Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 1)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Всем своим видом показывая, что ему уже пора, он переложил деньги из кошелька себе за пазуху, вытащил воткнутый в циновку меч и стал вкладывать в ножны.

«– Неужели уходит? Противный! – подумала Отика, сдвигая полные колени».

В ее взоре, обычно таком нежном и томном, засветились недобрые огоньки. Однако Хаято этого не замечал. Не говоря ни слова, он отодвинул переборку и вышел в коридор. Только белое пятно – часть стены, освещенной неясным отблеском ночника – маячило перед глазами Отики. Она вскочила, будто кто-то дернул за шнурок, заставляя ее подняться с колен. Ночная мгла окутывала спящий дом, проникая, казалось, в плоть и кровь.

Легкие шаги незнакомца затихали где-то на нижних ступенях лестницы.

– Подождите! – крикнула Отика дрожащим голосом, пытаясь его задержать. Но для чего? Когда слова уже сорвались с уст, она поняла, что и сама не знает, зачем ей нужен этот разбойник. Она чувствовала, что лицо ее пылает, и задула фонарь, чтобы не выдать смущения. Все в комнате – от складной ширмы до мелких предметов туалета – исчезло из виду, смутно проступая сквозь тьму белесыми контурами. Мягкий и густой, как бархат, сумрак, заполнивший комнату, поглотил Отику. Сердце неистово билось в груди, словно у бегуна на финишной прямой. Отика в смятении безмолвно отодвинула сёдзи и сама выскользнула в коридор. Там тоже было темно, только у лестничного пролета, словно призрачное виденье, вырисовывался неподвижный силуэт мужчины. Лицо, обращенное к девушке, было обнажено – должно быть, незнакомец, собираясь уходить, успел сбросить свой капюшон.

Если бы Харунобу взялся рисовать эту картину, он, должно быть, изобразил бы очаровательную парочку – юношу-вакасю и томную куртизанку с непропорционально большими, словно увеличенными под лупой, головами, а поодаль – невзрачного мужичонку с жидкой, неопрятной, словно выкошенная стерня, бородкой. Бодро утирая капли под носом, мужичонка брел по темной улице и мерно постукивал колотушкой. К поясу у него был прицеплен бумажный фонарик, от которого разливался вокруг слабый колеблющийся свет. Время от времени мужичонка приостанавливался и орал истошным голосом, будто с перепугу:

– Не балуй с огнем!

Подойдя к тому дому, где обитала любовница Бокуана, пожарный обходчик заметил, что калитка в воротах приотворена и раскачивается на ветру, поскрипывая во мраке. Остановившись, он посмотрел, что делается на втором этаже.

Затянутое тучами небо низко нависало над городом. Из дома послышался легкий звон, будто металлическую насадку трубки выбивали о пепельницу. Должно быть, жильцы еще не ложились.

– Эй, у вас ворота не закрыты! – крикнул обходчик. Голос далеко разнесся в сумраке вешней ночи.

Глава 5. «Воля и необходимость»

Наступило девятое марта. Через день посланники императора и посланник государя-инока должны были прибыть в Эдо. Решено было разместить оба посольства в гостевой усадьбе Тацунокути. В предшествующие несколько дней специально отряженные для этой цели дворецкие занимались тем, что свозили в посольскую резиденцию всю необходимую посуду и утварь для пиршеств, назначали ответственных за уборку помещений и занимались подготовкой к приему по всем статьям. В Тэпподзу, в усадьбе князя Асано, с самого утра все служилые самураи и челядь, разделив обязанности, дружно готовились к завтрашней церемонии. Уже к полудню, раньше, чем предполагалось, сборы были закончены – оставалось только перенести все необходимое в зал приемов.

Старший самурай Матадзаэмон Фудзии закончил сверять по списку утварь и, вернувшись к себе в комнату, сел выкурить трубку. Вся работа, за которую он отвечал, была сделана в срок, однако где-то в глубине души у Фудзии гнездилось смутное ощущение, будто что-то все же было упущено из виду. Какие-то мысли и образы, словно назойливые оводы, роились у него в голове. Затягиваясь ароматным дымом, он думал о том, что курить у себя дома совсем не то же самое, что курить где-нибудь в другом месте, когда угощают: вроде и табак становится не так приятен на вкус. Да и сам-то он тоже… Такая уж вредная натура, а по-другому не получается… Матадзаэмон успел только раза три затянуться своим, не слишком приятным, домашним табачком, когда к нему заглянул друг и сослуживец Хикоэмон Ясуи.

Уже по тому, как Ясуи сказал «– Привет!», видно было, что он тоже чем-то сильно обеспокоен.

– Тут, знаешь ли, дошли до меня кое-какие слухи… Вот и отправился сразу тебя разыскивать.

– Хм, в чем же дело?

– Да я через свои знакомства разузнал насчет дома Датэ.

– Ага! – заинтересованно воскликнул Матадзаэмон, пододвигаясь поближе к собеседнику.

Ясуи платком утер с бритого лба капли пота.

– Нехорошо получилось. Похоже, они преподнесли Кире кучу всякого добра: отрезы шелка, сто слитков золота, да еще ширму работы Танъю…

Матадзаэмон слушал безмолвно, переменившись в лице. Если уж небогатый род Датэ с доходом в каких-то тридцать тысяч коку расщедрился на такие подарки, то, выходит, сами они со своей одной штукой шелка опростоволосились. Как будто пожадничали… Да, вот ведь промах-то какой вышел! Тут и впрямь было о чем тревожиться. Ведь чины-то почти одинаковые, за наставлениями оба получивших назначение обращаются к одному лицу – а тут вроде бы такая вопиющая разница, никакого уважения…

– Ну, видно, придется ему еще что-нибудь преподнести.

– Да уж, по-другому просто никак нельзя. Мне сказали, что его светлость Кира все подарки-то изволит принимать не моргнув глазом.

– Ну ладно, делать нечего, по крайней мере теперь хоть понятно, что к чему. Вышло, конечно, неладно. Поскорее надо что-нибудь придумать. А ведь, пожалуй, надо бы обо всем и князю доложить?

– Без сомнения. Мы ведь все сделали по форме, никаких правил этикета не нарушали. Может, все и обойдется. Хотя, конечно, если, не дай бог, что случится, мы окажемся виноваты, и должностей наших, прямо скажу, нам не видать. Это между нами, конечно.

Пригласив в компанию эконома, друзья долго обсуждали все детали, касающиеся отношений между чиновниками в управлении сёгунского двора, и наконец отправились на доклад к князю.

Князь Асано, не говоря ни слова, выслушал своих старших самураев, при этом не сумев скрыть, насколько его расстроило сообщение. Когда наконец рассказ верных вассалов подошел к концу, князь коротко бросил, будто отрубил:

– Нет нужды задаривать.

Фраза была произнесена таким мрачным и непримиримым тоном, что Ясуи с Фудзии не нашлись, что возразить. Однако дело было настолько важное, что оставить все как есть представлялось им просто невозможным. Оба понимали, что надо что-то сказать, но Ясуи ждал, когда это сделает Фудзии, а Фудзии – когда это сделает Ясуи.

Вспомнив недавний прием, оказанный ему главным церемониймейстером, князь пришел в отвратительное расположение духа.

– Это очень важно для создания благоприятного настроя… – вспомнились ему загадочные слова царедворца по поводу приема посланников императора. А сам, негодяй, намекал на мзду! Припомнилось, с какой гримасой Кира вымолвил свое напутствие. Бесстыдное вымогательство! При одной мысли о мерзавце у князя становилось скверно на душе. Что ж, будем считать, что он не понял намека. Князь только слегка кивнул своим вассалам, давая понять, что разговор окончен.

– Осмелюсь заметить, – начал Ясуи, всем своим видом показывая, каких трудов ему стоило возразить господину. – Ведь у дома Датэ доход всего тридцать тысяч коку…

– Замолчи! – оборвал его князь. – Датэ есть Датэ, и нашему роду они не указ. Ползать на брюхе, как собака, перед этим негодяем я не буду!

– Воля ваша, – вмешался на сей раз Фудзии, – но дело уж больно деликатное. Все же вышестоящий… По должности, так сказать… Если вдруг какой-нибудь промах у вашей светлости выйдет, не дай бог, ведь неприятностей не оберешься.

Князь и сам прекрасно понимал то, о чем пытался предупредить Фудзии, сам испытывал немалое беспокойство. Ведь если Кира становится врагом, мрачно размышлял он про себя, – то стоит только допустить небольшую оплошность на завтрашней церемонии, и конец… Чем дольше князь предавался раздумьям, тем тяжелее становилось у него на душе от недобрых предчувствий. Снова идти на поклон к Кире он не собирался ни при каких обстоятельствах, но, с какой стороны ни взглянуть, никакого иного пути к спасению не оставалось. Трудно было признаться в этом и сказать себе:

«– Да, самураи правы. Я и сам так полагаю». Наоборот, в сложившейся ситуации он должен был гнать такие мысли, всячески скрывать их от себя и от других.

– Нет, не такой я человек, чтобы идти на подобное унижение! – решительно промолвил князь и рассмеялся, стараясь показать, что нисколько не взволнован.

Однако он и сам чувствовал, что смех его звучит слишком неестественно, фальшиво. В то же время в груди непроизвольно вскипала ярость. Он был зол на своего противника и на себя самого. Больше князь не произнес ни слова – только на лице его отразились горечь и смятение. Обоим самураям оставалось лишь молча откланяться и удалиться.

– Может быть, не надо было докладывать князю? Может быть, следовало со всем этим делом разобраться самим? – на обратном пути покаянно думал про себя Матадзаэмон Фудзии, не решаясь поделиться своими соображениями с шагавшим рядом Ясуи. – Да уж, неладно вышло, ох и неладно!

Князь Асано сидел и слушал, как затихают в глубине коридора шаги вассалов. Сердце его томила печаль. Казалось, верные слуги ушли и оставили его одного в беде. Безмолвно он перевел взор на сад, что открывался перед верандой.

Мартовское солнце заливало ласковым сияньем кроны деревьев. Воробей прыгал на валуне, на самом солнцепеке. Деловито переставляя крошечные лапки, он переходил с места на место, что-то склевывая второпях. Иногда воробей ерошил перья – казалось, только для того, чтобы солнечные лучи проникли поглубже. Отрешенностью и покоем веяло от этой картины.

Князь думал о том, что поступил в конце концов правильно: в любом случае надо было отклонить предложение самурайских старшин. Подносить подарки или не подносить – вопрос не самый существенный. Главное, что последовать предложению Ясуи и Фудзии означало бы повести себя недостойным образом – ведь потакая капризам человека низкого тем самым принижаешь самого себя. В доме Асано такого никогда не бывало.

– Правда на моей стороне! – мог смело сказать себе князь, но в таком случае откуда же взялось это необъяснимое чувство печали? Разве на сердце у человека, идущего верным путем, не должно быть ясно и безоблачно, как небо в погожий день?

В памяти князя всплыло лицо алчного царедворца. От одной мысли о том, что ему надо будет прислушиваться к указаниям этого ничтожества, становилось скверно на душе. Правда, служить в таком качестве предстоит всего десять дней. Как видно, ничего иного не остается, как смирить свои чувства и на этот краткий срок полностью предаться служебным обязанностям.

– Ну что ж, ради дома Асано! – сказал про себя князь и переменил положение.

Напуганный шорохом воробей вспорхнул и улетел.

– Позови ко мне Гэнгоэмона, – приказал князь пажу, безмолвно сидевшему рядом.

Паж немедленно отправился выполнять приказание. Князь снова в молчании предался созерцанию сада и вдруг подумал, что, может быть, напрасно отдал приказание – не стоило никого вызывать. Собственно, и дела никакого у него не было. Просто образ сдержанного, немногословного Гэнгоэмона Катаоки, так не похожего по манере общения на Фудзии и Ясуи, сам собой возник у князя в душе, как та птица, прилетевшая в сад…

Гэнгоэмон явился по вызову и опустился на колени у входа в комнату.

– Вы хотели меня видеть, ваша светлость?

– Да, – кивнул князь. При виде этого человека у него сразу будто стало легче на сердце, и мрачные мысли сами собой стали рассеиваться. – В общем-то, особого дела у меня к тебе и нет… Я тут подумал, не напишешь ли ты письмо Кураноскэ.

Лицо князя осветилось улыбкой.

Вот он, Гэнгоэмон, да еще один старший самурай, командор Кураноскэ Оиси, который сейчас присматривал за делами в Ако – сознание того, что эти двое верных вассалов, что бы ни случилось, всегда будут на своем месте и поддержат его, вселяло в князя спокойствие и непоколебимую уверенность.

Глава 6. «Предчувствие»

В тихий послеполуденный час только по слабому шороху сосен в саду и можно было догадаться о легком дуновении ветерка. В ясном зеркале пруда на фоне небесной синевы вырисовывались контуры деревьев. Порой раздавался всплеск – и круги от подпрыгнувшего карпа разбегались по воде. Тени сосновых ветвей лежали на песке. Тишиной и покоем отрешенности веяло в саду.

Распахнув калитку, в сад вбежал юноша. На вид это был миловидный паренек, почти подросток, лет шестнадцати-семнадцати, а если судить по челке, то еще и того меньше. На его пухлом белощеком лице еще оставалось детское озорное

выражение.

Когда шаги юноши огласили дорожку сада, за выходящими в сад светлыми сёдзи изнутри послышалось какое-то шевеление. Если смотреть с солнечной стороны, веранда, затененная низкорослым бамбуком, казалось, утопала в полумраке.

– Отец! – крикнул юноша, подбегая к дому.

Самурай в возрасте лет сорока с небольшим, что-то писавший за низеньким столиком, оторвался от своих занятий и поднял голову. Глаза, нос и все его полное, широкоскулое лицо, так похожее на лицо юноши, хранило отпечаток спокойной уверенности и достоинства. Это был Кураноскэ Оиси, старший самурай и командор замка Ако.

В глазах Кураноскэ отразились радость и отцовская нежная любовь. Он молча встал и вышел на веранду, под сень нависавшей бамбуковой листвы. «Ну вот, я как раз закончил письмо и теперь весь в твоем распоряжении», – казалось, говорил он всем своим видом.

– Отец, я тут такие чудеса видел!

Юноша хоть и был наружностью вылитый Кураноскэ, но в его голосе и манерах, кроме сдержанности и почтения к отцу, прорывалось еще и пылкое непосредственное чувство юнца, открывшего что-то новое.

– Ну, что же ты такое видел?

– Войну пчел! – выпалил юноша.

Кураноскэ только вскинул смеющиеся глаза, будто спрашивая: «Это еще что такое?»

– Да вон, у главных ворот полно народу собралось смотреть. Там под навесом ворот во-от такое громадное пчелиное гнездо появилось. Стражник говорит, его вчера еще не было – пчелы за одну ночь построили. Честное слово, вот такое огромное, как бамбуковая корзина. Ну, народ, конечно, дивится – с самого утра приходят смотреть. А тут откуда-то еще пчелиный рой прилетел и на этих напал. Ну вот, между ними настоящая война началась. Не знаю уж, сколько их там, но ужасно много – так и вьются, как столбы дыма. Перемешались все и дерутся между собой. А убитые и раненые так и сыпятся градом, так что аж вся земля почернела.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Кураноскэ. – И кто же победил?

– Те, что напали на гнездо. Это были дикие пчелы, они крупнее. Когда тех, что защищали свой замок, уже почти всех перебили, оставшиеся собрались вместе и куда-то улетели. Просто удивительное зрелище! Там некоторые еще поговаривали, уж не знамение ли какое, волновались…

Сосновая пыльца осыпала сад, ярко освещенный лучами солнца. Слушая рассказ сына, Кураноскэ любовался небосводом над кронами деревьев и перевел взгляд на юношу, только когда тот закончил.

– Действительно, очень интересно. Похоже, борь

ба у них шла за мед, – заметил Кураноскэ звучным, хорошо поставленным голосом, отчетливо проговаривая слова. – Мне тоже доводилось видеть. Такое нередко можно наблюдать в весеннюю пору.

По тону высказывания можно было понять, что командор отнюдь не считает войну пчел событием из ряда вон выходящим.

– А Дайдзабуро тоже ходил смотреть?

– Да, братца Хатискэ принес на закорках.

– Вот как? – рассеянно ответил Кураноскэ, надевая гэта и спускаясь с веранды в сад.

– Вон как цветы уже распустились на ветвях! Что у нас сегодня? Девятое? Ну да, завтра как раз день приема императорских посланников. Его светлости придется нелегко. Мы тут хоть и далеко от Эдо, а все-таки забывать об этом не должны. Непременно надо всем помолиться, чтобы церемония прошла благополучно, – заметил юноша.

Отец только улыбнулся словам Тикары, обнаруживающим похвальное благонравие, и направился по тропинке к пруду.

При звуке шагов резвившиеся в пруду карпы ушли было на дно, однако узнав в пришельце хозяина, снова всплыли и, виляя хвостами, принялись играть у самой поверхности воды, прогретой солнцем. Кураноскэ смотрел на их беспечные забавы, а у самого на лбу явственно обозначились морщины от тревожных дум. Отвернувшись от сына, он пытался понять, что именно так угнетало его, так томило душу все эти последние дни.

В знамения и приметы он никогда не верил. Просто случаются удивительные вещи, а люди потом невесть что домысливают, сопоставляют и толкуют, мол, вот так-то сказали – так оно и случилось. Произвольно связывают события, вот и все. Ну кто может обычному человеку предсказать, что сулит ему судьба?

Кураноскэ достаточно хорошо знал своего господина. О том, что за личность Кодзукэноскэ Кира, ему тоже не раз доводилось слышать. Хотя с его светлостью всегда рядом Катаока и другие верные вассалы, на сей раз в замке сёгуна ему предстоит на церемонии приема полагаться только на себя, причем часто придется общаться с Кирой. Конечно, хорошо было бы самому отправиться в Эдо и помочь его светлости, да нельзя: он ведь в ответе за замок. К тому же все равно не поспеть, слишком далеко – несколько сот ри через горы и реки. Тревожные мысли не давали Кураноскэ покоя, а ведь до сих пор он в любой ситуации сохранял полнейшее хладнокровие…

И вот ведь удивительное дело – теперь его волнуют какие-то знамения!

Глава 7. «Ширма эпохи Гэнроку»

Ушли в прошлое те времена, когда по улицам Эдо в шести направлениях от замка браво вышагивали патрульные наряды полицейской стражи в кимоно с укороченными рукавами и заткнутыми за пояс мечами в ножнах. Горожане, когда дело доходило до сыска и следствия, нередко жалели о том, что того красочного зрелища больше уж нигде не увидишь. Теперь приметами городской жизни, особенно в увеселительных кварталах и местах людных сборищ, стали ячейки агентов тайного сыска во главе с такими мастерами своего дела, как Гомбэй Китайский пес из Дзёо, Итиробэй из Юмэ или Дзюдзаэмон Зоркое око из Канбуна, у которых под началом были ячейки помельче, а у тех агентов под началом – рядовые агенты еще помельче. Одним из таких агентов был и Токуро по прозвищу Китайский лев, что проживал в Нижнем Мэйдзине, в нагая Myнэвари. Личность его была хорошо известна в городе от Кайвай до Юсимы, и в какую бы харчевню он ни заглянул, хозяюшки неизменно встречали его учтивыми словами и чаркой сакэ. За это Токуро, обмахиваясь веером и вытянув ноги на татами, во всех подробностях делился с ними новостями, пришедшими бог весть каким путем из дальних краев. Китайским львом прозвали его за то, что по всей спине у него была татуировка, изображающая пион и льва. К тому же во рту у него сверкал и переливался ряд золотых зубов.

В этот раз Китайский лев, слегка пошатываясь от

принятых по дороге нескольких порций сакэ и распахнув кимоно, чтобы ветер мог свободно обдувать густую поросль у него на груди, шагал вдоль ограды храма. Дело было поздно вечером, и окутанная дымкой весенняя луна висела высоко над кровлями квартала. Тени от подсвеченных лунными лучами ограды храма и деревьев храмовой рощицы наискосок ложились на землю.

Токуро, стараясь не стучать деревянными сандалиями, шагал вдоль стены, держась в тени. Пребывая в понятной рассеянности, он не заметил человека, шедшего навстречу, пока не приблизился к нему вплотную.

Сначала в лунных бликах он заметил только свободно сидящее на незнакомце кимоно с синим отливом, а когда присмотрелся повнимательней, на какое-то мгновенье кровь заледенела у него в жилах и ноги приросли к земле, будто их прибили гвоздями. Неужто сам Владыка Небесный? – Да нет, едва ли. На незнакомце было плотно запахнутое на груди просторное кимоно синих тонов. На плечи ниспадали длинные распущенные волосы, а лицо украшали редкие усы, что делало всю эту странную фигуру, обрисовавшуюся на темном фоне храмовой ограды, удивительно похожей на вырезанное из дерева хрестоматийное изображение Конфуция. Диковинная фигура, залитая призрачным лунным сияньем, громко шаркая пятками по гравию, подходила все ближе. Токуро затаил дыхание, когда фигура, шурша подолом кимоно, поравнялась с ним, как вдруг из-под редких усов

послышался знакомый голос:

– Добрый вечер.

С этими словами фигура проследовала дальше, а Токуро, разом протрезвев, наконец сообразил, с кем он повстречался. Это был один тип по прозвищу Китаец-Уховертка, который, бывало, устроившись на перекрестке, лицом и жестами выражая преувеличенное подобострастие, предлагал прохожим прочистить уши от серы.

– Вот черт! – невольно крякнул Токуро. – Ну что за бездельник! Шляется тут, пугает добрых людей!

Он страшно разозлился, но одновременно и развеселился, поняв свою ошибку. Двинувшись дальше, он некоторое время продолжал беззвучно двигаться по затененной полосе вдоль ограды, но внезапно резко остановился, хлопнув себя по колену, подвернул подол кимоно и поспешил в обратную сторону.

Никогда не знаешь, что может войти в моду, и порой мода преподносит удивительные сюрпризы. Так, в годы Гэнроку появилась странная мода на чистильщиков ушей. Отчего-то в народе вдруг решили, что никто, кроме китайцев, с таким трудным делом как прочистка ушей, справиться не может. Китайцы, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, обзаводились клиентурой, похвалялись друг перед другом и ссорились из-за сфер влияния. На Канде в третьем околотке Красильного квартала особо славился китаец по имени Иккан. В подражание ему и другие китайцы стали заниматься доходным ремеслом, так что в людном месте всегда можно было найти одну-две палатки ушных дел мастеров с редкими усиками, напоминавших популярного героя иллюстрированного романа «Троецарствие» Лю Бэя. В углу в такой палатке непременно висел свиток с хайку:

«Бодхисаттва Каннон уши мне очищает от скверны песней кукушки…»

Наряду с чистильщиками ушей появились также «ловцы кошачьих блох», «скоблильщики сковородок» и прочие профессии, которые вскоре стали приносить изрядные доходы. Время было мирное, и свободная торговля бурно расцветала повсюду.

Китаец, за которым Токуро неотступно следовал по пятам, дойдя до Юсимы, свернул в узкий переулок. Под сенью крутого обрыва по обе стороны переулка тянулись неприглядные грязные бараки. Китаец отодвинул створку раздвижной внешней стены в доме на противоположной стороне от утеса и зашел внутрь.

Снаружи было видно, как в доме зажегся свет, потом опять погас, еще раз вспыхнул огонек, и наконец затеплился ровным сияньем фонарь. Токуро хотел поглядеть, что там делает китаец, но раздвижная решетчатая стена изнутри была оклеена бумагой. Токуро, помедлив немного, уже собрался было поворачивать назад, но остановился. Из дому вышла черная собака и, словно давая понять, что пришелец внушает подозрения, стала его тщательно обнюхивать.

– Гр-р-р-р-р, – проворчала собака, и тут Токуро, внезапно решившись, подошел к дверям и громко сказал:

– Добрый вечер!

– Кто там еще? – раздался приглушенный голос из комнаты.

– Открывай, мил человек, разговор к тебе есть.

– А вы кто будете?

– Я-то? Звать меня Токуро из Нижнего Мэйдзина.

Дверь отворилась.

В доме все было примерно так, как Токуро себе и представлял. Грязноватый бумажный фонарь проливал тусклый свет на комнатушку в четыре татами. Китаец встретил его облаченным в японский спальный халат, юкату. Сброшенное китайское платье, смятое и перекрученное, висело на дальней стене. Токуро зашел, уселся на циновку и принялся шарить у себя по бедрам в поисках подвесной табакерки, тем временем озирая комнату. В одном углу стоял маленький столик с чайными чашками, хотя признать в них чашки было мудрено.

– Вы сказали про разговор?

По физиономии китайца было видно, что он никак не может взять в толк, чем вызван неожиданный визит.

– Разговор-то? – переспросил Токуро, доставая чубук. – Да вот пришел узнать, как тебя зовут.

– Как меня зовут?

– Ну да, – подтвердил Токуро, пристально глядя китайцу в лицо. В неверном свете фонаря физиономия хозяина казалась необычайно вытянутой. Однако в действительности лицо было пухлое, с большими глазами под густыми дугами бровей.

– Зовут меня… Иккан.

– Едва ли, – заметил Токуро, оскалив в ухмылке свои золотые зубы. – Это ведь твоя здешняя кличка, для промысла, так сказать, твой псевдоним. А я хочу услышать японское имя, которым тебя твой папаша нарек.

На лице Иккана не дрогнул ни один мускул. Оно сохраняло спокойное и приветливое выражение, только глаза чуть заметно моргали.

– Моя… не японца, – отрывисто произнес Иккан.

– Ха! – снова осклабился Токуро. – Ты знай, с кем разговариваешь! Может, с кем-нибудь еще эта комедия и пройдет, только не со мной. Китайского льва не проведешь. Я с самого начала тебя заподозрил – понял, какой ты китаец! Ну, ежели ты упорствуешь, то давай-ка, покажи ноги. Ежели ты прирожденный китаец, то у тебя следа от веревочной перемычки гэта быть не должно. Что, не хочешь показывать? А ну, покажи ногу, кому говорю! – приказал Токуро, повышая голос.

– Хорошо, сейчас покажу, – сказал Иккан, резко

поднявшись и, крутанув бедрами, ловко выбросил ногу вперед, так что ступня с растопыренными пальцами оказалась прямо под носом у Токуро. Движение было непростое и явно хорошо натренированное. Токуро сразу же обратил внимание на великолепную татуировку: рисунок, в котором чередовались заполненные тушью штрихи и пробелы, тянулся от щиколотки до самого колена. Еще на голени виднелось углубление, которое можно было бы принять за шрам от удара копьем.

– Вот что, друг! – негромко, с глухой угрозой проронил Иккан, будто его кольнули кинжалом. – Коли так, пошли поговорим подробнее за чаркой сакэ. Идем, что ли!

Иккан оценивающе поводя глазами, в которых таилась смешинка, оглядел собеседника. Китайский лев ничего не сказал, но будто бы сжался под этим взглядом, почувствовав свою слабость, как это обычно бывает с людьми такого сорта в подобных ситуациях. И надо же было напороться на такого китайца!

Не успел он опомниться, как Иккан снял свой ночной халат и облачился в мятый китайский балахон, висевший на стене. Наряд был вроде бы тот же самый, что Токуро заметил давеча подле храма, и фигура все такая же неприметная. Он не мог поверить своим глазам: куда подевался недавний грозный вид собеседника? От него не осталось и следа.

– Что ж, пойдем, – сказал Иккан.

Токуро, будто во сне, вышел на улицу.

– Извините великодушно, никак не признаю вас, сударь. Позвольте все ж имя ваше спросить.

– Ведь сказал уже, зовут меня Иккан. Или позабыл?

– А-а…

Похоже было, что роли переменились. Что же это за человек, если он Китайского льва как мальчишку тащит за собой? Ну что за тип такой, в самом деле!? – спрашивал себя Токуро, обуреваемый скверным предчувствием.

По спокойной и уверенной манере держаться видно было, что незнакомец не так прост, как хочет казаться. Небось, если что, такой спуску не даст: вон, руки и ноги крепкие, как строевые сосны, мускулы один к одному, так и играют. Чем больше Токуро размышлял, тем подозрительнее ему казался незнакомец. А имечко у него и вовсе должно быть непростое, всем известное…

– Так как, бишь, тебя кличут?

– Токуро, сударь. Околоточный я здешний…

– Что, околоточный надзиратель? Ха-ха-ха! – рассмеялся незнакомец… – А известно ли тебе, что к полюбовнице собачьего лекаря недавно наведывался один молодой ронин? – негромко спросил Иккан, поглядывая на луну и не удосужившись даже оглянуться.

Токуро, назвавшийся околоточным надзирателем, слышал об этом деле впервые.

– Вон оно что!

– Вон оно что! Да что это за ответ! Как же может околоточный такое упустить из виду?! Чем за каким-то чистильщиком ушей гоняться, лучше бы присматривал за теми, за кем следует!

– Да я, осмелюсь доложить…

Значит, ему еще и разнос устраивают. Нет, все-таки надо выяснить, кто такой этот подозрительный тип! На злоумышленника он все-таки не похож. Как бы выпытать его настоящее имя?

Эта мысль по дороге не давала Токуро покоя, как вдруг его осенила одна догадка.

– А вы часом… – невольно начал он. – Вы, сударь, часом не тот ли знаменитый Паук будете?

– Неосторожен ты, брат! Ну, смекнул теперь? – обернувшись, сверкнул глазами незнакомец.

– Да уж, и по всей стати видать, а к тому ж вы давеча, когда ногу изволили показать, я на ней знатную татуировку приметил – ну точно, паучья лапа! Я ведь о вас, сударь, давно наслышан.

– Ну-ну, – мрачно кивнул незнакомец. – О бдительности, брат, забывать нельзя. Ну, а лишнего тебе знать тоже ни к чему.

– Да ведь как же? – удивленно протянул Токуро, у которого в голове так и вертелось злополучное имя. Неужели тот самый? Он сгорал от любопытства, но в то же время понимал, что дело становится во много раз опасней, чем можно было

предположить еще недавно.

Если это тот самый Паук Дзиндзюро… Тот самый прославленный разбойник, ронин родом с далекого Кюсю, что прославился непревзойденной дерзостью, снискав симпатии эдоской публики своими похождениями, в которых он «появлялся как бог, и исчезал словно демон», своими головокружительными подвигами, более всего похожими на театральные трюки. В одной книжке, которую продавали в городе на каждом углу, Токуро довелось видеть картинку: на крыше какой-то богатой усадьбы угнездился ронин-лазутчик в обличье грозного длинноногого мохнатого паука-дзёро. Рассказывалось там как раз о том, как Дзиндзюро пробрался в усадьбу какого-то знатного даймё. Книжку-то потом запретили, а издателя заковали в кандалы. Уже только по этой истории можно было понять, какой известностью пользовалось имя Дзиндзюро.

Токуро тотчас припомнил и тот след от удара копья. Рассказывали, что прошлой зимой однажды вечером, когда валил густой снег, Дзиндзюро проник в усадьбу даймё Коисикавы, князя Мито, да когда спрыгивал со стены, стражник подставил снизу копье. Разбойник еле ушел, оставляя за собой кровавую дорожку на снегу. На следующее утро в городе только и пересудов было, что об этом происшествии.

Потом некоторое время ничего о знаменитом разбойнике не было слышно. Поговаривали даже, что он от той раны испустил дух. А с глаз долой – из сердца вон. Горожане стали забывать о смелом разбойнике, а в скором времени память о Дзиндзюро и вовсе изгладилась. Тем временем ловкач Дзиндзюро, прикинувшись китайцем Уховерткой, преспокойно обосновался на людном перекрестке. Спрашивается, зачем?

Вот уж подивился бы народ, если бы узнал, что за китаец тут орудует! Вот уж будет разговоров, когда я им расскажу! – подумывал про себя Токуро, преисполняясь самодовольства. Внезапно Дзиндзюро остановился.