Текст книги "Русская жизнь. Дача (июнь 2007)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

* СЕМЕЙСТВО *
Олег Кашин
Заложница

Личная жизнь женщины с двумя именами

Люся – тощая белая кошка – две недели назад родила от собственного сына Плюса трех котят. Плюс убежал в подвалы в поисках новых приключений, а Люся сидит дома и воспитывает детей. Точнее, воспитывает двоих – черного и серого, а белый нравится шестилетнему Грише, поэтому его воспитывает, в основном, Гриша. Гриша считает, что котенок похож на крысу, и это почему-то особенно умиляет мальчика.

Полное имя Гриши – Анжело Григорио. Это имя мальчику дал отец – наполовину немец, наполовину грек. 16 мая Грегор Шнайдер захватил в заложники всю Гришину семью, требуя отдать ему сына. Гришу ему не отдали, квартиру взял штурмом СОБР, теперь Грегор сидит в ростовской тюрьме и ждет приговора. А Гриша играет с родившимся на следующий день после приезда отца котенком и, кажется, уже забыл о том, что случилось в этой комнате совсем недавно.

I.

Ольга познакомилась с Грегором Шнайдером в 2000 году. Грегор приехал в Ростов искать русскую невесту – говорил, что немецкие женщины слишком эмансипированны, от них не дождешься ни ласкового слова, ни приготовленного обеда. Он даже говорил не «невеста», а «женщина в семью» и Ольга вспоминает, что именно такой деловой подход ей очень понравился, и она помогала Грегору составлять газетные объявления о поиске такой женщины, вместе с ним читала письма женщин, мечтавших о немецком женихе. Ольга и Грегор, который старше ее на семь лет, подружились, встречались каждый день, разговаривали по два часа как минимум, и женщина, по ее словам, сама не заметила, как забеременела. Грегор очень обрадовался тому, что у него будет ребенок от Ольги, он сразу предложил ей жениться, и она сразу согласилась. Во-первых, как она говорит, ей было очень интересно узнать, как живут люди в Германии, а во-вторых – Грегор производил впечатление очень серьезного человека. «Он говорил, что он экспедитор, а на самом деле никакой не экспедитор, просто газеты развозит». Женщина произносит эту формулу явно не в первый раз, потому что никаких особенных эмоций в ее голосе уже нет. «Не экспедитор, просто газеты развозит».

Свадьбу сыграли в Ростове, потом сразу же переехали в Дюссельдорф. Грегор рассказывал Ольге, что у него в Дюссельдорфе однокомнатная квартира, но когда она в эту квартиру въехала, ей там не понравилось.

– Я была в шоке, – рассказывает женщина. – Он жил в этой квартире три года и ни разу ее не убирал. Всюду мусор, какие-то коробки, газеты, кровати нет, на полу лежит матрас, а комната маленькая, поэтому на матрас приходилось наступать ногами.

Грегор понял, что его жилище молодой супруге не нравится, и в первый же день совместной жизни увез ее к своей тете – единственной родственнице, живущей в Германии (вся остальная семья живет в Греции). У тети мужа Ольга провела две недели, потом родила Гришу и, выписавшись из госпиталя на пятый день после родов, поехала с ребенком домой к мужу. Мужа не было дома, и Ольга сделала у него уборку – вынесла мусор, рассортировала коробки. Когда муж пришел с работы, поведение жены его почему-то возмутило.

– Он выхватил у меня из рук Гришу, бросил с размаху в угол, куда я сложила коробки, а потом схватил меня за шиворот и спустил с лестницы. Я обиделась и говорю: все, я иду в полицию. А он мне так нагло: ну иди, иди, ребенок мне достанется. А я же только месяц в Германии, документов никаких, и Гриша тоже без документов. Я осталась.

Ольга осталась с мужем, но перестала с ним разговаривать – по ее словам, стоило ей заговорить с Грегором, как он хватал ее за горло и начинал душить. Пожив с мужем три месяца, Ольга забрала Гришу и уехала с ним в Ростов, тем более что там, у ее родителей, оставались двое ее старших детей, Аня и Володя.

– Я не хотела возвращаться в Германию, но увидела глаза детей – они же были уверены, что я их заберу с собой и мы вместе будем жить в этой чудесной стране. А тут еще Грегор постоянно звонит, говорит, что снял трехкомнатную квартиру и хочет, чтобы мы жили все вместе. В общем, через три месяца мы с детьми переехали в Дюссельдорф.

II.

О первом месяце после второго переезда женщина вспоминает с плохо скрываемой теплотой: с мужем она не ругалась, он был «настоящим ангелом» и каждый день дарил детям какие-нибудь подарки. На второй месяц Грегора посадили в тюрьму.

– Оказалось, он воровал в магазинах одежду и компакт-диски, торговал ими, не выплачивал кредит и ездил без водительских прав. Ему дали восемь месяцев, но там все было как-то хитро устроено: его выпускали каждый день после обеда и на выходные. И всякий раз, когда он приходил домой, я замечала, что он делается все более и более жестоким. Например, дети тогда интенсивно учили немецкий. И если они не выучивали в день по тридцать слов, он применял к ним такой, как он говорил, штраф: весь день кормил их пайком из двух яблок, пачки маргарина и стакана водопроводной воды. Говорил, что это дисциплинирует. Это у нас был такой маргариновый период, а потом вообще пошли всякие извращения. Каждую ночь заставлял Володю по три-четыре часа массировать ему ступни. Володя массирует, Грегор засыпает, но стоит Володе отойти – просыпается и орет: массируй, массируй. Мальчик из-за этого не высыпался и однажды спросонья попал под машину, долго лежал в больнице.

Я спрашиваю, почему Ольга не ушла от мужа тогда. Она объясняет, что Грегор не выпускал ее из дома со всеми детьми сразу. То есть если Ольга идет гулять с Аней и Володей, дома должен остаться Гриша, и наоборот: если гуляет с Гришей, старшие дети должны были сидеть дома.

III.

В июне 2003-го у Ольги диагностировали рак обеих молочных желез. Лечилась она целый год – четыре операции, четыре курса химиотерапии. После четвертого курса, вернувшись домой из клиники, Ольга узнала, что Грегор в очередной ссоре порезал Володе руку ножом. Тогда она все-таки забрала детей и уехала с ними в Берлин.

Уехать именно в Берлин Ольге посоветовал настоятель православного храма в Дюссельдорфе отец Александр – после четвертой операции Ольга крестилась и приняла имя Анастасия, то есть теперь ее все называют Анастасией, даже родители, которым, правда, пришлось привыкать к новому имени дочери целый год. В Берлине бывшая Ольга обратилась в полицию, полиция выдала ей путевку во фраухаус – общежитие для женщин и детей, пострадавших от семейного насилия. В общежитии было хорошо, даже платили пособие, и Настя очень не хотела возвращаться в Ростов («В Германии лучше»), но спокойно жить она не смогла: ей все время казалось, что Грегор найдет ее и опять заберет к себе. В августе 2004-го Настя и дети вернулись в родной город.

Снова начались звонки от Грегора. Полтора года он каждый день просил прощения, уговаривал вернуться, а потом, говорит Настя, позвонил и очень спокойным голосом сказал, что объявляет Насте войну.

Об этом же в тот же день сообщил Насте и отец Александр, который по ее просьбе следил за поведением Грегора. Священник позвонил в Ростов: «Грегор едет к вам! Он обещал устроить кровавую баню!» Очевидно, у Насти были все основания отчаиваться, но к тому времени у нее уже наладилась личная жизнь – в лице мужчины по имени Олег.

IV.

Олег – Настин ровесник (обоим по тридцать семь), строитель, делает евроремонты под ключ. Живут, не расписываясь, с прошлой зимы. Пока Настя рассказывала о том, что происходило, когда она еще была Ольгой, Олег молчал, а когда речь зашла о нем, стал рассказывать сам.

– Когда Грегор сказал, что объявляет войну, я обратился в ГУВД и в УФСБ, но они отфутболили заявление участковому и ничего не сделали. А Грегор через неделю после того звонка приехал сюда и пришел к Насте. Так получилось, что я как раз вышел из квартиры, вижу – снизу поднимается мужчина с большим букетом бордовых роз. Я его сразу узнал, у меня хорошая память на лица, а у Насти много его фотографий. Сердце, конечно, екнуло. Я остался стоять на площадке перед открытой дверью. И он стушевался и прошел мимо меня, поднялся выше, так, знаете ли, трусовато оглядываясь. Я вернулся в квартиру, сказал Насте, чтобы никуда не ходила, а сам вышел на улицу, чтобы его подождать и поговорить с ним. Но он уже исчез и до конца прошлого года не показывался.

V.

В следующий раз Грегор появился в Ростове в ноябре 2006 года. Настя знала, что он в городе, и очень нервничала, но бывший муж (Настя заочно развелась с ним, когда вернулась в Ростов) ей больше не звонил и не подходил к дому, и Настя уже решила, что он просто ищет в Ростове новую жену. Но 16 мая Грегор все-таки пришел.

– Дети возвращались из школы, – рассказывает Настя, – а он стоял на лестнице между третьим и четвертым этажами и ждал их. Когда Володя стал открывать дверь, Грегор начал рваться в квартиру. Володя попытался его оттолкнуть, но тот ударил его ножом в руку, вошел в квартиру и затащил детей. Очень агрессивно себя вел, закричал: на пол! У него с собой были пистолет, нож, газовый баллончик и электрошокер. Все, что смог найти, наверное.

Потом, рассказывает Настя, Грегор завел всю семью в комнату, посадил на диван, сам сел в кресло напротив и стал рассказывать, зачем приехал.

– Он говорит: хочу забрать Гришу, но ты мне его, конечно, не отдашь. Поэтому я должен буду тебя убить. Но легкой смерти ты не заслуживаешь, поэтому я тебя буду мучить, пока ты сама не захочешь покончить с собой.

Олег в это время был на работе, а когда освободился, позвонил Насте на мобильный. У нее как раз тогда сломался телефон – исчез звуковой сигнал, остался только вибровызов. Поэтому Грегор не услышал звонка, а Настя, вместо того чтобы ответить, просто нажала на кнопку. Олег услышал, что в квартире звучит немецкая речь, а Настя спрашивает Володю, не сильно ли он ранен.

– Я сразу все понял, – говорит Олег, – и, пока ехал домой, думал, как мне действовать. Решил действовать как ни в чем не бывало, чтобы побороть его психологически. Захожу в квартиру, говорю: ну, что ты, террорист невъебенный? А сам беру из серванта деньги, чтобы расплатиться с таксистом, и так же невозмутимо выхожу из квартиры. Он растерялся и никак на меня не отреагировал. Я вышел на улицу, позвонил Настиной маме и вызвал милицию. Мама приехала быстрее милицейского наряда.

– Она тоже себя очень правильно вела, – подхватывает Настя. – Как такая добрая бывшая теща. Зашла и говорит: Грегор, что же ты приехал, и не позвонил? Мы же соскучились! Тут он уже совсем растерялся и разрешил маме увезти Володю в больницу, потому что у него рана от ножа очень сильная была. Они ушли, мы остались с ним одни – я, Аня и Гриша, – и тут он мне говорит: почему меня в этом доме никто не боится? Я вам что, Петрушка? И я думаю: ну все, сейчас его перемкнет и он нас всех перестреляет. Страшно стало по-настоящему.

VI.

К дому тем временем подъехала милиция – сначала наряд ППС, обыкновенные городские милиционеры. Олег встретил их на улице.

– Один говорит: все, сейчас зайду и его арестую. Я ему отвечаю: ты с ума сошел, тут психолог нужен, он же воооружен, а там дети. Потом приехал СОБР, приехали эфэсбэшники, и уже начали серьезно работать. Оцепили весь квартал, а на меня надели жилет со скрытой камерой и микрофоном, и я пошел в квартиру, чтобы органы представляли, что там происходит. Боялся, конечно, что он заметит, что я вначале был в футболке, а теперь в жилете, но все обошлось.

Олег купил детям и Насте две бутылки воды, и милиционеры хотели добавить в эту воду снотворное.

– Я им говорю, – вспоминает Олег, – не нужно снотворного, он же вначале детям эту воду даст и только потом сам ее попробует. Так, кстати, и получилось, поэтому очень правильно я им все сказал. Захожу, в общем, ставлю на стол воду, и мы начинаем разговаривать. Я выбрал такой тон – нагловато-сдержанный. Говорю: хорошо, ты заберешь Гришу, а что мне с этого будет? Я же меркантильный человек, поэтому ты мне должен что-то за пацана дать. Как-то разговорились. С милицией был уговор, что я должен предложить ему покушать. Он вначале отказывался, потом согласился на курицу гриль, чай с лимоном и лаваш. Я пошел на улицу – а у меня же микрофон включен, и полковник Кравченко, начальник криминальной милиции ГУВД, мне уже эту курицу несет, чтобы время не терять. Договорились, что я должен буду сделать так, чтобы он и Настя с детьми оказались в разных комнатах, и я тогда произнесу кодовое слово в зависимости от того, где он будет – в туалете, на кухне или в комнате. Возвращаюсь с курицей, говорю: дети, идите в кухню, а ты, Грегор, здесь покушай – ты же гость. Ставлю курицу на стол, поломали мы ее, поделили. Кетчуп там, лаваш. Я иду в туалет и произношу кодовое слово: мол, он один в комнате. А ничего не происходит почему-то. Потом оказалось, что они решили брать его в туалете, и это правильно было, потому что он как раз в туалет и пошел. Я даю ему полотенце, он моет руки… Парни сработали в считанные секунды. Уложили его прямо там, головой в унитаз. Он сопротивлялся, одного собровца даже за руку укусил, но и его, конечно, помяли немножко. И в СИЗО. Судить будут здесь, сидеть будет здесь. Германия пока молчит, да и зачем он ей нужен?

VII.

– Боюсь я, – говорит Настя, – что он, когда выйдет, отомстит нам всем.

– Не бойся, – берет ее за руку Олег, и я не выдерживаю:

– Когда вы уже поженитесь?

Олег улыбается.

– А куда спешить? Мы знакомы с 1998 года, но судьба нас свела только сейчас. Вначале Настенька сделала свой выбор…

– Нет, мой хороший, – перебивает Настя, – это сначала ты свой выбор сделал.

Я уже знаю, что Олег и Настя ровесники, и спрашиваю:

– Наверное, вы в одном классе учились?

– Нет, – отвечает Олег. – Я вообще не местный. Ты разве не понял, почему у меня так хорошо получилось разговаривать с Грегором? Он же преступник по характеру, а у меня было время научиться с таким народом общаться. Мы с Настей познакомились по переписке – я сидел, а она мне по объявлению письмо прислала. – И уже шепотом: – Не по хулиганке сидел, а на полную катушку – пятнадцать лет, с 1991 года. За вооруженное ограбление и убийство.

Настя, бывшая Ольга, смотрит на Олега влюбленными глазами.

* МЕЩАНСТВО *
Алексей Крижевский
Николина доля

Жители академических дач на Рублевке сами себя высекли

Николиной Горы больше нет – как нет и женского монастыря Николы на Песках, которому это место обязано своим названием. Нету маленького поселка «работников науки и искусства», сокращенно «РаНиС», благоустроенной академической деревеньки с низенькими заборами, неповсеместным асфальтом и забредающим на просеки крупным рогатым скотом. Нету дивного буерачного леса, в котором приходилось аукать зачарованных детей, ушедших за черникой; спрятанного за номенклатурными Барвихой и Жуковкой заповедника интеллигенции, где укрывались от шума истории Отто Шмидт, Петр Капица, Сергей Прокофьев, Василий Качалов и Святослав Рихтер, где встречались, влюблялись, женились их дети, а потом и внуки. Нет «дипломатического» пляжа, на котором отдыхающие местные дети несмело тренировали свой школьный английский в беседах с приезжавшими из Москвы иностранными дипломатами. Нет места, где Ростропович прятал Солженицына, а журналистка Маша Слоним Иосифа Бродского. Есть зажатая со всех сторон «загородными клубами», «оздоровительными комплексами» и просто борделями столица Рублевки, края понта и гламура, – престижное место, одно название которого позволяет риэлтерам без всякого другого повода повышать цену квадратного метра и сотки до таких сумм, за которые в Москве покупаются целые квартиры. На здешних аллеях иногда не могут разъехаться два «бентли», любой московский диджей мечтает сыграть тут свой сет, некоторых зарубежных артистов привозят на здешние вечеринки напрямую из Шереметьева, без заезда в Москву, а вместо иностранных языков на пляже звучит русский матерный. И самое интересное, что всего этого никологорцы сумели добиться сами, совершенно сознательно.

Огораживания

Над Туполевыми пошучивали: их сплошной дощатый забор был одним из самых высоких во всем поселке, а строить ограждения выше человеческого роста на Николиной Горе было не принято. Наиболее типичным обозначением границы имения здесь был полуметровый деревенский частокол либо моток сетки-рабицы, распятый на бетонных столбах, – в солнечный день такая граница была просто не видна. Заборы, как у Туполевых, были только на «комсомольских дачах» – 7-ой просеке, где с начала 80-х в полной изоляции от никологорского общества жили комсомольские функционеры.

Единицей измерения площади усадьбы здесь был гектар: счастливчикам академикам, отдельным партийным функционерам и заслуженным людям страны выдавалось по целому га, людям попроще – половина. Довольно часто наследники, делившие участки, отказывались обозначать внутренние границы – чтобы детям было где побегать. Прирост населения обозначался увеличением среднего количества домов на делянке: на участке вдовы композитора Шебалина в середине 70-х стояло два дома, в 80-х четыре, сейчас более 10. Часто этот самый гектар представлял собой непролазную чащобу, до которой занятому хозяину не было никакого дела и в которой с удовольствием играли в партизан его дети и внуки. Самые старательные строили на даче теннисный корт – и на этом считали свою функцию по облагораживанию пространства выполненной.

Первым здешним рейдером стал Совет Министров СССР – видимо, перестроечный ветер навел руководителей последнего советского правительства на мысли о скоротечности их политической карьеры и вечности природы. В заповедном лесу, видевшем в Великую Отечественную кровавое сражение и похоронившем многих бойцов, а в наше время кормившем ягодников и снабжавшем Москву кислородом, появился забор, отгородивший около 100 га лесной чащи. Трехметровые доски этого заграждения стали одним из первых свободных СМИ: от выражений, в которых никологорская молодежь подробно описывала свое отношение к ЦК партии и Совету Министров СССР, покраснели бы даже матросы Балтфлота. Однажды забор стал героем правдоискательской программы «Взгляд», после показа которой его судьба стала незавидна: великолепные доски со следами народного гласа укрепили сараи и чердаки местных жителей.

От второй напасти спастись не получилось: в начале 90-х зажиточный Успенский конезавод отгородил огромный пойменный луг на границе леса и реки под шестисоточный поселок для своих работников. Потренировавшиеся на совминовском заборе дети академиков и композиторов по ночам аккуратно ликвидировали разметку, но, увы, площадь «окон» была слишком велика. Ничего не поделаешь, вслед за установленной вопреки всему разметкой появились заборчики. Что самым первым делом ставит на участке румяный от радости дачник? Правильно, выгребную яму. К началу 1991 года живописное поле глядело в небо сотней деревянных сортиров. Одна была радость у никоголорцев – шершни, испокон веку обитавшие в семидубе (семи сросшихся вместе дубах, бывшем месте игр никологорской детворы), в один прекрасный момент совершили ковровый налет на новых хозяев и хорошенько всех перекусали.

Ну, а нынешние заборы Николиной Горы говорят сами за себя и своих хозяев. Вот трехметровый металлический забор бывшего зека, отсидевшего в конце 80-х по предпринимательской статье и взявшего от жизни все по выходу из мест. На глухих воротах зарешеченные светильники; ищешь глазами светящуюся надпись «СТОЙ» и вышку с вертухаем в глубине участка. По конструкции дом напоминает очистные сооружения и площадку для посадки НЛО одновременно – человек, которого ни разу не видели в здешнем обществе, видимо, хотел всех удивить. А вот дача пенсионера от юстиции (точнее, ВОХРы): глухой лес, трехметровые ворота и надпись «злые собаки». Забавно: теперь и зек, и охранник на свободе, живут неподалеку друг от друга и не высовывают нос за ворота.

Первоначальное накопление

Отношения богатых и бедных на Николиной Горе обычно складывались в пользу бедных. То есть деньги у здешних обитателей, как правило, водились, но при этом достаток – часто заслуженный – семей авиаконструкторов и кинодеятелей не помогал даже их детям в идентификации социального статуса. Проще говоря, увидев Тему Михалкова на новом импортном мотороллере, его ровесники проявляли вполне естественное любопытство, но героем сезона Тема от этого не становился. А взрослые просто знали: здешние гектары дают, в основном, за заслуги, причем настоящие. Всех уравнивала в правах вечная очередь в единственный местный магазин, служившая для среднего и старшего поколений дискуссионным клубом, а также обязательные молочно-овощные коммивояжерки из окрестных Аксиньино, Масловки и Иславского. Иными словами, на Николиной царил дачный социализм с примесью натурального хозяйства, – и им, кажется, были довольны все: вполне зажиточные Михалковы кушали свежайший аксиньинский творог с не меньшим удовольствием, чем живущие по соседству Коптяевы, Липницкие и Виноградовы.

Переход от натурального хозяйства к капиталистическому на Николиной горе происходил примерно в те годы, когда вся страна переходила от плановой экономики к голодной, – в начале 90-х. На фоне общей постперестроечной расслабленности местных жителей можно было ожидать, что первым здешним купцом станет пришлый варяг. Но им оказался, как ни странно, совершенно свой человек – Петр Пигарев, выходец из огромной здешней семьи. В помещении бывшей пилорамы он открыл небольшой магазин, в котором (как и положено хорошему ларьку тех времен) было все свежее и втридорога, в то время как оставшееся с былых времен сельпо уже торговало откровенной тухлятиной. Деятельность Пигарева в поселке носила черты феодализма: специально нанятая им охрана по ночам объезжала просеки и аллеи Николиной Горы, чтобы обезопасить жителей от набегов окрестной гопоты. Опричники из московских ЧОПов знали свое дело довольно туго: заодно с малолетним криминалом доставалось профессорским сынкам – то ли в порядке восстановления классовой справедливости, то ли чтоб чужие боялись. Так или иначе, проезд машины пигаревской дружины никологорская молодежь, имевшая склонность к ночным прогулкам, предпочитала наблюдать из кустов и лежа.

Впрочем, и другими прелестями периода дикого капитализма Николина тоже была обязана Пигареву. Летом 1991 года на Горе зазвучали выстрелы. Здешний бизнес попал в крутой замес – оказался ровно в точке пересечения зон влияния солнцевской и звенигородской братвы. О подробностях история умалчивает, но бизнес, кажется, пришлось продать. С самой братвой можно было спокойно познакомиться на дискотеке, под которую переоборудовали павильон «Пиво-воды» на «дипломатическом» пляже. Первый никологорский гламур начинался здесь, под вопли Богдана Титомира из колонок, пугавшие ночных птиц в прибрежном кустарнике. Драки, наркотики, водка с клофелином, девушки невесомого поведения, люди с характерной внешностью и незамысловатыми татуировками на бугристых мыщцах, – все это там было в полной доступности, и всего этого там было в достатке.

Конечно, дела на Николиной Горе вел не один Пигарев. В 1992 году некие остапы бендеры перегородили подъезды к никологорскому пляжу шлагбаумами и начали собирать дань за въезд; в результате даже многие местные обладатели средств передвижения предпочли ходить на пляж пешком. Конезаводчики соседнего Успенского проложили по никологорскому побережью маршрут VIP-прогулок, не платя поселку ни копейки.

Но наиболее успешными бизнесменами показали себя сами никологорцы. С необыкновенным рвением знатные семьи стали разрезать прежние гектары на участки и строить на своих участках новые дома: рачительные – на съем, нахрапистые – на продажу. Самые обеспеченные нанимали рабочих, кто победнее – работал сам, а чаще одно совмещали с другим. В 90-е любой здешний каникулирующий школьник по крайней мере с 12 до 17 в обязательном порядке «работал», помогал семье на стройке. Лай собак из звуковой гаммы вытеснился визгом бензопил, а самым часто встречающимся авто на узких дорожках стал КамАЗ, груженный кирпичами. Наиболее благодушные из местных жителей с восторгом смотрели на возрождавшуюся в рамках отдельно взятого поселка строительную отрасль, прозревая в стуке топоров будущий ренессанс экономики. Самые пессимистичные угадывали в превращении дачного поселка в стройплощадку будущее нашествие варваров и прощание со здешним лесом. К середине 90-х треть населения Николиной Горы составляли рабочие из Молдавии и Украины. И никакой ксенофобии: каждый год на чемпионат Николиной по волейболу гастарбайтеры выставляли собственную команду.