Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 1)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

– Жаль, брат, что так получилось, – промолвил он.

– Что?

– Да то, что придется тебе с жизнью расстаться, пояснил разбойник, посмотрев несчастному в лицо. Зловещие слова звучали так легко и непринужденно, будто речь шла о сущих пустяках, и не вязались со страшным смыслом сказанного.

– Шутить изволите, сударь?

– Какие тут шутки? Вполне серьезно. Коли ты во мне признал Паука, не могу я тебя оставить в живых. Не понимаешь, что ли?

– Но как же? – Да ведь нельзя же… Это уж слишком… – не помня себя пролепетал Токуро срывающимся голосом. На беду место, где они остановились, было глухое и безлюдное – какой-то залитый лунным светом пустырь на отшибе от жилья.

– Не зря говорят: «Язык мой – враг мой».

Простофилю язык губит. Вот ты выведал, что я Паук Дзиндзюро, так ведь, небось, не промолчишь теперь. Радуешься, должно быть, что сумел меня за хвост ухватить, а? Сам понимаешь, мне от того большие неприятности могут выйти, и отпустить тебя я никак не могу. Так что придется мне от тебя избавляться. Выбирай место, где тебя лучше прирезать.

С этими словами разбойник, выхватив два кинжала, метнул их так, что острия вонзились в землю, и в мертвенном лунном свете блики от клинков затрепетали по траве.

– Помилуйте, сударь! – взмолился Токуро. – Да ведь я никому… Не убивайте! В жизни никому на свете слова не пророню! Помилосердствуйте, сударь!.. Да ведь как же?! Неужто вы меня порешите? У меня же мать-старушка дома одна!

Дзиндзюро, стоявший доселе с непроницаемым выражением, скрестив руки на груди, словно бронзовая статуя, хмыкнул в ответ:

– Матушка, говоришь? Чудные дела, однако. Неужто такой отпетый прохвост, как ты, еще и о матери помнит?

– Умоляю! Умоляю! – лепетал Токуро, молитвенно сложив ладони. По лбу у него струился холодный пот. Обращенный на него леденящий взор взгляд повергал несчастного в неописуемый ужас.

Дзиндзюро некоторое время молча созерцал эту картину и наконец произнес:

– Только если соврешь, если сболтнешь кому…

– Как можно, сударь!

– Ладно, так и быть. Стерплю, отпущу тебя на первый раз. Да смотри, запомни хорошенько, что я за человек! Ежели клятву нарушишь, сам понимаешь, ждет тебя такое, что небо с овчинку покажется.

– Ох, благодарствуйте, сударь! Благодарствуйте!

Паук Дзиндзюро не говоря ни слова нагнулся, вытащил из земли кинжалы и снова спрятал их за пазухой, достав в то же время оттуда кошелек.

– На, возьми! – отрывисто бросил он.

– Ох, да что вы, сударь!

– Ладно, а теперь проваливай! – добавил разбойник, и Токуро, вобрав голову в плечи, поспешно потрусил прочь.

Дзиндзюро тоже было отправился следом, но шел медленно и неуверенно, будто какая-то забота тяжким грузом лежала у него на плечах. Наконец он остановился, решительно кивнул головой и, быстрым шагом припустившись в противоположную сторону, вскоре скрылся из виду.

Дойдя до небольшого особняка, в котором обитала любовница собачьего лекаря Бокуана, Дзиндзюро замедлил шаг. В вечерней мгле смутно мерцали лунные блики. Укрывшись в тени стены на противоположной стороне улицы, Дзиндзюро некоторое время озирался по сторонам. Видя, что вокруг нет ни души и тревожиться не о чем, он одним прыжком легко, по-обезьяньи, перемахнул через ограду и спрыгнул в сад.

Несколько минут спустя недавний чистильщик ушей, небрежно откинувшись, сидел в гостиной дома с видом законного хозяина и при свете фонаря вел беседу с женщиной.

– Я подумал, вряд ли он впрямь на что-то решится, но кто его знает… Терять бдительности нельзя. Может, он и рассчитывал поживиться, да вишь, не на того напал… Вот я и решил его припугнуть… Ну, а когда уж он татуировку увидел, тут у него небось мурашки по коже побежали… Ха-ха-ха.

– Так ты, значит, все-таки… – огорчилась женщина.

– Ну и что? Припугнул я его как следует. Так шуганул, что дня три-четыре он уж точно будет держать язык за зубами. Не повезло бедняге. Н-да, а с этой бородкой придется расстаться, – заметил в заключение Дзиндзюро.

Подойдя к стоявшему в углу комнаты зеркалу и с усмешкой поглаживая бороду, он приказал:

– А ну-ка, принеси бритву!

– Сейчас, – ответила женщина, поднимаясь. Шурша длинными полами кимоно, она подошла к шкафу, достала бритву и налила в чашку горячей воды из чайника.

Дзиндзюро, смочив этой водой лицо, без малейшего сожаления принялся за бритье. В ночной тишине волосы с шуршанием падали на циновку.

– Так что, теперь отправишься куда-нибудь подальше? – спросила женщина, заглядывая ему в лицо.

– Да, только не решил еще, куда… Но в любом случае прятаться надо здесь, в Эдо. Если податься еще куда-нибудь, там чужака сразу заприметят.

– Ну, если так, можешь здесь где-нибудь пристроиться.

– Я уж и сам хотел было попросить, – сказал Дзиндзюро и добавил, будто надумав что-то: – А кстати, что там потом было в том доме напротив?

– Ничего, пока без перемен, – отвечала женщина с многозначительной усмешкой. – А домик-то хорош. Эдакое любовное гнездышко для молодой парочки. Прямо картинка!

– Шутишь! А каково этому собачьему лекарю! Будто собственная любимая собачка его за руку тяпнула! Ха-ха-ха! Откусила палец!

– Смотри-ка! Ведь риск-то какой, а?

– Да ладно, побаловались немного… Вот только я маху дал, проговорился тому типу насчет сладкой парочки.

– Ой, зачем же ты? Грех, право!

– Н-да, однако все равно им добра ждать не приходится. Тут или зарубят, или… бежать надо. Больше ничего не остается. Стоит им только высунуть нос, как сразу же пойдут разговоры. Нехорошо, конечно, что я об этом проболтался, ну да что уж… Подай-ка мне спальный халат?

Тщательно побрившись, Дзиндзюро потрогал подушечкой пальца синеватый округлый подбородок – не осталось ли где щетины.

– Волосы ты мне завтра подстрижешь. Сегодня уж больно спать хочется. Постель готова?

Когда мужчина, задавший вопрос, обернулся и посмотрел на женщину, которая в это время рылась в шкафу, лицо его уже нисколько не походило на физиономию Иккана-Уховертки.

– О чем задумался? – проворковала Отика, нежно положив руку на колено юноши. Вопрос вывел Хаято из тяжкой задумчивости, в которой он до сей поры пребывал.

– Да нет, так… – отвечал он с неопределенной улыбкой.

Напольный фонарь под шелковым абажуром заливал мягким светом пропитанную хмельным духом комнату.

– Так, пустяки… Вот подумал о том, как это у нас неожиданно получилось, и так мне стало странно…

Округлое личико Отики тоже расплылось в улыбке.

– Ну, если так, то ничего… А я уж переживала: может, тебе со мной не нравится, жалеешь теперь…

– Жалею? – усмехнулся Хаято, но усмешка, казалось, предательски выявила таящуюся в глубине его души слабость. – Видно, так уж было суждено. Человек не властен над своей судьбой.

– Я раньше тоже так считала. Но теперь… Я так счастлива, по-настоящему счастлива! Так счастлива, что теперь и умереть не страшно! – с жаром выпалила Отика. Наконец-то она получила то, к чему втайне всегда стремилась, и теперь все существо ее пламенело, сгорало от восторга. Словно валы прибоя, вновь и вновь гремели в ее груди волны счастья, ощущение неземного блаженства разливалось по всему телу.

Хаято не разделял ее восторгов. С самого начала его преследовало чувство неудовлетворенности: «Как, и это все?» Ему казалось, что должно было быть что-то еще… Вот уже четвертый день проводил он в этом доме наедине с Отикой, а чувство неудовлетворенности все не проходило – наоборот, с каждым часом оно усиливалось. Будто холодный ветер задувал в сердце. Будто мрачно шелестели в груди белесые, не видевшие солнца цветы и травы. Свинцовая тяжесть наваливалась и гнула к земле. Какое-то болото… Дремлющая под облачным небосводом топь… Неподвижное небо – ни дождя, ни солнца. Хочется яростного ливня – чтобы всколыхнул мироздание! Сколько можно сидеть здесь, не смея и помыслить об иной, яркой, наполненной жизни? Какое убожество! Его загнали сюда, в западню! Шаг за шагом он опускался все ниже по зловещей лестнице – и вот… Теперь уже не выбраться

назад.

– Если вдруг что-нибудь случится… – прошептала Отика, наклоняясь совсем близко к лицу юноши и заглядывая ему в глаза. Мягкие руки ее крепко обхватили Хаято за шею, будто не желая никогда его отпускать. – Что ты тогда собираешься делать? – изменившимся голосом спросила она.

Хаято вымученно скривил губы.

– Я не знаю. Не знаю, и все! Там будет видно… Вот такой уж я человек! – сказал он, будто насмехаясь над самим собой, и потянулся к чарке сакэ. Лицо Отики будто окаменело.

– Если ты меня тогда бросишь… – выдохнула она, и слезы, оставляя блестящий след на щеках, закапали на татами.

– Так что, убить его?! – воскликнул Хаято. Он сжал лицо женщины в своих ладонях и пристально посмотрел на нее сверху. Какая-то дикая, бешеная страсть накатывала откуда-то из глубины. Совсем рядом в неясном свете смутно белело лицо женщины. Слезы затуманили его взор.

Вдруг из сада кто-то окликнул:

– Эй, Отика!

Голос не мог принадлежать никому, кроме Бокуана. Любовники вздрогнули от неожиданности. На беду из-за жары на первом этаже створки внешних перегородок не были закрыты изнутри…

– Эй, где же ты! – снова донесся голос из сада.

Оба вскочили в растерянности. Однако Отика вскоре пришла в себя, и Хаято получил возможность убедиться, на что способна женщина в решительный момент. Прежде всего она мгновенно задула фонарь, и густая мгла весенней ночи разлилась из комнаты по коридору.

Хаято, нащупывая ступеньки, осторожно спускался по темной лестнице, прислушиваясь к шагам Бокуана, который поднимался навстречу. Отика, ухватив его под руку, шла следом. Ее рука казалась пухлой и мягкой, но слегка дрожала – в чем не было ничего удивительного.

– Убей его! Убей, слышишь?! – звучал у него над ухом ее жаркий шепот, обдавая шею горячим дыханием.

Слова Отики, дойдя наконец до сознания юноши, поразили его, словно удар грома. Хаято почувствовал, как необъяснимый панический ужас вновь овладевает всем его существом.

– Зажги фонарь! – приказал он суровым голосом.

– Кто там? У тебя там кто-то есть? – забеспокоил ся Бокуан.

Не получив ответа, он и сам на мгновение замолк, а потом, как ребенок, топнув ногой, закричал:

– Эй! Кто там? Ты кто такой?

Страх страхом, но от сознания того, что в комнате у Отики при потушенном фонаре находится другой мужчина, у собачьего лекаря кровь вскипала в жилах.

Хаято, к которому наконец вернулось его обычное хладнокровие, ответил:

– Погоди! Сейчас зажжем свет – увидишь.

Спокойная уверенность собеседника совершенно обескуражила Бокуана, так что он на время лишился дара речи, но вспомнив, что где-то наверху должна находиться и его любезная Отика, возмущенно возопил:

– Отика! Есть там Отика или нет?!

Не проронив ни слова, Отика зажгла фонарь. Она решила во всем довериться судьбе: будь что будет. Колеблющийся свет залил дом, выявляя все, что было сокрыто во мраке.

– Ох! – испуганно выдохнул Бокуан, который слишком хорошо помнил внешность Хаято. Он окаменел от ужаса, едва не рухнув на пол – колени сами собой подогнулись. И немудрено – ведь он стоял лицом к лицу с убийцей. Отика с ледяным выражением сидела подле фонаря. Выпростав из рукавов белые руки, она поправляла заколки в прическе. Хаято, по своему обыкновению, угрюмо безмолвствовал. Только где-то в подсознании у него шевелилась мысль:

«– Ну вот, ниже уж и падать некуда! – Ему казалось, что он ступил в топь, и вот теперь трясина потихоньку неумолимо засасывает его».

Бокуан первым нарушил воцарившееся зловещее

молчание.

– Разбойник! – вскричал он, отпрянув, и бросил ся бежать.

Отика, естественно, решила, что Хаято сейчас прикончит собачьего лекаря, однако когда она глянула сверху в окно, то увидела, что ее избранник, стремительно вылетев из дома на улицу, вовсе не думает преследовать улепетывающего во все лопатки Бокуана.

– Ах! – невольно сорвался с ее уст возглас отчаяния. Ей показалось, что кровь застыла в жилах, а когда это ощущение прошло, голова закружилась так сильно, что несчастная должна была присесть на ступеньку лестницы. Она будто бы оказалась в сердцевине тайфуна, а вокруг все неслось и кружилось в бешеном хороводе. Казалось, даже лестница, на которой сидела Отика, поскрипывая и колыхаясь, плывет в пространстве, повиснув над полом.

Хаято, добежав до ворот, сообразил, что крики Бокуана всполошили соседей, которые могут нагрянуть с минуты на минуту. Недолго думая он вышел на улицу и зашагал, стараясь не привлекать внимания, как вдруг кто-то окликнул его:

– Эй, сударь!

Человека было не видно, а голос доносился откуда-то из-за забора. Хаято, мгновенно изготовившись к обороне, оглянулся. Обладатель голоса выглядывал в узкую щелку из калитки в деревянной ограде на противоположной стороне улицы.

– Не волнуйтесь, все порядке. Давайте скорей сюда. По улице расхаживать сейчас небезопасно.

Незнакомец говорил негромко, но убедительно, так что ему хотелось довериться. К тому же выбирать тут не приходилось. Что ж, не было бы счастья, да несчастье помогло.

– Спасибо, – сказал Хаято и проскользнул в калитку.

Незнакомец, закрыв калитку на щеколду, повернулся к гостю лицом. С виду это был благообразный мужчина лет сорока с небольшим, облаченный в спальный халат. Наружностью он напоминал зажиточного купца. Должно быть, хозяин дома проснулся от шума и вышел посмотреть, что случилось. Конечно, Хаято было невдомек, что перед ним князь разбойников, сам знаменитый Паук Дзиндзюро.

Приглашение подоспело как раз вовремя. На улице уже слышались крики и топот всполошившихся соседей.

Дзиндзюро обернулся и посмотрел на Хаято.

– Забудьте о том, что вы скрывались в соседнем доме. С этим покончено. Настройтесь на то, что вы теперь другой человек и плывете в другой лодке. Проходите сюда.

Для скромного купца хозяин разговаривал слишком уж смело. К тому же, если он знал, что имеет дело со злоумышленником, то откуда это

странное гостеприимство?

Ступая по камням дорожки, они вышли к дому. Пологие скаты кровли с нависающими стрехами смутно белели в лунном свете. Это был обыкновенный небольшой особняк. Видно было и откуда вышел хозяин: одна створка амадо была отодвинута, и свет, просачивавшийся из комнаты, слегка освещал кусты перед верандой.

– Орю! – тихонько позвал Дзиндзюро, и из комнаты донесся шорох: кто-то встал с татами.

– Я тут привел кое-кого, – сказал Дзиндзюро.

Обернувшись к гостю, он добавил:

– Что ж, прошу в дом.

Хаято зашел в комнату, которая, казалось, вполне соответствовала духу уютного гнездышка – потаенной обители состоятельного купца. Такого же рода был и альков, обставленный в стиле непринужденной роскоши и изящества. Все в этом доме свидетельствовало об изысканном вкусе обитателей, живущих на широкую ногу. Однако Хаято не покидало ощущение, будто он находится во власти лисьих чар.

Красивая женщина с длинными волосами, завязанными узлом и сколотыми гребнем, – судя по всему, содержанка хозяина, – принесла поднос-бон с курительными принадлежностями и еще один с чайными чашками.

– Ну вот, теперь можно и расслабиться, – радушно промолвил хозяин, но Хаято, опустившись на циновку перед напольным светильником, сидел опустив голову, не в силах преодолеть напряжения в коленях: ему было ужасно неловко.

– Прошу извинить великодушно. Право, я готов сквозь землю провалиться от стыда, – начал он.

– Ничего страшного, – быстро ответил Дзиндзюро. – В молодости с кем только такого не случалось! А нам вы никаких особых забот не доставляете. Я ведь просто выглянул на улицу – смотрю, вы идете… Ну, и подумал, как бы молодой человек не попал в беду. Вот и решил вас окликнуть. Да впрочем, что было, то прошло – не стоит больше и говорить об этом. Нынче ночью выспитесь хорошенько, а разговоры оставим до утра. Самое главное ведь – для себя решить, что дальше делать. Конечно, если мой совет может вам пригодиться, то я всегда готов…

– Нет, право же, вы слишком добры к такому злодею, как я…

– Что-что? Вы назвали себя злодеем?

Дзиндзюро с непонимающим видом взглянул в глаза молодому гостю. В комнате воцарилась тишина – и только с улицы доносился нестройный гомон. Должно быть, наконец явилась стража и теперь выясняла обстоятельства происшествия. Такого переполоха, пожалуй, не ожидал и сам Бокуан, когда звал на помощь, спасаясь бегством из дома своей содержанки. Множество соседей сбежалось на крики, а за ними, услышав шум, нагрянула и полиция, сразу же приступив к расследованию. Улица гудела, как потревоженный пчелиный улей.

Оправившись от первого приступа панического страха, Бокуан обеспокоился за свою репутацию и счел за лучшее свести все дело к благопристойному концу. В ответ на все расспросы он твердил, что в дом вломился грабитель, думая, что женщина ему не помеха. На счастье он, Бокуан, вовремя оказался поблизости и спугнул разбойника, который скрылся, не успев ничего с собой прихватить. Собачий лекарь выдвинул эту версию, учитывая свое положение в обществе и почитая за лучшее скрыть неблаговидную роль Отики в столь сомнительной истории.

Отика так и не спустилась вниз со второго этажа. Бокуан же, занятый разговорами с досужими соседями и стражниками, тоже пока не нашел времени, чтобы подняться наверх. Однако, пока он разговаривал со всей этой публикой, из головы у него не выходили мысли об Отике, а в груди закипала ярость, удвоенная ревностью. И все же, видя, что Отика упорно остается на втором этаже, Бокуан невольно стал испытывать беспокойство.

– Ну-ка, старая, посмотри, что там делается наверху! – бросил он сердито старухе, не прерывая разговора с сыщиками. Не приходилось сомневаться, что старуха тоже замешана в этом деле.

Старуха послушно отправилась на второй этаж, но никаких криков оттуда не донеслось. Стало быть, ничего ужасного не произошло, и можно было на время успокоиться. Бокуан даже рассердился на себя за излишнюю нервозность. Ну что ж, хорошо ли, плохо ли, теперь уж ничего не поделаешь. Впрочем, как бы то ни было, надо серьезно поговорить с негодницей и сделать ей строгое предупреждение на будущее. Вскоре Боку ан издавна известными ему средствами утихомирил зевак и околоточных стражников, так что те, хоть и подозревали, что дело пахнет жареным, ушли, не учинив никому допроса с пристрастием. Бокуан сам вышел из дома и, закрыв ворота на засов, стоял теперь посреди сада, вновь неожиданно погрузившегося в тишину. Вечер был как вечер. В вышине смутно мерцала сквозь тучи луна. От темных зарослей веяло безмятежным спокойствием ночи.

Бокуан подошел к ограде, чтобы справить наконец нужду. Он терпел слишком долго, и теперь испытывал наслаждение от того, что отвратительное распирающее чувство в низу живота наконец уходило. На душе у него стало легко. Взглянув вверх, он загляделся на луну, и в этот момент с языка у него непроизвольно сорвалось:

– Ну, давай, давай!

Облегчившись, Бокуан почувствовал, как отрадно стало на душе. Приятно было сознавать и то, что все треволнения позади.

Он посмотрел на плотно прикрытые ставни второго этажа, залитые безмолвным призрачным лунным сияньем. Оттуда по-прежнему не доносилось ни звука. Что же делают Отика и старуха? Старуху-то уж точно выгоним, – решил

Бокуан, а вот Отика…

Тут задача была не из легких, и ее собачьему лекарю предстояло рано или поздно решить. Даже сейчас Отика предстала перед его мысленным взором в самом соблазнительном обличье. При воспоминании об этом пленительном белом теле желание вскипало в нем пенной волной, словно штормовые валы самый разгар лета. Да, такая красота перевесит все недостатки и прегрешения. К тому же известно, что ключ к успеху в этой жизни – умение терпеть невзгоды и примиряться с неприятностями. Коли есть такое умение – и карьера, и деньги тебе обеспечены. Тем более важно блюсти это золотое правило, когда имеешь дело с самым вздорным существом на свете – красивой женщиной.

«– Решено: что бы ни случилось, прежде всего – терпение!»

Убеждая себя таким образом и в результате окончательно смягчившись, Бокуан вошел в дом, поднялся до середины лестницы, горестно вздохнул и прошествовал на второй этаж.

Глава 8. «Шаг за шагом»

Мысли о Кодзукэноскэ Кире повергали князя Асано в преотвратное состояние духа, и он постоянно прилагал усилия к тому, чтобы не вспоминать о корыстном царедворце. Однако все попытки избавиться от этой скверны в конечном счете приводили к противоположному результату: чем больше он старался не думать о мерзком старикашке, тем отчетливей представала перед ним знакомая морщинистая физиономия. Вспоминая этого старика с невероятно дерзкими, подвижными большими глазами, будто беспрестанно смеющимися над тобой, он не мог сдержать раздражения.

Князь был преисполнен решимости все стерпеть, однако, утратив душевный покой, он с тревогой и отвращением предвкушал неизбежную встречу с Кирой.

Наконец наступило одиннадцатое число третьей луны. Посланники императора – старший советник первого ранга Сукэкадо Янагихара и советник второго ранга Ясухару Такано, а также посланник государя-инока старший советник первого ранга Хиросада Сэйкандзи, со свитой прибыли в Эдо и расположились в резиденции для почетных гостей – в усадьбе Тэнсо. Их встречали князь Асано, Кодзукэноскэ Кира, Сакёноскэ Датэ и другие официальные лица. Кира, державшийся так, будто солнце впервые воссияло для него в этот день, излучал величавое достоинство. При ближайшем рассмотрении было очевидно, что все участники церемонии, как и надлежащая утварь, занимают приличествующие им места, так что взор радовался порядку и благолепию.

В этот день Кира мог в полной мере проявить свои таланты. Придворный церемониймейстер, унаследовавший сие искусство от многих поколений предков, он чувствовал себя как рыба в воде. Уверенно передвигаясь по залу, будто давая понять, что здесь он в своей стихии, Кира одним своим видом успокаивал и ободрял участников приема. Его жесты и интонации, отшлифованные опытом бесчисленных предшественников, как нельзя лучше соответствовали моменту, очаровывая утонченной грацией и изяществом манер. Величественно заняв свое место, всем своим существом вельможа воплощал изысканную красоту церемонии, что заставляло на время забыть об изъянах его натуры.

Сам Кира вполне сознавал важность своей миссии и, похоже, пребывал в отменном расположении духа. Казалось, мучившие князя Асано дурные предчувствия лишены оснований: во всяком случае, главный церемониймейстер ничем не обнаруживал враждебности, деловито давая соответствующие указания в ходе подготовки.

Беда пришла откуда ее не ждали. Заглянув во флигель, Кира обнаружил там установленную посреди зала расписную ширму с картиной Кано Мотонобу, изображающей дракона и тигра.

– Это еще что? – приостановившись, воскликнул

вельможа. – Откуда взялась эта вещь?

В голосе его слышалось брюзгливое вздорное раздражение. Дежуривший в зале стражник почтительно ответил:

– Доставлена князем Асано Такуминоками…

– Что-что? Князем Асано?! – Кира даже изменился в лице от негодования. – Да кто позволил?! Выставить на церемонию приветствия императорских посланцев ширму, расписанную цветной тушью, – это же верх невежества! Скажи, чтобы ее скорее заменили!

Произнося эту гневную тираду, Кира невольно стукнул веером по ширме. Его благостное настроение немедленно испарилось, сменившись желчным недовольством.

Узнав о случившемся, князь Асано поспешил во флигель. Пустячное происшествие послужило поводом для нового соприкосновения этих двух людей, которые и в прошлую встречу так не понравились друг другу. При виде белого холеного лица красавца-князя Кира почувствовал, как затаенная ненависть с удвоенной силой клокочет в груди.

Ширму безотлагательно заменили. Поведение Киры в этом деле, как на него ни взглянуть, было ничем не оправдано. Достаточно было просто указать на допущенную в ходе подготовки к приему оплошность и на том закрыть тему. Не было никакой необходимости повышать голос, устраивать разнос да еще бить веером по ширме.

Князь Асано ничего не сказал приближенным. Он полагал, что нет иного пути, как все претерпеть в одиночку, скрывая в глубине души боль и досаду, однако выражение лица невольно выдавало его чувства. По горькой улыбке самураи догадались, какие переживания господин пытается от них утаить, и сами мучались от сознания своего бессилия. Дело усугублялось тем, что не только князь, но и часть его вассалов оказались на грани нервного срыва.

Вскоре последовал еще один инцидент. Все произошло вечером того же дня. Хикоэмон Ясуи торопливо подошел к князю и доложил:

– Тут одно странное дело… Князь Датэ перестелил в опочивальнях гостей татами. Вроде бы по указанию его светлости Киры…

– Что?! – воскликнул князь, грозно сдвинув брови. – Не может этого быть. Я спрашивал совсем недавно у его светлости Киры. Разве он не сказал вполне определенно, что все стены между комнатами и наружные бумажные перегородки надо будет сломать и заменить, а татами не трогать, потому что они пока еще не так плохи?

– Точно. Однако князю Датэ было дано указание циновки заменить…

– Выходит, старик хочет из меня дурака сделать? воскликнул князь, закусив губу, и лицо его при этом побагровело.

Кто бы мог представить себе такое коварство! – думал он. – Если Датэ перестелил циновки, он точно должен был получить от Киры инструкции на сей счет. А меня, стало быть, старик хочет выставить неотесанным болваном в этом фарсе! На случай, если посланники императора и посланник государя-инока отправятся в храм Уэно Канъэй, а оттуда в храм Сиба Содзё, к подготовке резиденции для их отдыха надо отнестись со всей серьезностью и учесть все наставления, чтобы у почетных гостей не возникло никаких нареканий. Нет, он не будет молчать. Завтра же, когда они встретятся лицом к лицу, Кира должен будет объяснить свое поведение!

Однако окончательная инспекция резиденции для отдыха высоких гостей была назначена на следующий день. Если татами до того времени не будут перестелены, что означает небрежение служебными обязанностями, позора не миновать, а отсрочки ждать не приходится.

– Хикоэмон, мы должны принять меры немедленно – все сделать сегодня же ночью! – распорядился князь.

Хикоэмон даже крякнул, охваченный сомнением.

Всего в усадьбе было более двухсот циновок. Легко было сказать «сегодня же», но в действительности перестелить все циновки за одну ночь было почти невозможно.

– Прошу прощения, но как же… – начал Хикоэмон.

– Ты что, собираешься меня ослушаться?! – грозно прикрикнул князь.

– Ваша светлость! – обратился к господину один из самураев, склонив голову и уперев обе руки в татами. Это был личный телохранитель князя Гэнгоэмон Катаока.

– А, это ты, Гэнгоэмон!

– Так точно, я.

– Ладно, поручаю все тебе.

– Не извольте беспокоиться, ваша светлость, все сделаем! Идем, Ясуи, не будем медлить! – ответствовал верный самурай, поднимаясь с колен и увлекая за собой к выходу Ясуи.

Тотчас же ворота усадьбы были распахнуты настежь, вся обстановка из комнат выставлена наружу и разбросана в вечерней мгле, а люди были отправлены на поиски новых циновок по всем окрестностям. Во дворе храма Кандзи-ин, где располагалась гостевая усадьба для посланников, стало светло, как днем, от зажженных фонарей.

– Надо во что бы то ни стало закончить все сегодня ночью! – объявил Гэнгоэмон, и все самураи во главе с самим Гэнгоэмоном в едином порыве бросились выполнять приказ, словно воины на поле боя.

Собравшиеся на зов циновочных дел мастера тоже, казалось, прониклись общим энтузиазмом. В отблесках фонарей повсюду сверкали бойко снующие иглы. Пятна света выхватывали только рабочее место под руками. Тусклый диск луны смутно маячил в вышине над черными макушками сосен, понемногу склоняясь к западу. Самураи время от времени поглядывали в небо, чтобы удостовериться, далеко ли продвинулась луна, и шептались между собой, озабоченно нахмурившись.

– Сто тридцать татами. Осталось совсем немного всего восемьдесят. Давайте, приналягте дружнее! В награду просите все что угодно! – Луна зашла, погрузив во мрак небосклон и омрачив сердца всех собравшихся во дворе усадьбы. Вскоре небо окрасилось в синеватые тона и стало светлеть. От карканья ворон, предвещавшего зарю, боль пронзала грудь, словно в нее впивались иглы усердно работавших мастеров. Самураи больше никого уже не понукали своими просьбами приналечь, а лишь стояли поодаль, наблюдая, как поднимаются и опускаются иглы.

– Осталось тридцать, – словно электрический ток, прошелестели по двору голоса.

Небо на востоке становилось все светлее, меркло сиянье звезд. Рассветный ветерок коснулся усталых от бессонной ночи голов.

Гэнгоэмон стоял неподвижно, словно изваяние, сложив руки на груди. В тусклом свете наступающего утра все яснее проступала на его лице затаенная боль. Всякого, кто взглянул бы на него сейчас, до глубины души тронуло бы это окаменевшее лицо, скрывающее страдание, которое не передать словами. Однако сам самурай старался не показывать вида, суровым и одухотворенным выражением напоминая монаха,

свершающего тяжкую схиму.

Одна за другой погасли все звезды. Небо из серого стало нежно-голубым, воробьи зачирикали на ветвях деревьев. Солнечные лучи окрасили в розовый цвет макушки сосен. Ударил рассветный колокол, и всем показалось, будто в сердцах у них отозвалось: «– Вот сейчас!»

– Почти готово! Осталось на каждого по одной!

Впервые лицо Гэнгоэмона дрогнуло. От нахлынувших чувств молодые самураи едва сдерживали слезы.

Удары колокола еще доносились из храма, но теперь они звучали победной песней.

– Есть! Есть! Успели!

– Ну, молодцы, мастера! Постарались на славу! Гэнгоэмон был немногословен.

– Позаботьтесь, чтобы все довели до конца, – сказал он, выйдя из ворот и садясь на коня, подведенного одним из самураев. Дорога перед ним белела в утреннем свете.

Подгоняя коня, Гэнгоэмон скакал по улицам мимо домов с плотно затворенными на ночь ставнями, и сердце его готово было взмыть прямо в небеса – туда, где плыли грядою разноцветные утренние облака.

Прибыв в усадьбу, Гэнгоэмон едва успел спрыгнуть с коня, как подоспевшие самураи и челядь накинулись на него с расспросами, будто всю ночь только и ждали этого момента. При радостном известии лица верных вассалов осветились улыбками.

– Как там его светлость?

– Со вчерашнего вечера спать не ложился. Сейчас мы доложим.

Еще не дойдя до опочивальни князя, самурай услышал знакомый голос господина:

– Ты, Гэнгоэмон?

– Так точно, – ответствовал Гэнгоэмон, смиренно опускаясь на колени у бумажной перегородки, отделявшей комнату от галереи.

– Ну как там? Я так ждал от тебя вестей!

– Не извольте тревожиться, ваша светлость. Вести весьма отрадные. Поручение ваше в точности исполнено.

– Да?! Это просто замечательно!

Самурай безмолвно поклонился, коснувшись лбом пола. Чуть помедлив, он сказал: