Правда, эффективный Иваныч уже не способен наклоняться из-за кенгуриного пуза, – так для выкапывания картошки привозит гастарбайтеров из города.

Ходит меж гряд, вздыхает, смотрит на таджиков с тоской.

Завидует.

Тигровое пламя

«Ельцин и уцелел-то благодаря шести соткам. Его, (эпитеты, эпитеты), никакие танки не спасли бы». В этом популярном рассуждении, на наш взгляд, много правды.

В 1995 году учительница из Саратова прислала посылку с продуктом «Баклажаны тигровые». Банки не побились в дороге, и, достав их из мешковины, мы ахнули: это был продукт выдающегося художественного совершенства. Аккуратные широкие вензеля – резьба иссиня-черного баклажана, проложенная полосками ярко-желтого болгарского перца; есть это показалось кощунством. Мы любовались банкой, как аквариумом с диковинными рыбками – игра тонов и полутонов, переходы цвета, глубокие блики, графическая безупречность рисунка, – а потом все-таки съели, не выдержав. Все это оказалось еще и волшебного вкуса. Учительница в Саратове не получала зарплату несколько месяцев, жила в долг, экономила на трамвае, начала забывать вкус мяса. Но этот без преувеличения роскошный дар, этот жест она могла себе позволить. Сейчас, когда выросли дети и завели небольшой бизнес, она не изменила привычкам.

Интенсивная раздача участков в начале 90-х была не благодеянием власти, но мерой самозащиты. Каждая дача стала хозяйством Варыкино, каждый Живаго перебирал картофель, каждая Лара делала крахмал. Таким же убежищем остается дача и сейчас для российских пенсионеров. «Как можно выжить на три тысячи рублей в месяц?» Так и можно.

Весь пар уходит в землю, – сколько политических эмоций ушло в кусты и гряды, сколько митинговых монологов слышали яблони и вишни! Даже странно, как они еще не обуглились.

Легкость трудного бытия

В раннешкольном детстве дразнила фраза «Гости съезжались на дачу». Это было решительно невозможно: у них у всех что – машины? От пригородного автобуса – три километра сквозь лес да поле, холмы и равнины. И где бы они, гости, все разместились – на 25 квадратах («Чаще всего дача – это домик размером 70-80 квадратных метров, с мезонином наверху и открытыми террасами», – прочитала я в истории удмуртского города Сарапул и поразилась наглости слова «домик»). Долгострой, вскормленный дефицитом; доски, доски, доски; розово-золотая стружка, на верстаке было так удобно загорать. Ключевое слово советского дачного быта – «трудно». Трудно достать, еще трудней привезти, трудно поднять наверх, трудно найти рабочих. Через несколько лет дом прирос террасами и верандами – и гости стали съезжаться на дачу, рассуждали про пестициды и кислотные дожди, купались, ходили в деревню. Пустили автобус, проложили дорогу, даже детскую площадку сделали, но общая трудность дачной жизни никуда не делась – к ней привыкли, перестали замечать. И сейчас, когда должно быть «легко», тоже все происходит трудно, тяжеловесно и медленно.

Дачник пуглив. С большим скрипом идет «дачная амнистия». Уж год как идет – а из 40 миллионов дачевладельцев правом «упрощенного порядка передачи земли в собственность» воспользовались двести сорок тысяч человек, отказов – около одного процента. Кадастровые планы, БТИ, террор землемеров, кабинеты, очереди. Вроде в четыре раза снижена госпошлина, стоимость межевого плана – 10 тысяч, но во многих регионах, по решению ЗАКСов, – еще ниже, а Росрегистрация официально объявила, что длительность процедуры не должна превышать 45 минут, – но люди идут медленно и нехотя. Боятся новостей, как в архиве метрики поднимать: там узнаешь, что родной муж тебе троюродный племянник, а здесь – что земля твоя, обильно политая потом и отходами органического происхождения, вообще федеральная собственность и ничему хорошему не подлежит.

Буржуазная зараза – тот же фитофтороз. Всего лишь 57% дачных хозяйств производят нынче овощ, фрукт и ягоду. Остальные любят в даче ее шашлык. Поколение детей, а в особенности внуков, совсем не забрасывает наследные угодья: земля с коммуникациями дорожает стремительно, и в нашем товариществе (200 км от Москвы, 15 от областного центра) часть участков скуплена москвичами. И что они делают? – альпийские горки с английскими, понимаете, газонами. Это которым триста лет. Но разве варварам писан закон? Меланхолично гудят газонокосилки, по веранде ползет прибалтийский цветок клематис. Резервации «цивилизантов» в окружении потного, пропалывающего и копающего народа почему-то не ублажают, не раздражают глаз, но вызывают тихое недоумение: мы здесь работать, а вы зачем? Наслаждаться? – А что, нельзя?

И можно, и нужно. Что за удовольствие «жить трудно», что за тоскливый мазохизм? Но когда уйдет последнее поколение шестисоточников, жар экономических и политических катаклизмов (а кто обещал, что их не будет?) не примут на себя ни газоны, ни цветники, ни альпийские горки. Только хрупкий штакетник да огородные бастионы выдержат сотрясения. Пока живы хозяева этой земли, конечно. Пока они есть.

Павел Пряников
Награда за смелость

Шесть соток как фактор частной экономики

Вот уже лет десять каждую весну наш московский подъезд заваливают листовками с рекламой деревянных домов. Год от года число моделей строений все увеличивается, доходя до таких извращений, как «туалет, хлев, кладовая, жилое пространство и любительская обсерватория в виде башенки под одной крышей за 499 тыс. рублей». С прошлого года в почтовые ящики стали кидать предложения по продаже и доставке навоза, щебня, песка и скорлупы кедровых орехов (300 рублей за мешок) в любую точку Подмосковья. А еще есть рынки бурения скважин, установки электроветряков, ультразвукового отпугивания крыс и мышей, коллоидной серы, антизаморозковых тлеющих шнуров и суперкорзин, в которых корнеплоды не гниют до весны, – все это я также узнал из наглядной агитации в подъезде. По осени деньги, потраченные на это добро, конвертируются в мешки с картошкой, тыквы размером с колесо и топинамбур – урожай тоже транспортируется через подъезд в квартиры. Кажется, дачная экономика процветает. Но какой ценой?

Кулак переходной экономики

«Даже туалет у меня работает на урожай! – приоткрыв дверь в сортир, с гордостью говорит Николай Иванович, член садово-огородного товарищества «Маяк» в Дмитровском районе Московской области. – А еще калифорнийские черви! Жрут все подряд, даже газетную бумагу, на выходе давая компост».

Николай Иванович – редкий пример народного экономиста. Все свои дачные расходы и доходы (а попутно наблюдения за природой и происшествия в садовом товариществе) он фиксирует на бумаге с 1988 года, когда лопата садовода впервые копнула здешнее болото.

Николай Иванович открывает первый том записей – потрепанную 96-страничную тетрадь в клеточку – и читает вслух: «Дорога, корчевка пней, геодезические работы…» В ценах перестроечного времени освоение шести соток обошлось в 2250 рублей. Это был годовой заработок Николая Ивановича в качестве капитана-механика корабля «Московский водник» за тот самый 1988 год. В 1990 году покупка соседних шести соток, чей хозяин решил не распыляться на натуральное хозяйство и в духе времени занялся бизнесом, обошлась еще в 1500 рублей.

В 1990 году Николай Иванович ушел на пенсию, и с того времени ничто не мешало ему отдавать все 24 часа суток построению образцового семейного предприятия на земле. «Я предвидел, что 1991 год закончится чем-то нехорошим, и мы с женой приняли решение снять со сберкнижки остатки денег и потратить их на что-то нужное», – вспоминает он. В итоге чуть больше 3 тыс. рублей пошли на закупку бруса, железобетонных блоков и прочего строительного материала, из которого к 1996 году вырос дом в 67 квадратных метров. Строил его Николай Иванович сам, потому-то стройка и длилась четыре года. «Экономнее вышло», – объясняет садовод.

Впрочем, первые затраты на обустройство «фазенды» Николай Иванович расходами не считает. «Эти семь тысяч все равно бы в огне реформ сгорели, а дальше я вложения в дачу делал не деньгами, а руками», – говорит он. Доски, стальные полосы для окантовки грядок, валуны, торф, песок – все это в начале девяностых было ничьим и ждало хозяйских рук. «Мне-то еще принципы мешали добро набирать. А люди ведь и лавки в парках разбирали, и корневища пионов там же выкапывали, и оконные рамы с дверями вынимали из недостроя – тащили на дачи тогда кто что мог», – вспоминает мой собеседник.

Первыми настоящими дачными тратами Николай Иванович считает покупку саженцев. В начале девяностых придорожные питомники с голландским, польским и литовским посадочным материалом еще не появились. Ехать за саженцами приходилось на Тишинку. Апорт, белый налив, антоновка – все за сущие копейки по нынешним временам. Плодовые кустарники и клубника достались и вовсе бесплатно – из палисадников старых домов, идущих под снос: сегодня, наверное, трудно представить, что в Москве росли сады.

Там же, на Тишинке, случился и первый дачный заработок Николая Ивановича.

«В 1992-93 годах почему-то люди набросились на морковь. Скорее всего, в какой-то газете напечатали, что она лечит от всего. А колхозы уже начали забрасывать поля, не до них стало. Вот я за неделю три мешка моркови и продал. Вырученные деньги потратил на мясо -как раз в ту пору колхозы принялись скот резать из-за бескормицы. Мясо на каждом углу с машин продавали. Хорошее время было».

Время было хорошо и тем, что проезд на транспорте ничего не стоил. На электричке, рассказывает садовод, он ездил бесплатно, а редким контролерам заявлял: «Ваш Ельцин сделал меня нищим!» Контролеры стыдились, что потребовали билет у хорошего человека, и уходили. Бесплатными были и подмосковные автобусы.

Середина 90-х, вспоминает Николай Иванович, вообще была расцветом дачной экономики. «Зарплаты людям не платили, а тут картошечка своя, все овощи, ягоды-фрукты, – дети и внуки отъедались за лето и осень», – ностальгирует он. В 1997 году в хозяйстве появились еще и кролики. «В общем, где-то на 1300 долларов по тогдашним ценам получилось, две мои годовые пенсии. Живыми деньгами выручил 1550 рублей (260 долларов), ленивым дачникам да соседям по лестничной клетке в Москве овощи-фрукты продавал». Зафиксированы в тетради и расходы: в основном, это обязательные взносы в казну садоводческого товарищества (200 рублей, или 35 долларов), оплата электричества (50 рублей в год), садовый инвентарь (132 рубля), оплата водителю грузовика за доставленный домой урожай (150 рублей) и средство против колорадского жука (26 рублей).

ОМОН ударил по рентабельности

Дачная экономика пенсионера процветала до 2000 года. «Потом жизнь стала дорожать несусветно, а овощи и фрукты оставались в той же цене. Да еще пошли в Москву продукты из Черноземья, с Украины: азербайджанцы бизнес наладили. Да и народ стал привередлив – им не кривенькое подмосковное яблоко подавай, а глянцевое голландское. Это супермаркеты дачников угробили!» – кипятится садовод.

Чуть позже экономику Николая Ивановича стали портить и транспортники. Года с 2003-го вместе с контролерами по электричкам начал ходить ОМОН. Стражи порядка уговорам и сетованиям на бедность не внимали и выкидывали стариков из вагонов. «Сначала бегал по электричке, потом стал покупать льготный билет за полцены. А полцены до Дмитрова – это шесть килограмм картошки только в одну сторону», – с негодованием говорит дачник.

Вдобавок к этим напастям стремительно разрушалась дачная инфраструктура. «Грунтовая дорога разбита, электротрансформатор вечно в починке, пруд зарос камышом. А еще обложило нас товарищество ежегодным взносом в 2000 рублей за участок – а у меня их два!»

2006 год, с учетом резко возросших расходов, принес дачнику всего 480 долларов. Но и мотивация Николая Ивановича изменилась: «Раньше участок помогал физически выживать, а сейчас – вести здоровый образ жизни. Ведь что ваша супермаркетовая еда – химия одна и гидропоника. А моя картошка должна стоить 100 рублей килограмм, как в Германии!» Но никто Николаю Ивановичу таких денег за нее не дает.

Страсть к экологически чистой еде заставляет Николая Ивановича трудиться на участке в два раза интенсивнее. Он принципиально отказался от любой химии, даже от средства против колорадского жука, которого теперь каждый день собирает вручную. Компост, зола, кроличий навоз, палая листва. Но живых денег даже каждодневный стахановский труд теперь не приносит: урожая хватает только на себя и двух семейных детей. Виной тому и возраст садовода (75 лет), и переход на органическое земледелие, сокративший урожайность наполовину.

Дебет– кредит был бы еще более унылым, но Николай Иванович принципиально не заносит в тетрадь траты своих детей на автомобильный проезд. Кроме того, молодое поколение постепенно отвоевывает землю под цветник (вот и еще одна причина сокращения показателей сбора плодов).

Тем дачникам, у которых детей с машинами нет, еще хуже. Пожилые и малообеспеченные люди в последние год-два, например, сбиваются в стайки по 3-4 человека и ловят шофера на легковушке, опять же из местных, дачных. Сбрасываются по 50 рублей: и им экономия, и водителю поездка обходится бесплатно.

Вообще, кооперация дачников как ответ на ужесточение экономической ситуации в последнее время обретает все больший размах. В том же садовом товариществе «Маяк» несколько пенсионеров организовали что-то вроде артели: собирают сосновую кору, полусопревшую хвою и сфагнум, рассыпают по пакетам и сдают в цветочные магазины. Говорят, товар пользуется спросом у комнатных цветоводов.

Завели в товариществе и постоянную строительную бригаду из узбеков во главе с муллой Алимджаном. Узбеки пару лет назад бежали из Ферганской долины, где власти обвинили их в исламизме. Обратной дороги домой им нет, а в «Маяке» беженцам выделили общественную избушку, куда ранее предполагалось заселить сторожа. Почистить колодец за 100 рублей, подправить забор за 200, – еще год назад местные умельцы или украинцы просили за эту работу в 3-4 раза больше. Да и сторожу теперь платить не надо: узбеки следят за всем «за проживание».