Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 1)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

– Так точно. Велели передать поклон и сказать, что просят любить и жаловать по случаю назначения их светлости распорядителем приема посланников его величества.

– Ну, и кто же приходил?

– Старшие самураи Хикоэмон Ясуи и Матадзаэмон Фудзии. Велели еще передать небольшой подарок…

– Да?

– Штуку шелка – в рулоне.

Кира молчал. Его усохшее лицо мгновенно окаменело и приняло грозное выражение. Белые, все еще гладкие для столь почтенного возраста, тонкие пальцы нервно барабанили по подлокотнику.

– Ну, ладно же! – промолвил он наконец со странной интонацией. – Иди спать!

– Слушаюсь! – отвечал Татию.

Подняв глаза на хозяина, он увидел на лице его светлости угрюмую и суровую маску. Оставалось только откланяться и незаметно удалиться. Несколько дней назад князь Сакиёноскэ Датэ, назначенный распорядителем приемов для посланцев экс-императора, преподнес его светлости в дар несколько штук первоклассной шелковой ткани из Каги, да еще несколько сотен золотых, да еще складную ширму с картиной кисти самого Танъю Кано. В сравнении с домом Датэ, владевшим небольшим уделом Иёсида с доходом всего тридцать тысяч коку в год, дом Асано, владевший уделом Ако в краю Бансю с доходом пятьдесят три с половиной тысячи коку в год, был куда как состоятельнее. Татию понимал, что, получив в дар от Асано какую-то жалкую штуку шелка, господин будет взбешен, и ожидал возвращения его светлости с тревогой. Настроение у хозяина, конечно, было испорчено. Зная характер его светлости, Татию пробормотал себе под нос как бы в утешение:

– Ладно уж, завтра увидим, чем все обернется, – и с этими словами управитель скрылся в дальнем конце темного коридора.

– Надо же, одна штука шелка… – с легкой усмешкой прошептал Кира.

До сего дня от Асано не было никаких изъявлений почтения. Ну, что ж, не было так не было, но такое… Нет, такое издевательство ему даром не пройдет. Кира был до такой степени разъярен, что не в силах был сдерживать распиравший его гнев, запечатленный на лице в злобной гримасе. Впору было выплеснуть бешенство на кого угодно, хоть на управляющего, который явился с таким докладом. Кира с сожалением подумал, что от чудесного безоблачного настроения, с которым он возвратился от Микуния, не осталось и следа а все – из-за одного дурацкого разговора!

– Ладно! – буркнул он. Завтра будет завтра, а сегодня… Конечно, это дело с Асано безнаказанным оставить нельзя.

Он мрачно, по-стариковски причмокнул и поднялся. Вспомнилось, что на прощанье Микуния вручил гостю подарок – коробку со сластями. Еще извинялся: мол, неловко обременять вашу светлость… А когда сопровождавший его самурай тот ларец принял, видно было, что держать-то подарок ему тяжело… Слуги занесли ларец в комнату, и теперь он лежал в углу. Кира впервые мог вплотную рассмотреть подношение. Он пододвинул коробку поближе к ночнику. И впрямь, тяжеловат оказался ларчик. Развязав красно-белый плетеный шнурок, сановник поднял крышку и заглянул внутрь.

Ларец был похож на тот, что достался в подарок Бокуану, только намного глубже и не с двойным дном, а с тройным. Сняв переборки между слоями и изучая содержимое ларца, Кира враз позабыл о неприятном сообщении управляющего, а лицо его непроизвольно приняло благостное выражение.

– Ну-ну! – одобрительно кивнул он.

Он снова бережно завязал шнурок. Да, посмотришь на такой подарок – и поймешь, что значит настоящее дружеское внимание. Вот так, наверное, чувствует себя ребенок, когда найдет утром под подушкой купленный родителями подарок. Кира с трудом поднял ларец, перенес его в спальню, поставил на полку. Он снова был в отличном расположении духа.

В спальне безмолвно ожидал его молодой прислужник, который обычно помогал хозяину переодеваться на ночь. Кира распустил длинный кушак, сбросил кимоно и подошел к юноше, чтобы облачиться в спальный халат. Продевая руки в рукава, он, ухмыляясь, ласково спросил:

– Что, заждался, небось? Спать хочется?

– Да нет, – возразил слуга, и его бледное лицо в полутьме спальни осветилось ответной улыбкой.

– Завтра с утра можешь спать подольше. Если придут будить, скажи, что я разрешил. В молодости, я знаю, всегда спать хочется.

С этими словами его светлость водрузил свои тощие телеса на мягкую перину и, озабоченно поправив подушку, взглянул в сторону юного лакея, который аккуратно складывал хозяйское кимоно.

– Послушай! – сказал он, будто внезапно что-то вспомнив, – доводилось ли тебе бывать на спектаклях в квартале Сакаи?

Юноша, зардевшись, чуть слышно отвечал:

– Нет, ваша светлость, не доводилось.

– Нет? Такие симпатичные там есть мальчишки…

Тепло футона быстро разливалось по рукам и по ногам. Уютно устроившись под одеялом, Кира смаковал в памяти воспоминания о недавней встрече с тремя обворожительными вакасю. Эта белая кожа с матовым отливом, словно окраска грушевых цветов… Эти томные манящие загадочные глаза под длинными черными ресницами, полные невыразимого кокетства. Ему, старику, прелестные отроки внушали сладостное и щемящее чувство.

Хикоэмон Ясуи и Матадзаэмон Фудзии, самураи дома Асано, доставившие дары в усадьбу Киры, на обратном пути, не доходя до своего подворья в Тэпподзу, решили заглянуть в придорожную корчму, чтобы кое о чем посоветоваться. Свернув в ближайшую харчевню, они поднялись на второй этаж и заказали вина. Ясуи был по званию выше, но оба происходили из благородных семейств и числились самурайскими старшинами дружины клана Ако, расквартированной в Эдо. Возраста они были почти одинакового. Без особых усилий поднявшись до нынешнего своего положения, оба принадлежали к одному кругу и разделяли общие интересы. Более всего на свете они страшились потерять нынешние свои чины и звания, так что, повинуясь заведенному обиходу, к служебным обязанностям относились весьма ревностно.

– Так что бишь ты хотел сказать? – спросил Фудзии, когда они уселись за столиком.

– Я насчет его светлости Киры… Тебе не показалось, что этот Мацубара, который нас принимал, выглядел каким-то… вялым, усталым, что ли?

– Да нет, пожалуй… – озадаченно ответил Фудзии, взглянув на собеседника.

– Ты, наверное, просто отвлекся, не приглядывался внимательно.

– Отчего же, я совсем не отвлекался.

– Может быть, он так выглядел, потому что наших подарков ему показалось маловато, – не вполне уверенно произнес Ясуи.

Смысл сказанного не сразу дошел до Фудзии. Несколько дней назад их господин, князь Асано Такуминоками, упомянул, что, в связи с назначением его распорядителем приема для императорских посланников, надо подумать, чем почтить его светлость Киру. Оба склонялись к тому, что, поскольку речь идет о высокопоставленном сановнике двора, слишком ценное подношение может быть сочтено чем-то вроде подкупа или взятки, то есть расценено как проявление неуважения к важной персоне. Ясуи считал, что настоящие дары лучше поднести после окончания церемонии, а пока можно ограничиться чисто символическим подарком для проформы.

Кира был как-никак знатным вельможей четвертого ранга в звании младшего воеводы. Оба самурая сошлись на том, что так будет лучше, и высказали свое мнение господину. Князь спорить не стал и план одобрил:

– Это вы хорошо рассудили. Вот и выполняйте не откладывая, – напутствовал он их.

И вот теперь, исполнив свою миссию, они возвращались домой.

– Вроде мы все правильно сделали, как порешили вчера вечером. Разве что-то не так? Ведь, ежели подумать хорошенько, дары-то мы подносили не по личному знакомству, а вышестоящему по службе – главному церемониймейстеру двора. Тут от излишества в подношениях может быть столько неприятностей, заметил Фудзии.

– Оно, конечно, так. Я-то согласен… Только я вспоминаю, какую кислую мину состроил этот управляющий Мацубара… – неуверенно возразил Ясуи.

– Да, интересно, какие подношения прислали из дома Датэ? Хорошо бы это разузнать.

– Ну, нет, об этом даже спрашивать неудобно. Но я полагаю, беспокоиться не о чем. Я на всякий случай заглянул в книгу регистрации визитов. Там сказано только, что от дома Датэ прибыли посланцы засвидетельствовать почтение его светлости когэ, главному церемониймейстеру двора его высочества сёгуна. Да ведь и сам князь наш план одобрил – что ж теперь…

Действительно, князь их план одобрил. Они ведь, в конце концов, только высказали свое мнение насчет того, что им казалось подобающим к случаю, ну а господин-то уж волен был сам отдать окончательное распоряжение.

– Нет, все же, возможно, это наш недосмотр. Ну, вот что я думаю: надо бы на днях его сиятельству самому нанести визит его светлости Кире и учтиво с ним побеседовать, – заключил Ясуи, впервые

почувствовав некоторое облегчение.

У обоих в голове прочно засела мысль о том, что, раз они имеют дело со знатным сановником, вельможей четвертого ранга, тут требуется особая деликатность в обращении. Для них основой основ, вероятно, служила глубокая убежденность, что не обращать внимания на этикет можно только с теми выскочками, что, родившись в мирное время и получив без труда приличное воспитание, проскользнули на свои посты, как юркие угри.

На следующее утро князь Асано ожидал выхода хозяина в гостиной дома Киры. Таков был итог его беседы накануне вечером с двумя старшими самураями, которые настоятельно советовали не пренебрегать визитом. Его паланкин проследовал в ворота усадьбы как раз в тот момент, когда из них выносили паланкин князя Сакёноскэ Датэ, недавно назначенного распорядителя по приему посланника государя-инока. Судя по всему, князь Датэ только что нанес главному церемониймейсте ру двора визит вежливости. Когда их паланкины поравнялись, оба вельможи обменялись дружелюбными улыбками и слегка поклонились друг другу. По тому, что князь Датэ только что покинул усадьбу, было ясно, что хозяин дома, а не в отлучке, однако князь Асано ожидал в гостиной уже не менее получаса. Наганори Асано Такуминоками было тридцать пять – мужчина в самом расцвете сил. Его холеное слегка удлиненное лицо с необычайно белой кожей казалось совсем молодым, так что на вид князю можно было дать гораздо меньше его возраста. Отец скончался, когда Наганори было всего девять лет от роду, и мальчик поневоле оказался во главе всего удела Ако с доходом в пятьдесят три с половиной тысячи коку риса. В этом качестве он бессменно пребывал с тех самых пор, приобретя с младых ногтей решительность нрава, силу воли и привычку повелевать людьми, что вносило в его натуру элементы необузданной резкости. Эти его свойства ни для кого не были в диковинку. Как и прочие отпрыски родовитой самурайской знати, он привык жить в особом окружении со своими особыми устоями и правилами, не задумываясь над тем, что весь остальной мир может существовать по каким-то иным законам. Он был убежден, что мир именно таков, каким он его видит, и верил, что иначе быть просто не может. Впрочем, никогда ранее эта его уверенность не вступала в соприкосновение с враждебной реальностью, поскольку в доме у него, как и в удельных владениях, жизнь шла по заданному им курсу. Основываясь на своих убеждениях, Наганори чтил кодекс самурайских добродетелей Бусидо и искренно любил своих вассалов.

– Кира все не появлялся.

– И что он только там делает?!

Обуреваемый мрачными подозрениями, князь Асано слегка пошевелился – колени устали от неподвижного сидения на полу. Заставлять гостя долго ждать приема – это противоречит всем правилам светского этикета. Конечно, тому, наверное, есть своя уважительная причина, иначе чем же объяснить столь затянувшееся ожидание? Ему и в голову не приходило, что подобное обхождение может явиться всего лишь прихотью хозяина. Да и с какой стати он должен был искать здесь какой-то тайный злой умысел? Где-то вдалеке уныло пробили часы. В усадьбе было мрачно, безлюдно. Только слышно было, как переступает воробей по карнизу. Одинокая муха бесцельно кружила по комнате, рассекая застоявшийся воздух. Асано некоторое время следил за ее неторопливым полетом, но в конце концов, утомившись, вернулся к своим раздумьям.

– Коли хозяин заставляет себя столько ждать, придется ограничиться коротким приветствием и на том откланяться, – решил князь.

В этот миг отодвинулась створка фусума, и в гостиную вошел Кира.

– Прошу прощенья, что заставил ждать, – обмолвился он, опускаясь на колени, так что подол кимоно, подняв легкий ветерок, зашуршал по циновке. На лице царедворца отчего-то застыло выражение глубокого недовольства.

Князь не мог отделаться от чувства внутреннего дискомфорта, но тем не менее произнес слова приветствия со всей полагающейся учтивостью:

– На вашего покорного слугу нежданно было возложено тяжкое бремя служебных обязанностей. По молодости и незрелости не мыслю себе исполнения сих обязанностей без содействия высокопоставленных особ. Покорно прошу не отказать в наставлении и совете.

– Да что уж там, напрасно прибедняетесь, не в чем вас особо и наставлять, – безразличным тоном сухо отвечал сановник, повернувшись боком к гостю и принимая от служанки трубку с табаком.

Молча он принялся приминать тонким белым пальцем табак в трубке. В гостиной веяло холодком отчуждения. Непохоже было на то, что Кира произнес свою сентенцию из скромности. Князь все еще не понимал, к чему клонит собеседник, но его преследовало ощущение, будто его просверлили чем-то острым до самого нутра. Чувство дискомфорта, которое он испытал в самом начале аудиенции, разрослось и сгустилось – будто чернильная жидкость, выпущенная каракатицей, разлилась в груди.

На мгновение воцарилась гнетущая тишина. Кира преспокойно поднес трубку ко рту и выпустил тонкую струйку ароматного дыма.

– Как скажете, ваша светлость, – выдавил из себя князь, изобразив на лице улыбку. – Однако для меня было бы величайшей честью получать от вас указания и советы. Нижайше прошу не отказать в наставлениях.

– Н-ну… – уклончиво отвечал Кира, затягиваясь.

Внезапно какая-то мысль пришла ему в голову. Лицо его неожиданно прояснилось.

– Вот что, коли так, отмечу одно важное

обстоятельство. В приемную для посланников его величества следует ежедневно приносить надлежащие дары. Это очень важно для создания благоприятного настроя. Так что не забудьте…

– Хорошо, – сказал князь и посмотрел на вельможу, не вполне понимая, что тот имеет в виду.

На губах у царедворца играла улыбка, а глаза, казалось, давали понять, что аудиенция окончена. Конечно, он решил загадать гостю загадку. Что-то недосказанное было в этих нескольких словах, какой-то особый смысл таился в них.

– Да, все дело в настрое. Если не будете забывать об этой важной детали, все остальное… в общем, больше мне, пожалуй, сказать вам нечего, – лукаво добавил Кира.

Князю совет касательно ежедневных подношений посланцам императора показался весьма странным и подозрительным, но, взвесив все обстоятельства, он решил, что переспрашивать будет неприлично и, с уверениями в совершенном почтении, он начал откланиваться. На сей раз хозяин, у которого настроение, как видно, исправилось, проявил больше любезности, чем поначалу, и проводил гостя до выхода.

На обратном пути, покачиваясь в паланкине, князь Асано тщетно пытался рассеять туман обуревавших его сомнений. Как ни раскинь, слова сановника нельзя было принимать за чистую монету. Да еще эта странная перемена —

неожиданное дружелюбие…

– А может быть, он просто решил поиздеваться, заморочить мне голову?

Предположение было не лишено оснований.

– Поворачивайте к усадьбе дежурного управляющего замка в нынешнем месяце его светлости Цутия, – сердито приказал он носильщикам.

По счастью, дежурный управляющий Цутия Сагаминоками оказался дома. Похоже, он был несколько удивлен неожиданным визитом, но, выслушав князя, согласился, что совет главного церемониймейстера звучит более чем странно.

– Так и сказал: подносить дары ежедневно? Никогда такого не бывало. Распорядителю приема посланников Его величества главное – не допускать небрежностей в этикете. Вам Кира насчет этого что-нибудь говорил? – спросил князь Сагами, хотя для него уже было вполне очевидно, на что намекал главный церемониймейстер.

Князь Асано, чувствуя, что собеседник жалеет его, молодого и неопытного, от смущения покраснел. Наконец-то он уразумел, что имел в виду Кира, загадывая свою загадку, и теперь сердце его переполняли гнев и возмущение.

С того памятного дождливого вечера, когда он так легко отправил к праотцам назойливого сыщика, Хаято Хотту будто подменили. Куда бы он ни шел, повсюду его преследовало отвратительное ощущение, будто на него откуда-то смотрят, будто кто-то неотступно следит за всеми его действиями.

По прошествии некоторого времени он отправился в харчевню «Синобу» расспросить, из какого клана тот самурай, Хэйсити Кобаяси. Хозяйка, дивясь наивности юноши, поведала ему, что с того вечера уже несколько раз наведывались полицейские чины, расспрашивали всех, как он, Хаято, выглядит, и какие у него особые приметы. Ронин только улыбнулся в ответ. Выходило, что Хэйсити Кобаяси был из дома Уэсуги, а значит, и самурай, с которым они дрались в ту ночь, тоже из вассалов Уэсуги. Ну что ж, по крайней мере противник был благородных кровей. Хоть бы и он тогда вышел победителем – какая разница! Что жизнь, что смерть – все едино. Так рассуждал Хаято в ту ночь, но при свете дня стала понятна вся нелепость подобной мысли. Нет, все-таки ему хотелось еще пожить. Оглянувшись назад, он впервые внезапно осознал, что с той поры стал трусом. Человеку, которому безразлично, жить или умереть, не будет казаться, что везде его подстерегает опасность, не будет мерещиться засада за каждым кустом – в зарослях сада или за следующей комнатной перегородкой.

Он сам накликал на себя проклятье, которое будет преследовать его всю жизнь. Ему казалось, что само его появление на свет с самого начала было ошибкой. Теперь, когда он шел по улице и рядом с какой-нибудь ограды вдруг падал камень, Хаято казалось, что этот камень падает прямо на него и его непременно раздавит. Не то чтобы мелькала в голове ужасная мысль «Конец!». Просто казалось, что вот сейчас-то он вполне может отправиться на тот свет. А самому так хотелось пожить еще… Заглянув в глубину собственной души, он обнаружил там нечто, о чем ранее и не подозревал. Так бывает, когда в лесу под грудой прелых листьев вдруг найдешь прозрачную криницу. Чистый ключ бьет в глубине, вдали от людских взоров. С каким-то новым чувством дотрагивался Хаято до своей белой гладкой кожи. У него было необыкновенное ощущение, словно он видит себя впервые. Там, под кожей, таилась жизнь. При каждой опасности эта жизнь невольно трепетала от страха, потому что не желала прекращаться.

То, прежнее, отстраненное восприятие жизни бесследно исчезло, а на смену ему пришло другое: вот она, моя рука, мой локоть… Все собственное тело представлялось ему таким чудесным даром!

Сердце подсказывало ему – и он повиновался. Это было удивительное щемящее чувство. Однако нынешнему, переродившемуся Хаято труднее стало жить на свете. Повсюду ему чудились враги, которые упорно выслеживают его и готовы в любое мгновение нанести удар. При мысли об этом сердце замирало в тоске – так не хотелось умирать.

Хаято лежал молча, уставившись в потолок. Там, на потолке, струились и переливались отблески речных волн. Он давно облюбовал себе этот додзё на берегу реки, помогая наставнику проводить занятия по фехтованию и оставаясь иногда здесь на ночлег.

– Хотта-сэнсэй! – позвали с первого этажа.

– Сэнсэй! – из лестничного проема показались голова и плечи одного из учеников по имени Фудзино.

– Что еще?

– К вам пришли. Говорят, непременно должны встретиться с самим наставником Хоттой.

– Как зовут?

– Говорят, что имя назовут только вам, при встрече.

Хаято был удивлен. О том, где он сейчас находится, знала только мать. Больше он никому не говорил. Разве что мать отправила слугу, чтобы ему срочно что-то сообщить, но такого раньше никогда не случалось, да ведь и виделись с матушкой только вчера… Что уж такое могло произойти, чтобы понадобилось срочно отправлять за ним посланца?

– Что за человек с виду?

– Да такой, молодой еще, из городских… Сдается мне, что он из подручных квартального надзирателя.

– Вот как? Ну, попроси его подождать, я сейчас спущусь.

– Слушаюсь.

– А сам старший наставник в зале?

– Нет, ушел в Яраи.

– А-а, ну ладно…

Только когда Фудзино скрылся в лестничном проеме, Хотта впервые по-настоящему всполошился.

– Надо же! Все-таки явились! – думал он. Дело даже не в том, как они узнали, что он здесь. Главное, что они все-таки пришли.

– Ну ладно! – пробормотал он, засовывая за пояс оба меча.

Уже подойдя к лестнице, он вдруг остановился в нерешительности. Снизу послышался скрип. Кто-то крался по ступенькам, словно хищный зверь, стараясь двигаться как можно тише.

Хаято быстро принял решение. Он бесшумно открыл створку стенного шкафа и сделал вид, будто роется там. При этом и большой меч, и малый он положил туда же, в шкаф, чтобы, если понадобятся, были под рукой. Он стоял спиной к лестнице, но не сводил глаз с силуэтов на слабо освещенной противоположной стене, что позволяло держать всю комнату под контролем.

– Эй там, дело есть! – раздался окрик.

В то же мгновение Хаято, резко развернувшись, выхватил меч из ножен и нанес удар. Даже не взглянув на тело, рухнувшее перед ним, заливая кровью циновку, ронин выскользнул через окно на крышу. Там, с северной стороны, располагалась сушильня красильщика тканей. Спрыгнув вниз, он оказался лицом к лицу с подмастерьем красильщика, который, стоя с черными от краски руками, проводил его ошалевшим взором. Хаято пронесся мимо парня и выскользнул на улицу. Он оказался на шумной городской улице, расцвеченной солнечными пятнами, поспешно свернул в узкий проулок и выбрался по склону холма к кварталу Кобинатадай. По счастью, погони как будто бы не было. Перебравшись через живую изгородь храма, он обнаружил во дворе колодец и жадно припал к бадье. Во рту пересохло, страшно хотелось пить.

Из храма слышались голоса, твердящие нараспев сутру. На солнцепеке позади храма сидели муж с женой, пришедшие, как видно, на похороны. Они расположились на траве, поджав колени и сжимая в руках курительные палочки. Похороны, похоже, уже начались. Отойдя от колодца, Хаято увидел, что на храмовом кладбище работают двое могильщиков. Их мотыги ярко блестели на солнце. Это зрелище вселило в беглеца странное умиротворение. Сердце, которое бешено колотилось в ожидании неминуемой погони, постепенно успокоилось и стало биться ровнее. Он сложил руки на груди и беззаботно зашагал дальше. – Но куда же идти? Вот это было совершенно неясно. Пока что не мешало бы найти тихое место, где можно было бы спокойно обдумать ситуацию. Что делать дальше? – Хаято беспокоился о матери, но решил сейчас поменьше об этом думать. На улочке между высокими глинобитными оградами ветер взметал белую пыль. Замутненное дымкой, простиралось над головой вешнее небо. День был как день, ничего особенного…

Вдруг Хаято заметил впереди на некотором расстоянии прохожего. Он резко остановился, узнав в удаляющейся фигуре Бокуана. Хотя встреча была полной неожиданностью, Хаято почему-то даже не слишком удивился такому совпадению.

«– Ага, попался! – подумал ронин, и на губах у него заиграла чуть заметная улыбка».

Ситуация таила в себе опасность, но в ней было слишком много комичного. А что, если сейчас догнать собачьего лекаря и загородить ему дорогу? Как-то он себя поведет?

Бокуан шел один, без сопровождающих. Пока Хаято раздумывал, лекарь толкнул калитку в черной стене и скрылся во дворе дома. Из любопытства Хаято решил устроиться напротив и некоторое время понаблюдать.

Дом был небольшой, двухэтажный, оформленный в стиле уютного пригородного особнячка. У ворот росло дерево сакуры, и усеянные белыми цветами ветви осеняли сад. За оградой среди зелени виднелась женская головка. Прислушиваясь к пению струн сямисэна, Хаято ухмыльнулся. Внезапно музыка прекратилась. Должно быть, хозяйка положила сямисэн и пошла открывать дверь, чтобы впустить Бокуана.

Все еще улыбаясь, Хаято двинулся дальше. По вывеске на угловой лавке он, к собственному удивлению, понял, что добрался уже до Юсимы.

Конечно, сейчас лучше всего на время скрыться из Эдо. Но куда же отправиться? Есть и еще более важный вопрос: где взять денег на дорогу? Хаято перебирал в голове все возможные варианты, рассеянно поглядывая на ребятишек, что играли на соседнем пустыре. В конце концов он, как видно, пришел к какому-то решению, потому что сумерки застали его снова в том же месте, у ограды особнячка, где он днем видел собачьего лекаря.

Глава 4. «Мир во власти ночи»

Аромат цветов плыл над садом, струясь в тихом сумраке вешней ночи. Укрывшись в зарослях напротив дома, Хаято некоторое время прислушивался к тому, что происходит в доме и снаружи, по эту сторону ограды. Откуда-то с небес, затянутых облаками, донесся отзвук колокола из храма в Уэно. Послышался сонный голос дежурного обходчика пожарной охраны с дальнего перекрестка. Листья на деревьях шелестели во мгле. Тишина царила в доме, обитатели которого, судя по всему, уже легли спать. Решив, что опасаться нечего, Хаято поднялся. Лицо его было плотно обмотано заранее припасенной лиловой повязкой.

На грабеж юный ронин шел впервые. Сердце учащенно билось в груди, но голова была ясная, и в сознании с обостренной точностью, до мельчайших деталей прорисовывался план, который он составил днем. Все было рассчитано. С вечера он тщательно изучал тропинки в саду и окрестные закоулки: куда бежать в случае необходимости. На сей раз предстояло иметь дело с Бокуаном – а что за человек собачий лекарь, Хаято понял еще вчера ночью. Что ж, для него, отправившего на тот свет уже троих, может быть, и не худо было бы прихватить с собой по дороге в ад этого пса в человечьем обличье.

Следуя своему плану, Хаято бесшумно отворил калитку и, зайдя во двор, отомкнул щеколду ворот. Затем, пользуясь своим ножом-кодзука, он поддел замок и отодвинул створку деревянного щита. В доме было темно – только в дальнем конце коридора маячило светлое пятно – это просачивался со второго этажа сквозь лестничный проем отблеск ночника. Не похоже было, чтобы кто-нибудь в доме бодрствовал.

Пробравшись через окно в коридор, Хаято вновь остановился, присел и прислушался. В противоположном конце дома определенно были люди. Хозяева, конечно, спали на втором этаже. Он осторожно привстал, держа руку на рукояти меча, и двинулся по коридору.

Из-за духоты перегородки в комнатах были приоткрыты. В темноте раздавался чей-то натруженный храп. Храп то усиливался, то ослабевал, переходя в слабое посапывание. Хаято наугад протянул руку в темноту, и рука, проникнув под тонкую ткань халата, нащупала дряблый живот, который, должно быть, принадлежал старухе. Ощущение было отвратительное, и Хаято, снова выбравшись в коридор, словно тень, двинулся дальше.

Надо было подняться на второй этаж. Отблеск ночника бледным пятном лежал на спине. Окончательно решившись, Хаято вытащил меч из ножен и ступил на лестницу, даже не стараясь приглушить шаги. Наверху было две комнаты. Огонек фонаря освещал бумажную перегородку в глубине помещения.

– Ты, что ли, старая? – послышался звучный окрик.

Поскольку ответа не последовало, перегородку отодвинули изнутри.

– Ох! – прозвучал короткий удивленный возглас.

– Тихо ты! – грозным шепотом произнес ронин, занося меч.

В тусклом свете догорающего ночника из мглы весенней ночи проступили смутные очертания чьей-то головы, но на массивную башку Бокуана она была не похожа. Внезапно, словно выстрел из мушкета, распахнулось ночное кимоно с цветочным узором, и перед взором грабителя открылся пленительный торс молодой женщины. Лицо ее было бледнее бумаги, в глазах читался ужас.

– Где тут собачий лекарь? – сурово спросил Хаято, у которого от такого поворота событий сделалось очень скверно на душе.

– Мне деньги нужны, ясно? – пояснил он, опустив меч и уперев острие в циновку.

Ему было неловко за свою грубость и за то, как он напугал ни в чем не повинную хозяйку дома. Придав голосу большую уверенность, он, словно оправдываясь, добавил:

– Ну, так вышло. Очень нужны.

Что и говорить, ситуация была дурацкая, но после этих слов на мертвенно бледном лице Отики проступил легкий румянец, и она впервые отважилась пошевелиться, прикрыв руками обнаженную грудь. Тело женщины было белое и пышное, словно укутанные глубоким снежным покровом горные склоны.

– Подождите минутку, – с легкой улыбкой тихонько сказала она, приподняла матрас с циновки, вытащила из-под него кошелек и пододвинула к Хаято.

«– Хоть он и храбрится, а, по всему видно, любитель, не профессионал, – пронеслась в голове у Отики отрадная догадка, словно солнечный блик, мелькнувший на глади вод в хмурый осенний день. Она уже не испытывала страха перед незадачливым разбойником. Аккуратно поправив разошедшиеся спереди полы кимоно, сквозь которые просвечивали колени, она села поудобней. Пока Хаято пересчитывал деньги, Отика пытливо поглядывала на него своими глазками цвета слабо заваренного чая, и взор ее словно ощупывал пришельца ласковыми касаниями».

– Такой молодой! – отметила она про себя.

Рука у юноши была белая, холеная, с длинными пальцами. В прорези капюшона виднелись красивые, удлиненного разреза глаза с пушистыми ресницами. Разбойнику было, наверное, лет на пять больше, чем Отике, но что касается возраста, благодаря приобретенному за последнее время жизненному опыту девушка могла считать себя намного старше. Она вдруг сообразила, что в кошелек, который она только что отдала грабителю, была вложена неприличная картинка. На мгновение кровь бросилась ей в лицо, но, оценив ситуацию, Отика успокоилась и еще больше осмелела.

Улыбнувшись своими пухлыми губками, она протянула руку к изголовью и вытащила длинную трубочку-кисэру. Интересно, что подумает юный грабитель, когда увидит сейчас ту картинку из кошелька? От таких мыслей ее охватило приятное возбуждение, смешанное со страхом. Ощущение было как после доброй порции сакэ: все члены будто онемели в истоме и тело налилось тяжестью. Она стала набивать чашечку трубки табаком, но пальцы были липкими от пота и не слушались. В полумраке весенней ночи молодая женщина замерла едва дыша, объятая сладким предчувствием. – Хаято наконец заметил сложенный листок, развернул и посмотрел. Отика подумала, что сейчас юный разбойник под своим платком должен измениться в лице. У нее даже засосало под ложечкой, а на губах невольно заиграла шаловливая улыбка. Разбойник выглядел озадаченным мальчиком, и ей хотелось спросить:

– Ну, знаешь, что это такое?

В смущении Хаято отбросил листок бумаги в сторону.