Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 1)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

– Простите, сударь, – как ни в чем не бывало обратился к нему Сэнкити, чтобы отвести подозрения, хотя в глубине души ему хотелось завопить что было мочи, – не подскажете ли, как тут лучше пройти в квартал Такадзё?

Незнакомец, должно быть, колебался, не зная, как поступить в подобном случае.

– Такадзё, говоришь? – переспросил он с подозрением и начал обходить Сэнкити справа, но тот уже почуял опасность, видя, как самурай резко развернулся, выхватывая меч из ножен.

Проворно отпрыгнув в сторону, Сэнкити взмахнул рукой, и вылетевшая из нее, словно шелковая нитка из кокона, веревка с грузилом, просвистев над головой самурая, обвилась вокруг его предплечья. Сверкнув в лунном свете, звякнул о камень отклонившийся от своей цели меч. Сэнкити покачнулся от рывка и слегка замешкался, а противник воспользовался его оплошностью и поспешил ретироваться, воскликнув на прощанье:

– Проклятье!

Мечом он перерезал опутавшую запястье веревку, и, швырнув ее на землю, пустился наутек.

Тем временем в храме Годзи-ин уже заливали огонь. Из-за ограды доносились какие-то гулкие удары и слышались взволнованные крики. К счастью, огонь удалось вовремя обнаружить. Как-никак в храмовой сокровищнице хранилось начертанное на доске кистью самого сёгуна Цунаёси название обители «Годзи-ин». На случай пожара или иного стихийного бедствия были предусмотрены меры по спасению сокровища, и сейчас присланный городскими властями отряд в триста человек успел предотвратить бедствие. Огонь добрался только до деревянной веранды, окружавшей храм, так что с ним удалось легко справиться.

Пожар, конечно, никак нельзя было счесть случайностью. Налицо был явный поджог, а попытка поджога храма, куда регулярно наведывается сам сёгун с домочадцами, – дело серьезное. Прикомандированная к храму охрана, нахлестывая коней и освещая себе путь бумажными фонарями, рассыпалась по темным аллеям.

Когда впереди показался мост Манаита, самурай на бегу вложил меч в ножны. Приостановившись на мгновение, он оглянулся, прислушался и услышал во мраке приближающийся топот.

– Черт бы тебя побрал! – с досадой бросил самурай и, прищелкнув языком, снова пустился бежать. Завернув за угол, он толкнул первую попавшуюся калитку. Слегка качнувшись, калитка легко поддалась. Очутившись во дворе, самурай тотчас же прикрыл калитку изнутри.

Сэнкити, мчавшийся изо всех сил за беглецом, добежав до угла, остановился в растерянности. Дорога в этом месте разветвлялась в трех направлениях. Присев на корточки и припав к земле, словно собираясь ползти, он пристально вглядывался в темноту, но злоумышленника уже и след простыл. Чуть впереди виднелась стоящая на отшибе будка общественного квартального сторожа. Слабый желтоватый свет брезжил во мраке сквозь матовую бумагу сёдзи.

Будто внезапно вспомнив что-то важное, Сэнкити стремительно бросился туда.

– Оно! Эй, Оно! Проснись! – принялся он будить обитателя сторожки.

Тем временем калитка двора бесшумно распахнулась и выпустила самурая, который, осторожно ступая, направился к мосту и благополучно перешел на другую сторону канала. Тут он снова ускорил шаг, поднимаясь на холм Кудан и, оставив справа манеж, вскоре спустился по улице Санбантё к Онмаядани. Во мгле смутно чернели стены богатых усадеб. Тишиной и покоем веяла ночь, лишь изредка легкий ветерок шелестел листвой в кронах деревьев. Самурай молча шагал по спящему кварталу, пока не добрался до нужной усадьбы. Направившись к маленькой дверце в стене, он уверенно нажал на створку, но замок оказался заперт.

– Сасукэ! Сасукэ! – позвал самурай вполголоса, чтобы не потревожить округу.

В будке привратника зажегся фонарь. Со двора послышался легкий скрип отодвинутой дверцы.

– Кто там?

– Это я! – прозвучал ответ, и дверь в стене со скрипом отворилась, тяжело откачнувшись на петлях.

– Да, неладно все получилось, – пробормотал самурай, проходя во двор.

Прямо перед ним была прихожая, ведущая в дом, но самурай направился не туда, а к плетеной калитке по правую сторону от ворот и скрылся в глубине тенистого сада. Сад был довольно большой, густо засаженный деревьями. Обогнув дом с плотно задвинутыми амадо, незнакомец вышел к укромному павильону, скрытому под сенью ветвей. Приблизившись к беседке, самурай снова тихонько позвал:

– Матушка! Матушка!

В павильоне послышалась какая-то возня, и ставни раздвинулись.

– Ты, Хаято?

– Да я, конечно.

– Погоди, сейчас, только фонарь засвечу.

Голос был переполнен радостью, так что даже во мраке легко было представить себе выражение лица его обладательницы.

– Вы, должно быть, спали, матушка… Простите, что пришлось потревожить вас так поздно.

С этими словами самурай сбросил с головы капюшон и стряхнул пыль с подола кимоно. Мягкий отблеск фонаря, падавший сквозь приоткрытые ставни, высветил профиль пришельца. Это был тот самый молодой ронин, что стоял вечером подле храма Годзи-ин, наблюдая за праздничной толпой.

– И всего-то дня три-четыре не было от тебя вестей, а я уж думаю, не случилось ли чего, – промолвила мать, выходя с бумажным фонариком навстречу ронину. – Проголодался небось!

Слова ее звучали так ласково, будто мать хотела донести в них всю любовь и нежность к сыну, которого не видела уже несколько дней.

– Огонь-то в очаге, поди, уж почти погас, вода остыла…

– Спасибо, не надо ничего. Есть я не хочу, поскорее бы на боковую! – ответил юноша и, спохватившись, добавил:

– Наверное, дядюшка все еще на меня сердится…

– Да нет, – сказала мать, хотя лицо ее выдавало озабоченность, – только он хотел с тобой поговорить о чем-то, когда ты вернешься. Похоже, ему не слишком понравилось, что ты куда-то запропастился и столько дней не подавал о себе весточки.

– А что хорошего, если бы я сидел дома? Напрасно дядюшка меня бранит. Время сейчас такое, что, как ни рвись работать, все равно ничего не заработаешь, так уж лучше развлекаться, – грустно улыбнулся Хаято. – Ну, есть у тебя голова на плечах, ну, мечом ты владеешь неплохо – а что толку?! Не лучше ли пойти в собачьи лекари, псам пульс щупать?

– Не болтай глупостей! – в сердцах воскликнула мать, хотя, как видно, и не приняла шутку юноши всерьез. Однако теперь она сидела нахмурясь, вперившись в дотлевающую золу под котелком.

– Не бойтесь, матушка, я-то дурака валять не собираюсь, – возразил Хаято. – Вот сегодня видел одного проныру в храме Годзи-ин. Вальяжен, спесив! Хорошо у нас живется нынче одним торгашам да собакам. Самураю что остается? Фамильный герб на рукояти меча да служба. Куда там! Разве можем мы при нашей бедности тягаться с купеческими капиталами? Есть сейчас и такие вояки с двумя мечами за поясом, что безо всякого зазрения совести подались в сторожа бродячих собак.

– Может, оно и так, да только во все времена лишь самурай останется настоящим человеком. Как бы купчишки и прочая шелупонь ни пыжились, как бы высоко ни поднимались, все равно самураю они не ровня. Что купец? Даже такой богатей, как Рокубэй Исикава, что в роскоши купался превыше всякой меры, – разве он не плохо кончил? Нет, главнее всех самурай, а за ним идет крестьянин. Так-то!

– Но сколько же нам еще терпеть наше убожество? Ведь все в этом мире меняется так внезапно…

Юноша произнес это с таким чувством, будто в глубине души лелеял надежду на скорые перемены. Мать снова с удивлением безмолвно воззрилась на Хаято. На губах у юноши блуждала холодная улыбка.

– Ох, был бы ты таков, как отец твой когда-то… со вздохом проворчала мать.

– Не говорите так, матушка. Хоть батюшка и ушел от нас в мир иной, но, думаю, сейчас он счастлив…

– Что ты несешь?!

– Напрасно вы сердитесь. Воистину так. Как мог бы батюшка, с его благородным духом истинного воина, приложить свои таланты в наше время? Неужто он захотел бы стать собачьим лекарем? Или стерпел бы, что вокруг него, по нынешнему обыкновению, чиновники направо и налево берут взятки?! Полноте! Для самураев клана Микава существуют только имя и честь рода. А в наше время настоящим самураям прожить становится все труднее. Я полагаю, это вовсе не оттого, что мир вокруг нас теперь хуже, чем был прежде. Должно быть, так уж устроено в природе: истинный самурай сегодня никому не нужен. И вот такой достойнейший самурай как отец, и всего-то за какие-нибудь несколько бревен…

– Хаято, опять ты об этом!

Тон матери был суров, но на глаза ее невольно навернулись слезы. Хаято также умолк, стараясь справиться с подступившей болью, и скорбно понурился. Перед мысленным взором обоих снова предстали все обстоятельства безвременной кончины главы семейства, Дзинуэмона Хотта.

Дзинуэмон с самого начала, еще со времени закладки храма Годзи-ин, служил бугё, старшим надзирателем строительных работ. Случилось так, что завезенные доски и бревна, которые предназначались для возведения главного корпуса Тисоку-ин, по качеству уступали строительному материалу других корпусов. Всю вину за недосмотр возложили на бугё. За провинность он был сослан на отдаленный остров Миякэ, там заболел и вскоре умер. Как и сказал Хаято, всего из-за каких-то нескольких бревен. Так и оказались мать с сыном в приживалах у дядюшки Хаято.

Наконец оба отправились спать. Хаято задул фонарь, стоявший у изголовья, и лицо юноши скрылось во мгле вешней ночи. Отчего-то на душе у него было тяжело. Мать устроилась на своем ложе неподалеку. В сгустившемся мраке будто ключик повернулся, высвобождая все, что наболело у нее на сердце, и бедная женщина поспешила высказать сыну свои заботы.

– Негоже нам до скончания веков жить в этом

доме приживалами… Хоть в деревню куда-нибудь перебраться, что ли… Ну, положим, мне-то ничего, а тебе, конечно, по молодости уезжать отсюда нелегко… У тебя-то ведь все еще впереди… Как-никак все-таки Эдо… Ты ведь еще когда с ребятишками играл, никогда никому не уступал, всегда первым был, все у тебя ладилось. Вот и сейчас, если только не будешь отчаиваться да сможешь поймать за хвост удачу, все у тебя будет хорошо, я знаю. Ты только подумай, ведь у матушки твоей никого нет, кроме тебя.

– Да я понимаю, – ответствовал Хаято недовольным голосом, ворочаясь в темноте на своем ложе.

Мать на время погрузилась в скорбное молчание, но не выдержала:

– Ты прости меня, сынок. Устал небось, притомился, а я тебе своим брюзжанием спать не даю.

Как ни странно, спать Хаято совсем не хотелось. В голове у него роились горячечные мысли, но взор был холоден и спокоен.

Жаль матушку, – думал он. – Но себя, пожалуй, надо пожалеть еще больше. Она все еще надеется, что сын сделает карьеру, а сам он эти тщеславные помыслы давно уже оставил. Такое чувство, будто застит взгляд исполинская серая стена. Как об нее ни бейся, как на нее ни кидайся, каменная стена не шелохнется, не сдвинется. Сокрушить ее! Никак иначе не уйти от горькой тоски. Путь один – сокрушить стену! Навязчивая мысль неотступно преследовала его, овладевая всем существом, – как от затлевшего подола занимается огнем вся одежда.

Горячим лбом он уткнулся в прохладный воротник ночного халата. Вдруг захотелось сбросить одеяло, вскочить и бежать куда-то. Чтобы обуздать нервное возбуждение, он принялся глубоко дышать, задерживая дыхание на вдохе. Во мгле ему виделась мерзкая физиономия того грязного чинуши. Казалось – вот оно, то, к чему он давно стремился и все не мог добраться. Сам он был тогда закутан в капюшон, но сквозь щель для глаз мог хорошо рассмотреть гнусную рожу. Он уже приблизился вплотную к негодяю, будто собираясь спросить дорогу… И почему он тогда его не зарубил?!

Хаято сам ужаснулся своим порывам. И все же необходимо было преодолеть страхи и сомнения, необходимо было что-то делать. К тому времени, когда первые лучи рассвета пробились сквозь щели ставен, мысль эта постепенно обрисовалась в голове Хаято Хотта со всей очевидностью.

В доме Сэнкити на Камакурской набережной с утра пораньше хозяин внушал набившимся в комнату подчиненным:

– Как хотите, только сделано это было не спьяну и не в шутку, а со злым умыслом. Ежели копнуть, неизвестно еще, какие дела тут могут вылезти на поверхность. Герб-то у него был вроде бы соколиное перо. Молодой еще совсем парнишка, на ронина смахивает. Вы давайте-ка, ищите, и чтобы без дураков. Сам я тоже сейчас на поиски отправлюсь, вот только ванну приму, – бодро заключил Сэнкити, поднимаясь из-за стола с полотенцем в одной руке и зубочисткой в другой.

Глава 2. «Цветочный дождь»

– Раздвинь-ка сёдзи пошире. Духота – просто дышать нечем! Пусть хоть свежим ветерком обдаст, что ли…

– Так вы же сами намедни изволили…

– Что-о?!

Мужчина и женщина посмотрели друг на друга и улыбнулись.

В сумерках сквозь раздвинутые сёдзи смутно зеленели ветви деревьев. Собачий лекарь Бокуан Маруока, раскуривая уже третью по счету трубку, сидел, с кислым видом наблюдая, как его содержанка Отика поправляет пояс на кимоно. На улице было пасмурно – такая погода нередко случается в дни цветения сакуры. Утром, когда Бокуан выходил из дому, похоже было, что вот-вот польет дождь, но дождь все не начинался, однако и солнце не проглянуло сквозь тучи. С тем он и вернулся, обливаясь потом и страдая от невыносимой духоты. Голова была тяжелая, на душе скверно, как после дрянного сакэ.

В полутемной мрачной комнате, казалось, только Отика излучала безмятежное довольство. Ее изящные руки проворно двигались, ловко обматывая вокруг талии длиннейший пояс-оби, плавно извивавшийся по циновкам, словно гигантская змея, и подол роскошного пятицветного кимоно взвихренным водоворотом кружился вместе с ней. Заливаясь веселым смехом, Отика повернула накрашенное по последней моде белое пухлое личико к Бокуану, который, лениво развалившись на подушке, наблюдал этот импровизированный танец.

– Видите, такой узел называется «суйбоку», – показала она пышный бант, завязанный на спине.

– То-то я гляжу, бант не такой, как обычно. Что, это в моде сейчас?

– Ну да! – весело кивнула Отика.

– Надо же, как женщины умеют подать свою красоту! Если сравнить с тем, что раньше было, наряды стали пышнее, роскоши прибавилось. Родись я лет на десять позже, может, мне бы досталась какая-нибудь раскрасавица. Эх, везет же нынешним недорослям!

– Да что вы, какие ваши годы?! А говорите как старик какой-нибудь! – рассмеялась Отика, и Бокуан тоже захохотал вместе с ней. – Если Бокуану уже рукой подать было до пятидесяти, то Отике не исполнилось еще и двадцати. Немудрено, что такая разница в возрасте порой повергала Бокуана в уныние. Хотя, если взглянуть на дело с другой стороны, то разве мог он в молодости, вырезая свои палочки для еды в квартале Кодзимати, даже мечтать о том, что когда-нибудь заведет себе такую прелестную молоденькую девицу, как Отика? Казалось, все происходящее – просто сон, наваждение. Впрочем, что тут сон, а что явь, сказать было не так-то легко. Сейчас, когда он жил в достатке, ему часто снились картины из прошлого: будто вырезает он палочки на террасе своей мастерской, расположенной в длинном ряду соединенных друг с другом домиков под низко нависшими стрехами. Во сне ноздри его втягивали кисловатый гнилостный запах сточной канавы. Сейчас все это давно ушло, и можно было подумать, что богатство и почет были всегда… Да, что ни говори, такое могло случиться только в нынешние странные времена. Если бы не эти самые времена, резать бы ему свои палочки до скончания дней. Девица вроде Отики и не поглядела бы в его сторону. В общем, ежели пораскинуть умом хорошенько, ему по всем статьям крупно повезло.

Отика села на циновку, подогнув колени, и затянулась табачным дымом из длинного мундштука Бокуана. В ее румяном личике было еще что-то неуловимо детское.

– Вот ведь, не кто-нибудь иной, а сам я собственной персоной всего этого добился, – мысленно заключил Бокуан и с чувством глубочайшего удовлетворения пошел раздвигать сёдзи.

– Гляди-ка, вроде дождь-то все-таки накрапывает, вот и лягушки уже заквакали.

– Да, моросит. А вам непременно надо идти?

– Надо, раз уж позвали в кои веки. Однако этот

Микуния тоже хорош! Приглашает, когда сакура еще толком не расцвела, – правда, обещал показать свои пионы. Не знаю уж, как он их заставил цвести: не иначе, тоже деньгами соблазнил. Страшная это сила, деньги. Ну, а соберутся там, должно быть, люди почтенные, состоятельные. Обязательно надо в такое место заглянуть. Как говорится, собака побегает, побегает, да и кость найдет…

В поместье Микуния, что располагалось в пригороде Мукодзима, Бокуан прибыл часа в четыре пополудни. К этому времени небо, которое все норовило расплакаться мелким дождем, немного посветлело, меж облаков проглянуло тусклое солнце, засеребрилась вода в речке Оокава. Соцветия сакуры в Тодэ раскрылись еще только, может быть, на две трети, но по реке уже сновали вверх и вниз несколько лодок с любителями цветов, которым невтерпеж было ждать полного расцвета – и вот теперь над гладью вод разносились звуки сямисэнов и барабанов. На берегу в Тодэ, конечно же, было черным-черно от гуляющих, которые, вздымая клубы пыли и оживленно переговариваясь, неторопливо расхаживали среди деревьев.

Паланкин, в котором восседал Бокуан, миновал переправу Сирахигэ. Далее дорога поворачивала направо. Теперь они продвигались среди старых глинобитных оград и густых живых изгородей. В глубине аллей скрывались загородные резиденции властительных даймё и небольшие храмы, а в воздухе были разлиты тишина и покой, составлявшие разительный контраст с гомоном праздной толпы на берегу.

Где-то прозвучала трель соловья.

– Ага, – обронил Бокуан, будто что-то вспомнив.

В последнее время он приобщился к сочинению хайку. Теперь, когда у него было положение в обществе и деньги, следовало, как советовали умные люди, причаститься прекрасному и заняться изящными искусствами. Бокуан серьезно подошел к вопросу: в последнее время он стал усердно упражняться в декламации пьес театра Но и сложении поэтических трехстиший. Завтра явится учитель. На прошлом занятии было задано сложить к следующему разу стихотворение на тему «Соловей», о чем он напрочь позабыл. С этими изящными искусствами столько мороки!

– Соловей поет… – непроизвольно произнес он вслух начало трехстишия.

– Что-что? – откликнулся один из носильщиков паланкина. – Ваша милость изволили что-то сказать?

– Да нет, ничего, – ответил Бокуан тоном, по которому можно было догадаться, как сердит он на невежд, ничего не смыслящих в прекрасном. Сложив ладони, он продолжал:

– Соловей поет…

Однако не успел настоящий соловей подать голос еще раз, как паланкин уже миновал ворота виллы Микуния и проплыл сквозь таинственный мрак аллеи к парадному входу. По левую и по правую сторону от входа были составлены в ряд несколько роскошных крытых носилок прибывших гостей. Уже по этим впечатляющим пустым паланкинам можно было понять, какой силой обладают капиталы Микуния, привлекшие подобную публику, и заинтригованный донельзя Бокуан поспешил выбраться наружу, едва лишь носильщики опустили его паланкин наземь.

– Наш уважаемый доктор! – поспешил к нему навстречу хозяин виллы в хаори и хакама, с веером в руке. – Добро пожаловать!

– Весьма польщен вашим любезным приглашением, – поклонился Бокуан.

– Ну, что вы! – радушно улыбнулся хозяин и, взмахнув длинным рукавом, изукрашенным цветами пионов, сделал знак почтительно поджидавшему слуге проводить лекаря в дом.

Тем временем сам Микуния устремился навстречу другому новоприбывшему гостю. Это был старец, облаченный в изысканный наряд, который пришелся бы впору какому-нибудь мастеру, наставнику изящных искусств. Он прибыл не в паланкине, а пешком в сопровождении молодого самурая. По тому, как Микуния отвешивал низкие поклоны, будто хотел лизнуть песок на дорожке, видно было, сколь важен для него этот гость, сколь во многом зависит он от этого мастера. Старик был тощ, с усохшим вытянутым лицом, но его большие живые глаза так и рыскали по сторонам.

– Кто это, а? – спросил Бокуан у слуги.

– Это? – благоговейно вымолвил челядинец. – Это его светлость Кира, знатный вельможа двора, приближенный его высочества.

– Вон оно что… – подумал про себя Бокуан.

Это был Ёсинака Кодзукэноскэ Кира, сановник почетного четвертого ранга с окладом в четыре тысячи двести коку, о котором ходили слухи, что он пользуется огромным влиянием в кругах дворцовой знати. Вельможа-когэ по своему положению весьма отличался от родовитых самурайс ких предводителей, даймё. В его обязанности церемониймейстера входила организация визитов самурайской и императорской знати в замок сёгуна, проведение соответствующих церемоний и отправление обрядов. Оклад вельможи не мог превышать пяти тысяч коку, однако по положению он числился выше самого знатного даймё, и в замке место его было среди даймё с окладом в сто тысяч коку, допущенных к самому повелителю в палату Диких гусей, а в сущности, и того выше. На больших приемах, на всевозможных церемониях, которые проводились в отсутствие всезнающего мастера, бывало, случались досадные промахи, наносившие урон чести и достоинству участников из самурайской знати. Известно было, что, поскольку оклад у когэ невелик, чтобы поддерживать уровень, соответствующий столь высокому рангу, ему приходится идти на разные ухищрения, так что нередко положение его становилось довольно шатким. В то же время он был незаменим, поскольку для даймё любая оплошность в этикете была чревата весьма суровыми последствиями. Род Кира принадлежал к потомственной аристократии-когэ. В обязанности его входило месячное дежурство по замку. Нынешний глава рода Ёсинака Кодзукэноскэ Кира был в чине младшего воеводы четвертого ранга, жена его происходила из семейства Уэсуги, владетельных даймё с родовой вотчиной в Ёнэдзаве, а старший сын Цунанори ныне возглавлял род Уэсуги, что, разумеется, усиливало позиции семьи. Вдобавок родней им приходился сам Ёсиясу Янагисава, всемогущий советник и фаворит сёгуна Цунаёси, который, как говорили в народе, мог птицу остановить на лету и приказать ей опуститься.

Неудивительно, что молва о могущественном аристократическом роде доходила и до ушей такого парвеню, как собачий лекарь Бокуан Маруока.

– Ого, так это тот самый… Ну и ну! – только и мог вымолвить он, ошарашенно пяля глаза на знатного гостя.

– Пожалуйте в дом, – послышался рядом голос слуги.

– А, да, да-да… – невольно дважды повторил Бокуан с отсутствующим видом и, спохватившись, покраснел. Надо было, конечно, сохранять невозмутимость, как пристало в благородном обществе…

Бокуан познакомился с Микуния всего лет пять назад, когда его пригласили осмотреть заболевшего хозяйского пса. В то время Микуния был еще просто купцом, которому повезло сделать большие деньги на торговле рисом. Бокуан в разговоре случайно обронил, что пользуется расположением самого настоятеля храма Годзи-ин. После этого дня не проходило, чтобы Микуния не заявился к нему с каким-нибудь подношением или не пригласил его куда-нибудь – все упрашивал устроить ему встречу с настоятелем. Бокуану пришлось порядком потрудиться, чтобы это свидание наконец состоялось. Вот с тех пор, похоже, все и началось. Микуния нашел ходы ко всем главным даймё начиная с его светлости Янагисавы и тем добился нынешнего своего завидного положения. Сейчас-то он водил компанию с людьми куда повыше рангом, чем те, с кем приходилось общаться Бокуану. Это можно было себе представить уже при взгляде на публику, собравшуюся сегодня на вечеринку.

Да и сама вилла была хоть куда. Снаружи она выглядела довольно непритязательно – должно быть, чтобы не нарушать строгие указы властей о борьбе с роскошествами, но зато изнутри было на что посмотреть. И в проектировке, и в отделке, и в меблировке помещения – во всем неброском, но утонченном интерьере, достойном даймё, чувствовались вложенные в поместье большие деньги. Бокуан был подавлен и смущен таким великолепием.

– Вот ведь купец! – думал он про себя. – Высоко поднялся, выше иного князя. И все-таки как ему удалось завязать знакомство с самим Кирой? Да, шустер оказался, наш пострел везде поспел.

Не успев завершить свои размышления, Бокуан незаметно подошел к краю внутренней галереи дома, где перед ним открылся обширный сад или, скорее, парк. Что и говорить, сад был тоже загляденье. Конечно, к планировке здесь приложили руку лучшие мастера садово-паркового искусства. Вздымалась в небеса скалистая гора, у подножья деревья распростерли густые ветви, а там – уж не струи ли водопада белели там, в полумраке, под сенью листвы?

– Это… Да что же это в самом деле? – обмер Бокуан.

– Ну, Микуния, тут вы, по-моему, слегка хватили через край, а? – произнес кто-то у него за спиной. Это был не кто иной, как Кодзукэноскэ Кира, незаметно подошедший сзади в сопровождении хозяина.

– Ну, не глупость ли – столько, наверное, трудов, столько хлопот с этим вашим садом!

– Почему же, вот эта гора, изволите знать, была здесь поставлена за одну ночь, чтобы уже на следующее утро можно было ею любоваться, – скромно возразил Микуния.

Сообщая эти невероятные подробности, он поглядывал на свои руки.

– Что?! За одну ночь?!

От удивления Кира, казалось, потерял дар речи, но вскоре оправился и разразился смехом.

– Ха-ха-ха! Вот они, деньги-то! Небось, стоило немало, а?

– Нет, не очень. Сказать по правде, деревья и камни использовали те, что на участке были, так что осталось только рабочих правильно по местам расставить. Людишек, правда, много пришлось нанять. Распределили всех, чтобы каждый занимался своим делом, дали каждому урок, уточнили порядок. Как только номер первый свою работу закончит, так сразу же номер второй подключается – все по команде. В общем, когда у каждого свое задание, много усилий удается сберечь, поэтому справились с работой превосходно и закончили вовремя.

– Н-да, тут, конечно, к силе денег еще добавилась и смекалка. А опасней такого сочетания ничего на свете нет. Стратег, да и только! Да ведь, небось, сколько денег ни потратил, сам-то в голове держал, что деньги вскоре вернутся – десятикратно, стократно окупятся? Так ведь? Нет, деньги – они всему первопричина!

– Да что уж там, ведь все равно звания-то мы, поди, не дворянского, не самурайского. Мыслимо ли простому горожанину без самурая! – ответствовал хозяин, всем своим видом выказывая полное самоуничижение, на что его светлость Кира снисходительно кивнул.

Бокуан, отступив в сторонку, старался казаться как можно меньше и незаметнее, но при этом внимательно прислушивался к разговору, который его заинтересовал.

– Ну-с, так где же ваши пионы?

В вопросе сановника прозвучало явное недоумение. Действительно, нигде, насколько хватало взора, не видно было цветов – только серые камни, лоснящиеся под солнечными лучами, мох да темные ветви деревьев. От сада веяло покоем отрешенности.

– Соизвольте следовать за мной, ваша светлость, с улыбкой промолвил хозяин и, обернувшись, подал знак.

Скромно стоявший до той поры поодаль слуга подскочил с соломенными сандалиями-дзори в руках и расставил несколько пар на камне перед верандой. Кира посмотрел в сторону Бокуана и с усмешкой сказал:

– Что ж, пойдемте с нами.

– Не извольте беспокоиться…

Вконец оробев, сконфузившись и залившись краской, Бокуан, по примеру хозяина, надел дзори и ступил на дорожку, следуя на почтительном расстоянии от почетного гостя и держась поближе к разряженным лакеям.

Пройдя по каменным плитам дорожки, они вскоре углубились в рощу. Солнце едва пробивалось сквозь облачный покров, и силуэты ветвей причудливо вырисовывались на песчаной почве. Все ближе и ближе слышался шум водопада. Вскоре сквозь поредевшую чащу проглянула светлая полоска воды. Подойдя к берегу, Микуния громко хлопнул в ладоши. Звук отозвался гулким эхом – и снова все стихло в лесу. Бокуан не мог надивиться открывшемуся перед ним зрелищу. Речушка шириной в каких-нибудь два кэна плавно струилась под сенью нависающих с обеих сторон ветвей, отражая в глубине ажурный узор листвы и очертания береговых скал. Послышался всплеск, будто шестом слегка шлепнули по воде, и откуда-то из-под отвесной кручи вынырнул нос лодки. На корме с шестом в руках стояла изумительной красоты девушка лет шестнадцати-семнадцати в наряде дворцовой фрейлины.

– Недурно, право! – обтянутое иссохшей кожей лицо Киры растянулось в ухмылке. – Что за очаровательный капитан!

Прищурившись, так что его большие глаза, превратившись в щелочки, утонули в глубоких морщинах, сановник следил за приближающейся лодкой. Втроем они поднялись на борт, и девушка грациозным взмахом белой руки послала суденышко вперед, так что оно бесшумно заскользило по воде.

Деревья по обе стороны протоки становились все гуще. Лучи солнца, вырвавшегося из-за облаков и сиявшего теперь в полную силу, тонули в зарослях, отсвечивая сочной зеленью. Неожиданно лодка оказалась под сводами грота. От воды повеяло прохладой. В гроте было сумрачно, только призрачные блики играли на поверхности воды, но девушка уверенно, без тени смущения, орудовала шестом. Вот лодка, лавируя в темноте, как будто бы повернула куда-то – и тотчас впереди замаячил свет, возвещая близость выхода.

Не успели глаза путешественников привыкнуть к свету после темной пещеры, как перед их восхищенными взорами внезапно открылся ослепительный пейзаж. По обоим берегам вдоль протоки, по которой скользила их лодка, перемешавшись в буйном беспорядке, пышно цвели бесчисленные пионы, и роскошные их венцы, кренясь под собственной тяжестью, грузно свешивались к воде.

– Ох, вот это да! – не сдержал восторженного возгласа Бокуан, сидевший позади его светлости. Великолепие возникшей перед ним картины потрясло собачьего лекаря до глубины души и заставило его на мгновение позабыть о всякой сдержанности.

До чего же изощрен был замысел! На пути к этому роскошному цветнику гостей сначала нарочно завезли в темную пещеру, и когда глаза их, привыкшие ко мраку, снова взглянули на свет божий, первое, что они увидели, были раскрывшиеся во всей красе пионы. Безусловно, то был тонкий расчет, позволивший гостям в полной мере почувствовать и оценить несравненную прелесть пышного цветения.

В полном соответствии с замыслом хозяина, и Бокуан, и всесильный сановник были настолько ошеломлены, что некоторое время не в состоянии

были произнести ни слова.

– Ну как, дорогие гости? Понравилось ли вам? – с затаенной гордостью спросил Микуния.

– Просто потрясающе!

– Поистине диво дивное! – не поскупились оба на похвалы.

Тем временем девушка бесшумно отталкивалась шестом и лодка плавно скользила дальше – от участка берега, усеянного алыми пионами, к белым, от белых – к огненно-багряным и далее к буйной поросли белых и красных, растущих вперемежку. Отражаясь в воде, разноцветные пионы словно устремлялись вниз по течению, влекомые потоком, и все зрелище оставляло впечатление неописуемой волшебной красоты.