Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 1)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Yoko Shimada

«Ронины из Ако»

О переводчике

Ёко Симада (яп. 島田 陽子 Симада Ёко, 17 мая 1953, Кумамото, Япония) – японская актриса. За пределами Японии наиболее известна по роли Марико (леди Тода Бунтаро) в сериале «Сёгун» 1980 года с участием Ричарда Чемберлена и Тосиро Мифунэ. Из всех японских актрис, занятых в фильме, она была единственной, кто говорила по-английски. До начала работы над фильмом Симада не владела английским языком, но занятия с педагогом Робертом Истоном помогли ей освоить язык и подготовиться к роли. За роль в «Сёгуне» актриса была удостоена премии «Золотой глобус» В 1982 она снялась в первом франко-японском телевизионном проекте – в фильме «Красное кимоно» (фр. Le Kimono Rouge, яп. テレビドラマ「ビゴーを知っていますか) Оливье Жерара и Юдзи Мураками. Этот фильм рассказывает о жизни художника-карикатуриста Жоржа Фердинана Биго, известного в Японии, но почти неизвестного во Франции. Одна из самых высоких актрис в японском кинематографе (рост составляет 171 см). Помимо всего сказанного выше – известный японовед, в настоящее время профессор истории Международного университета Акита (Япония).

Автор фундаментальных многотомных исследований по японской истории Средневеко-вья и Нового времени, книг по философии и психологии воинских искусств Востока а также составитель и переводчик большой серии исторических трудов, представивших читателям панораму Японии с древности до наших дней. Ее перу принадлежит также ряд переводов современных японских повестей и рассказов.

Лауреат премии Всеяпонской Ассоциации Художественного Перевода – «За особый вклад в культуру». Куратор проекта публикаций японской литературы Центра JLPP Канагава (Япония).

Свиток первый

Пролог

Заложники чести

Перед Вами первый перевод на европейский язык знаменитой исторической эпопеи «Ронины из Ако». Эта книга, написанная по мотивам героического предания о сорока семи ронинах. Оригинал рукописи был обнаружен на развалинах синтоистского монастыря X века, навсегда завоевала сердца японских читателей и стала популярнейшим народным романом. Тиражи бесчисленных изданий «Ронинов из Ако» в общей сложности составили десятки миллионов экземпляров, намного опережая даже такой бестселлер, как «Миямото Мусаси». На основе романа в разное время было создано три художественных фильма, четыре телесериала так называемой «самурайской драмы», две радиопос тановки, электронные игры, мультфильмы и комиксы. Увлекательность самурайского боевика сочетается в романе с детальной проработкой исторического сюжета, красочностью лирических описаний и рельефностью портретов. Реальные исторические персонажи – сёгун и вельможи двора, прославленные художники, поэты, философы, мастера чайной церемонии и воинских искусств – воскресают под пером Йоко Шимады. Герои эпопеи, ценою жизни мстящие за смерть своего сюзерена, воплощают благородные идеалы самурайского кодекса чести Бусидо: справедливость, гуманность, верность долгу и презрение к смерти.

«Ронины из Ако» – бесспорно, самый популярный сюжет японской литературы. Однако речь идет не только и не столько о замечательном историческом романе, сколько о многовековой литературной и фольклорной традиции, осенившей героическую легенду ореолом мученичества во имя чести и долга. Правда и вымысел слились в этой легенде воедино, наполнив историю кровавой вендетты пафосом самопожертвования и бескорыстного служения идеалам Пути самурая. Имена сорока семи ронинов стали воплощением самурайских добродетелей для многих поколений, и храм Сэнгакудзи, где похоронены эти бесстрашные ронины, до наших дней остается – местом паломничества. Выходят все новые и новые книги, ставятся новые фильмы о мести ронинов, а на сцене театра Кабуки с неизменным успехом идет классическая драма «Сокровищница вассальной верности» («Канадэхон Тюсингура»). Однако для того чтобы понять, чем пленяет сердца японцев эта героическая легенда, нужно углубиться в историю сёгуната Токугава и попытаться понять основы кодекса самурайской чести Бусидо.

Эпоха Токугава, часто именуемая также эпохой Эдо, продолжалась более двух с половиной веков, с 1600 по 1868 г. Нанеся решительное поражение своим соперникам в битве при Сэкигахаре (1600 г.), выдающийся полководец, мыслитель и законодатель Иэясу Токугава в 1603 г. официально получил из рук императора звание сёгуна, Верховного военного диктатора и фактического властителя Поднебесной. После ста лет кровопролитных междоусобных войн, известных как «эпоха враждующих княжеств», начался долгий период государственного строительства, сопровождавшийся небывалым расцветом культуры.

Политическая структура Японии, объединенной под эгидой сёгунов Токугава, называлась бакухан и зиждилась на двух основах – верховной власти Ставки сёгуна (бакуфу) и феодальных кланах (хан) во главе с удельными князьями. Однако если прежде удельные князья-даймё были почти независимы в своих феодах, то при новом режиме все они стали данниками сёгуна, присягнувшими на верность и правящими в своих владениях по его мандату. В случае серьезной провинности мандат мог быть отобран, что, соответственно, лишало даймё всех привилегий и вело к расформированию его клана (именно такие события и легли в основу «Тюсингуры», а впоследствии романа «Ронины из Ако»).

На звание даймё могли претендовать феодалы с доходом от имений не менее 10 000 коку риса (все расчеты велись в «рисовом эквиваленте»). Самые крупные кланы имели доход в несколько сот тысяч коку и более, вплоть до полутора миллионов – при том, что валовый национальный доход страны составлял в среднем около 30 млн коку, а лично на долю сёгуна из них приходилось 4 млн коку.

Иэясу выделил несколько категорий вассалов. К первой категории наследственных даймё (фудай) относились наследники знатнейших вассальных княжеских родов; ко второй категории (симпан) даймё, принадлежащие к ветвям самого рода Токугава; к третьей категории (тодзама) принадлежали союзники, примкнувшие со стороны к Иэясу в битве при Сэкигахаре. И наконец, к четвертой категории относились личные приближенные сёгуна – хатамото (знаменные). К первым трем категориям принадлежало около 270 даймё. Хатамото насчитывалось около пяти тысяч. Высшие правительственные должности могли занимать в

основном только фудай и хатамото.

Император, освящавший благословением власть сёгуна, был фактически изолирован от мира со своим двором. Придворным кугэ не разрешалось покидать территорию дворца в Киото, и вся жизнь при дворе контролировалась наместником сёгуна.

При этом некоторые обычаи, ритуалы и церемонии императорского двора были заимствованы сёгунами. Для отправления сложных ритуалов при дворе сёгуна существовала должность церемониймейстера, у которого имелось достаточное количество ассистентов. Такую должность и занимал главный «отрицательный герой» романа, наследственный вельможа-когэ Кодзукэноскэ Кира. Сёгуну принадлежало право выносить единоличное решение по всем вопросам внешней и внутренней политики государства, и по всем серьезным вопросам даймё должны были обращаться к сёгуну. Для того чтобы исключить малейшую возможность проявления недовольства и возникновения крамолы в государстве, Иэясу ввел систему санкин-котай, которая обязывала всех князей иметь, помимо собственных замков, постоянную резиденцию в Эдо, где даймё надлежало проводить одному или вместе с семьей обычно один год из каждых двух. На следующий год разрешалось вернуться в родные края, оставив заложником кого-либо из детей или близких родственников. В такой резиденции и обитал до описанных событий герой романа князь Наганори Асано Такуминоками. В период пребывания в Эдо даймё выполняли различные обязанности при дворе сёгуна согласно своему званию и положению. Ради поддержания престижа в эдоских подворьях, обставленных с роскошью и декорированных профессиональными дизайнерами, постоянно проживали сотни самураев и слуг. В случае визита ко двору князей сопровождала (до ворот замка) огромная свита, образующая пышную процессию. С таким же эскортом князья отправлялись в родные края, а затем снова в Эдо.

Сёгун предоставлял даймё определенную самостоятельность в управлении их уделами, но требовал взамен безоговорочного подчинения и соблюдения единых государственных законов, а также установлений, вошедших в «Уложение о самурайских родах» («Букэ сё хатто», 1615 г.). Строжайше регламентировалось право наследования, отношения между сюзереном и вассалами, правила поведения в быту. Малейшее проявление неповиновения строго каралось. Смертная казнь была распространенной мерой наказания как для рядовых самураев, так и для властительных князей. Однако, как правило, самураям – за исключением злостных преступников – разрешалось уходить из жизни путем самоубийства. В приговоре обычно значилось просто «сэппуку», то есть харакири. Если харакири совершалось без спешки, с соблюдением соответствующих церемоний, в нем обычно принимал участие ассистент-кайсяку, который из гуманных соображений отрубал голову несчастному сразу же после того, как тот вонзал короткий меч себе в живот. В случае совершения сэппуку семья и близкие приговоренного обычно были избавлены от наказания. Впрочем, бывали и исключения – как в случае с князем Асано, когда за провинность господина должны были расплачиваться все его вассалы и родственники.

Столь же строгому контролю подлежали храмы и монастыри, многие из которых в эпоху феодальных распрей обладали существенным политическим и военным влиянием.

Органами законодательной, а одновременно и исполнительной власти в системе управления бакуфу были Совет старейшин (родзю) в составе пяти-шести членов из высшей знати (этот совет занимался решением судьбы ронинов в романе) и Младший Совет (вакатосиёри) в составе трех-четырех человек из знати рангом немного ниже. Доверенные лица, в основном из числа хатамото, назначались на должности градоправителей (мати бугё), казначеев, управителей больших замков, наместников некоторых земель и т. п.

Особая роль принадлежала главе Охранного ведомства (омэцукэ), который отвечал за безопасность государства. В городах и селеньях была налажена образцовая система открытого полицейского надзора, которая дополнялась эффективной системой тайного сыска и доносительства – что и показано в романе. Популярной мерой поддержания порядка было введение в деревнях, а отчасти и в городах, круговой поруки и коллективной ответственности в рамках пятидворок. Сети слежки были раскинуты так широко, что любая попытка заговора пресекалась в зародыше. К тому же создание любых группировок с сомнительным целями классифицировалось по закону как «преступный сговор», за что наказанием служила смертная казнь. В конце концов именно на основании этой статьи закона и был вынесен приговор сорока семи ронинам.

Гарантированный драконовыми законами правопорядок в государстве именовался Великим миром, поддержание которого токугавское правительство почитало своим священным долгом. Для того чтобы никакие внешние влияния не отвлекали граждан от исполнения их обязанностей и неукоснительного соблюдения законов, было принято решение о закрытии страны и насильственном выдворении всех иностранцев, которые в течение нескольких десятилетий довольно успешно насаждали в Японии христианство и пропагандировали западные науки. Указом сёгуна от 1612 г. христианство было запрещено. Окончательный и бесповоротный запрет, сопровождавшийся жестокими гонениями на христиан, последовал в 1637 г. Вплоть до 1860-х гг. Япония оставалась фактически закрытой страной, и минимальные контакты с Западом поддерживались только через голландскую факторию в Нагасаки.

Сёгунат законодательно закрепил существование четырех сословий: самураев, крестьян, ремесленников и торговцев. Это деление было заимствовано из старых китайских предписаний, а в действительности «третье сословие» было смешанным. Горожане предпочитали не разграничивать ремесленников и торговцев, тем более, что многие ремесленники содержали собственные лавки, хотя существовала и категория богатых купцов. Кроме четырех сословий была еще придворная аристократия (кугэ) в Киото и каста париев эта. Переход из низшего сословия в высшее, самурайское, был в эпоху Эдо практически невозможен, хотя раньше в истории такие случаи были нередки. Доминирующим сословием было признано самурайство, которое занимало на социальной лестнице несравнимо более высокое положение по сравнению с крестьянами и горожанами. Самураям надлежало быть приписанными к определенному клану или непосредственно к ставке сёгуна и нести военную, а иногда и гражданскую службу, получая от сюзерена жалованье. Проживали самураи обычно либо на территории замков, либо в своих усадьбах и домах в призамковых городах. Для мещан районы проживания обозначались особо. Разница сословий поддерживалась в стиле, покрое и цветах одежды, в моделях сложных причесок, в образовании и воспитании, в языке и обычаях. Главной привилегией самурая было ношение двух мечей – большого и малого. Наряду с воинскими искусствами самураям предписывалось усердно изучать философию, словесность и некоторые виды изящных искусств. В эпоху Токугава такое совмещение именовалось «Двуединый путь Воинского и Гражданского начал» (Бумбу рёдо

или Момбу рёдо).

В случае, если самурай по каким-либо причинам утрачивал сюзерена или был уволен со службы, он терял жалованье и превращался в ронина, беспризорного бродягу, что было величайшим несчастьем для профессиональных воинов, тем более в мирное время (что и произошло с героями романа). У ронина был шанс найти нового господина, но для этого требовались рекомендации влиятельных лиц. У тех, кто постоянной службы найти так и не сумел, оставалось не так уж много возможностей: скитаться по стране, осесть где-нибудь в городе и преподавать воинские искусства, каллиграфию, игру в го, деклассироваться и перейти в купечество, просто заняться разбоем или пойти в наемники-ниндзя.

Идейной опорой токугавского режима стало конфуцианство – точнее, неоконфуцианство в интерпретации китайского ученого Чжу Си (1130–1200), адаптированное к японской действительности выдающимся мыслителем Хаяси Радзаном, который в 1607 г. стал советником сёгуна Иэясу, и его последователями.

Поскольку конфуцианство в принципе есть учение о добродетели, токугавские власти с самого начала придерживались в управлении довольно прямолинейного принципа – «поощрения добра и наказания порока» (кандзэн тёаку). Так, в целях улучшения нравов «веселые кварталы» были выделены в особые «резервации», отделенные от основных районов города. Самураям воспрещалось посещать прибежища разврата (но этот запрет, разумеется, не соблюдался). Запрещены были азартные игры. Предпринимались попытки запретить театр Кабуки, но дело кончилось изгнанием из Кабуки актрис, которые служили источником соблазна для зажиточной публики, и заменой их мужчинами или юношами-вакасю. Эта мера, кстати, привела к возникновению моды на вакасю и необычайному распространению мужеложства. Жестокая цензура старалась пресечь все проявления фривольности в литературе и гравюре укиё-э – что, в свою очередь, вызвало небывалый бум эротического искусства. Велась активная борьба с «излишествами» в быту, вводились всевозможные «запреты на роскошь» в одежде и жилищном строительстве (о чем упоминается в романе). Однако жизнь брала свое, и городская культура Эдо проявляла все большее тяготение к бытовому комфорту, оставив в наследие грядущим векам великолепные образцы роскошного платья, оружия, лаковой утвари. На фоне общего «падения нравов» добродетельным самураям в теории отводилась роль блюстителей нравственности, с которой они в действительности справлялись не слишком успешно.

В эпоху подъема городской культуры и расцвета искусств, апофеозом которой и стали года правления Гэнроку (1688–1704), когда и разворачивается действие романа, усилия властей по ограничению роли купцов и ремесленников в жизни общества большого успеха не имели. В области изящных искусств сословные различия не действовали. В школах хайку и живописи, в оружейном ремесле и в театре бок о бок творили выходцы из самурайства и мещане. Тем не менее признанные сословные привилегии самураев и поощряемый властями культ самурайских добродетелей призваны были сделать самурайское сословие основой режима и носителем «национальной идеи» в эпоху «великого мира».

Конфуцианские принципы вассальной верности (тю) и сыновней почтительности (ко) стали краеугольными камнями в формировании самурайского кодекса чести Бусидо, Пути самурая. Разумеется, конфуцианство в его чжусианской ипостаси было достаточно широко известно в Японии и раньше, но режим Токугава придал моральному учению статус закона, а кодекс самурайской чести был возведен в культ. Героям исторической легенды о сорока семи ронинах суждено было стать воплощением всех этических ценностей, заложенных в Бусидо, живой иллюстрацией самурайских добродетелей. Всесторонне осмысливая Путь самурая, автор «Ронинов из Ако», в сущности, лишь продолжает эту линию, подводя итог тысячелетней традиции.

Бусидо – Путь воина – существовал в Японии как неписаная традиция по крайней мере с VIII века, а корни его уходят в глубь времен, в толщу культур Китая и Кореи, откуда основы теории воинских искусств проникли в страну Восходящего солнца. Идеалы бусидо представляли собой сложное сочетание синтоистских верований (кульминацией которых был культ бога войны Хатимана), конфуцианских моральных заповедей и дзэн-буддийского психофизического тренинга.

Вплоть до XVII века кодекс не был зафиксирован в письменном виде. Наставления, призванные воспитывать в воинах мужество и благородство, передавались в самурайских семьях из поколения в поколение, постепенно становясь нормой повседневной жизни. Эти наставления были почерпнуты из классических китайских книг конфуцианского канона, воинских эпопей гунки наподобие «Повести о доме Тайра» и театральных пьес, изобилующих примерами рыцарской доблести, дзэнских трактатов и устных преданий о подвигах великих воинов и полководцев. В самурайской среде существовали единые нормы воспитания и образования, выработавшие определенный культурный код, который оставался почти неизменным на протяжении многих веков.

После прихода к власти Иэясу Токугава основы Бусидо были запечатлены в «Уложении о самурайских родах» («Букэ сё хатто», 1615), но наиболее популярным сводом правил и установлений Пути самурая стало сочинение Цунэтомо Ямамото, вассала князя Набэсимы, под названием «Сокрытое в листве» («Хагакурэ»), опубликованное в 1716 г., то есть спустя четырнадцать лет после описанных в романе событий. Впрочем, это сочинение, столь популярное ныне и переведенное на многие языки, только подытожило хорошо известные каждому самураю истины. Современник ронинов, наставник воинских искусств и мыслитель Соко Ямага в своем поучении для молодых самураев писал:

«Дело самурая – размышлять о своем предназначении в сей жизни и верно служить господину, коли таковой у него имеется, крепить верность друзьям, с неослабным тщанием относиться к своему служению и посвящать всего себя исполнению долга. В жизни самураю неизбежно предстоит исполнять обязательства, рождающиеся из взаимоотношений между отцом и сыном, старшим и младшим братьями, а также между мужем и женой. Разумеется, сии нравственные обязательства распространяются и на всех прочих в Поднебесной, однако у крестьян, ремесленников и торговых людей недостаточно времени, отчего они и не могут постоянно нести сии обязательства и служить достойным примером Пути. Самурай же не обременен иными суетными заботами, как крестьяне, ремесленники и торговые люди, а посему ему предназначено следовать Пути. Если же среди прочих трех сословий найдутся такие, что будут противиться тем нравственным устоям, долг истинного самурая – наказать виновных, дабы утвердить подлинную добродетель в мире.

Негоже самураю пренебрегать одним из двух важнейших начал – ратным уменьем или познаньями в науках и искусствах. Каждый миг самурай да будет готов по первому призыву сделать то, что должно, осуществляя тем самым веление Пути, что определяет отношения между отцом и сыном, старшим и младшим братом, мужем и женой. В душе самурай привержен миру, но свое оружие держит готовым к бою. Потому три прочих сословия видят в нем наставника и почитают. Следуя за наставником, и они учатся различать, что есть главное и что второстепенное в жизни В том и проявляется Путь самурая, служа коему воин зарабатывает себе на пропитание, одежду и жилье, и от коего сердце его обретает покой, что дает возможность самураю с усердием исполнять долг служения господину и воздавать сыновний долг родителям».

Идеальный образ самурая соответствует конфуцианским представлениям о «благородном муже» (цзюньцзы), который в извечной борьбе Добра и Зла противостоит человеку мелочному и подлому (сяожень). Отсюда вытекает естественное следование канонам конфуцианской морали, соблюдение принципов отношений между родителями и детьми, старшим и младшим, государем и подданными, а также между друзьями. Истинному самураю свойственны все основные конфуцианские добродетели: чувство долга, гуманность, искренность и неуклонное соблюдение ритуала (то есть норм поведения). Истинный самурай неприхотлив в еде, одежде и жилье, взыскателен к себе, чист помыслами, строг нравом. Его слово свято («У самурая двух слов быть не может», – гласит пословица). Он уважает старших, помогает младшим, благоволит подданным, заботится о родителях, совершенствуется в воинских искусствах, овладевает науками.

Однако «превыше гор, глубже морей» – долг самурая по отношению к господину. Господин, у которого самурай получал жалованье, то есть средства существования для своей семьи, рассматривался как Благодетель (ондзин). Вся жизнь, таким образом, превращалась в усердное служение во имя «воздаяния за милости» (онгаэси). Ради служения господину истинный самурай должен быть готов не задумываясь пожертвовать собственной жизнью и жизнью своих близких. Средневековая японская литература переполнена примерами самопожертвования во имя спасения жизни и чести господина, убиения собственного ребенка вместо сына сюзерена и самоубийств в знак скорби о господине. Долг по отношению к господину подразумевал также и всех членов рода, то есть родителей, детей и ближайших родственников сюзерена. Фактически речь шла не столько о личных обязательствах, сколько о долге рода вассала по отношению к роду сюзерена. Не случайно на эту тему постоянно рассуждают герои романа, готовясь принести в жертву не только себя, но и жен, и детей, которые так же сознательно принимают свой жребий. Идея Служения не распространялась на дальних родственников сюзерена, но проецировалась на вышестоящих – в первую очередь на верховную власть, на самого сёгуна, чьи распоряжения имели силу закона для любого самурая.

В японской ипостаси конфуцианство должно было в значительной степени поступиться главным своим принципом, гуманностью (жень, яп. дзин) во имя долга (и, яп. ги). Вся жизнь истинного самурая, наполненная ежедневным радением на пути самосовершенствования, рассматривалась всего лишь как инструмент служения господину.

Соответственно, воин, более искушенный в ратном деле, мог служить господину, пусть ценой своей жизни, лучше, менее искушенный – хуже. Жизнь самурая сама по себе, вне Служения, не имела реальной ценности – подлинную ценность ей могло придать только неукоснительное выполнение долга и следование законам чести. Таким образом, в этой преобразованной конфуцианской системе ценностей жизнь и смерть уравнивались. Если ценой жизни можно было выполнить долг Служения, следовало отбросить сомнения и колебания. При этом, разумеется, приказы господина не обсуждались: любой жестокий и несправедливый приказ, будь то убийство или самоубийство, подлежал немедленному выполнению. Однако существовал и внутренний императив, который побуждал самурая к экстремальным действиям без всякого приказа извне, – императив чести (гири), неизменно побеждающий императив человеческих чувств (ниндзё).

В сущности, смерть становилась продолжением жизни, последним осмысленным деянием воина, стремящегося ценой жизни явить истинный Путь. В конечном счете жизнь стала рассматриваться как весомая разменная монета в вопросах чести.

«Каждое утро помышляй лишь о том, как достойно умереть, каждый вечер освежай дух-разум думами о смерти… Путь воина есть путь смерти», – писал Цунэтомо Ямамото.

Подобное отношение к уходу из мира нельзя назвать «презрением к смерти». Скорее, здесь можно видеть воплощение буддийской концепции единства и взаимоперехода жизни и смерти, особенно наглядно отраженной в учении Дзэн. Ведь, согласно буддистским воззрениям, душе все равно предстоит бесконечная цепь рождений и смертей, а оболочка тела временна и тленна. Меж тем как идеалы чести – в самурайском миропонимании – вечны и нетленны. Следовательно, честь и долг перевешивают естественный страх смерти. Практическим путем к преодолению страха смерти служила, разумеется дзэнская медитация.

Мыслитель и теоретик воинских искусств Дайдодзи Юдзан (XVII век) дает весьма точное определение роли смерти в жизни каждого самурая:

«Ключевой и жизненно важной остается для самурая понятие Смерти, которое надлежит осмысливать денно и нощно, от рассвета первого дня года до последних минут заката дня последнего. Когда понятие Смерти полностью тобою овладеет, ты будешь готов к выполнению своих обязанностей в наивысшей и наилучшей степени: ты верен господину, почтителен к родителям и естественным образом избегаешь всех несчастий и бед. Тем самым ты не только способствуешь продлению срока своей жизни, но и еще более укрепляешь собственные честь и достоинство. Подумай, сколь непрочна жизнь, в особенности жизнь самурая. А коли так, то каждый день жизни следует рассматривать как последний и посвящать его неукоснительному выполнению долга. Не давай мыслям о долгой жизни завладеть тобою, иначе погрязнешь в легкомысленных утехах и окончишь дни свои в позорном бесчестии».

О том же пишет и автор «Сокрытого в листве»:

«Бусидо означает определившуюся волю к смерти. Когда стоишь на распутье, без колебаний выбирай путь, ведущий к смерти… Когда определится твоя решимость принять смерть в любой момент, ты станешь законченным мастером Бусидо, жизнь твоя будет безупречна, и долг свой ты выполнишь до конца».

Культ долга чести, Служения, породил и культ смерти – как неизбежный атрибут верного служения. Идти во имя господина на смерть в бою было само собой разумеющимся долгом воина. Но в истории сохранились десятки и сотни примеров массовых самоубийств «из солидарности с господином» или в знак траура по господину (дзюнси). Уже в новейшей истории, в конце Второй мировой войны, тысячи японских офицеров и солдат совершили ритуальное сэппуку (харакири) не желая сдаваться в плен. И сотни – уже после капитуляции в знак «неприятия» этого факта.

Если самурай совершал серьезный проступок (а иногда и легкую промашку), наиболее естественным способом искупить оплошность для него было сэппуку.

Если в споре – особенно в споре с вышестоящими он не мог доказать свою правоту, наиболее логичным исходом такого спора могло быть харакири. Если власти не реагировали на петицию, вполне разумным способом действий для ее автора или авторов было сэппуку – исключительно с целью привлечь внимание властей к данному вопросу. К этому способу склоняются в начале романа и ронины из Ако. К нему же прибегнул известный писатель Юкио Мисима, убежденный приверженец идей Бусидо, совершив в 1970 году ритуальное харакири с целью привлечь внимание общественности и правительства к плачевному состоянию морали в послевоенной Японии.

Подобное отношение к собственной жизни оказалось заразительным примером и для других сословий. Так, в XVII–XVIII веках среди мещан и куртизанок в «веселых кварталах» получила большое распространение мода на «двойные самоубийства» влюбленных (синдзю). Таким самоубийством, в частности, и заканчивается роман. Цена жизни в средневековой Японии была сравнительно невелика и значительно уступала цене Долга во всех жизненных ситуациях самурай должен был руководствоваться неписаными нормами Бусидо. В сущности, никакой альтернативы у него не было. Пренебречь долгом чести означало обречь себя на всеобщее презрение, на позор, – что считалось значительно хуже смерти. Оттого и в судебных разбирательствах эпохи Эдо всегда учитывалась не только буква закона, но и предписания Пути самурая, которые в некоторых случаях могли вступать с законом в противоречия. Такой-то случай и явила собой месть сорока семи верных вассалов, описанная в романе «Ронины из Ако».

Законы Токугавской Японии исключали любую возможность решения споров силой оружия, особенно если в конфликт были вовлечены клановые интересы, что могло повлечь возобновление изжитых к тому времени междоусобных распрей. Поединки тоже не поощрялись, но, по крайней мере, не квалифицировались как тяжкое преступление, если при этом соблюдались правила и не было нанесено ущерба окружающим. Злостным преступлением считался «преступный сговор» – создание тайных партий и объединений с целью осуществления каких-либо насильственных действий, которые могли подорвать основы государственности. Сёгун Цунаёси Токугава (1646–1709), находившийся под сильным влиянием своего верховного советника и фаворита Ёсиясу Янагисавы (1658–1714), был убежденным поборником конфуцианства и одновременно ревностным буддистом, противником всяческого кровопролития. Все его усилия были направлены на поддержание мира и порядка в Поднебесной, поощрение искусств и охрану животных. За свой указ «О запрете лишения жизни живых существ» (1687), запрещавший под страхом смерти убивать бездомных собак, кошек и загнанных лошадей, он получил прозвище «Собачий сёгун».

Кровная месть при Цунаёси была, естественно, строго запрещена, а любые попытки преступить закон жестоко карались. Однако правила Бусидо предписывали месть. Пренебречь местью значило пренебречь честью самурая. В этом фатальном противоречии между законом и долгом истинный самурай должен был выбрать долг чести – заплатив при необходимости собственной жизнью.

Князь Асано, уязвленный публично сказанными в его адрес презрительными словами Кодзукэноскэ Киры, в порыве бешенства решает смыть оскорбление кровью невзирая на неминуемую кару. В замке самого сёгуна он бросается на обидчика с мечом, за что приговаривается к высшей мере наказания. Несмотря на то что Кира отделался легкими ранениями, князь Асано должен совершить сэппуку. Кроме того, его земли и замок конфискуются властями, а клан подлежит роспуску. Жестокая кара обрушивается не только на самого князя, но и на его семью, и на всех его подданных.