Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 1)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Со смертью князя перед самураями клана Ако встает дилемма: безоговорочно подчиниться решению верховной власти или воспротивиться ему. Воспротивиться можно активно (защищая замок Ако) или пассивно (сделав коллективное харакири). Но есть и третий путь, который с самого начала выбирает командор Кураноскэ Оиси. Это священная публичная месть обидчику во имя умиротворения духа покойного господина. Месть – это путь смерти. Тот, кто не погибнет в бою, все равно обречен погибнуть по приговору сёгуна, поскольку мстители идут против законов Поднебесной. Вначале к союзу мстителей присоединяется более полутора сотен самураев, но в конце концов, по прошествии почти двух лет, их остается только сорок семь – тех, кто выбрал Путь смерти. Напав на укрепленную усадьбу Киры и сломив сопротивление многочисленной охраны, они отрубают голову своему заклятому врагу и символически кладут ее на могилу покойного князя.

Тем самым они следуют заветам Бусидо, завещанному предками высшему моральному закону, но нарушают при этом законы государства.

Месть ронинов вызвала брожение умов по всей стране. Самураи и горожане равно одобряли верных вассалов, видя в них воплощение благородного духа истинного воина. Одобряли их действия и в верхах, но помиловать героев означало расписаться в бессилии закона. В результате после полутора месяцев бурных дебатов в правительстве ронинов приговаривают к почетной казни – сэппуку, одновременно признав их поведение достойным похвалы. Таков итог кровавой драмы, в основе которой – столкно вение идеалов Бусидо с суровой действительнос-

тью полицейского государства.

Путь смерти оказался путем к бессмертию. Как сказал прославленный полководец Уэсуги Кэнсин (1530–1578), «кто держится за жизнь – погибает, кто преодолевает смерть – живет». Вероятно, не только стойкостью и мужеством, но и этой удивительной решимостью идти наперекор всевластному закону ронины снискали беспрецедентную популярность, став еще при жизни героями бесчисленных преданий, баллад, театральных постановок. Около пятнадцати буддийских храмов и синтоистских святилищ в Токио, Киото, Ако и городке Кира (бывшей вотчине рода Кодзукэноскэ Киры) посвящены памяти ронинов и их заклятого врага. Их биографии, тщательно изученные современниками и потомками, стали катехизисом самурайской доблести, а образ Кураноскэ Оиси стал каноническим воплощением Истинного самурая.

На гибель ронинов первым откликнулся театр. Спустя всего двенадцать дней после их самоубийства в эдоском театре Кабуки состоялась премьера анонимной пьесы, в которой герои, закамуфлированные под персонажей старинной легенды о братьях Сога, воспроизводили историю мести. В 1705 году осаканский писатель Нисидзава Иппу опубликовал повесть-бурлеск под названием «Сакура воинских искусств в годы Кэйсэй», в которой герои были замаскированы под простых горожан, а действие переносилось на территорию «веселого квартала». После смерти сёгуна Цунаёси, начиная с 1710 года, на сцене Кабуки появляется несколько пьес, уже достаточно близко к реалиям воспроизводящих историю отважных ронинов, а всего до конца эпохи Эдо их насчитывалось более семидесяти! Наиболее известным драматическим произведением на эту тему стала, бесспорно, пьеса «Сокровищница вассальной верности» («Канадэхон Тюсингура») – коллективное творение осакских драматургов Такэда Идзумо, Миёси Сёраку и Намики Сэнрю. Пьеса была вначале написана для театра марионеток Бунраку, но затем перешла в репертуар Кабуки. В угоду токугавской цензуре имена были изменены и действие перенесено в раннее средневековье. В пьесе злобный вельможа Ко-но Моронао оскорбляет благородного даймё Энъя Ханган во дворце сёгуна в Камакуре. Следует близкий к исторической реальности инцидент. Князь совершает сэппуку, и его вассалы во главе с мужественным Юраноскэ Обоси свершают месть.

Название пьесы складывается из слов «кана» – японская азбука, включающая сорок семь знаков; «тэхон» – «хрестоматийное пособие» и «тюсингура» – «сокровищница вассальной верности». С тех пор история сорока семи ронинов прочно ассоциируется с названием пьесы «Тюсингура», которая остается по сей день одним из самых прославленных шедевров театра Кабуки. Пьеса в оригинале была колоссального объема, так что представление занимало несколько дней. Впоследствии она была адаптирована и значительно сокращена. Прочие пьесы на ту же тему обычно заимствовали имена и реалии из основной «Тюсингуры», но предлагали иную интерпретацию.

Наряду с героическими и лирическими версиями истории появлялись и пародии. Так, в 1779 году увидела свет пародийная повесть-кибёси сатирика Хосэйдо Кисандзи под названием «Анадэхон цудзингура», что можно перевести как «Сокровищница знающих толк в житейских удовольствиях, или Хрестоматия жизненных ухабов». За ней вышла «Тюсингура навыворот» Сикитэя Самба (1812) и «Страшные истории четырех ночей на тракте Токайдо» Цуруя Намбоку (1825), раскрывающие ту же тему в сугубо прозаическом, житейском плане. Впрочем, обилие пародий только подтверждает популярность оригинала и самой изначальной темы.

Помимо театральной сцены сорок семь ронинов прочно утвердились в народных сказах косяку и кодан. В фольклорном варианте легенда разрослась в длиннейшую серию повествований, воспроизводивших похождения и подвиги каждого из героев. Разумеется, биографии реальных мстителей всячески приукрашивались и героизировались, так что порой самые незначительные поступки толковались как пример образцового следования Бусидо. Из прозаических сказов ронины вскоре перекочевали в героические баллады нанива-буси, которые исполнялись под музыкальный аккомпанемент. В конце эпохи Эдо из отдельных сказов и баллад выкристаллизовались своды «Сказаний о рыцарях чести» (гисидэн), которые дошли до Нового времени и оказали немалое влияние на Дзиро Осараги в работе над романом.

После Реставрации Мэйдзи популярность «рыцарей чести» еще более возросла. На новом историческом этапе они рассматривались уже не только как носители благородных идеалов Бусидо, но и как борцы против недавно свергнутого реакционного режима сёгуната. Сам император Мэйдзи, едва воцарившись в 1868 году в новой столице Токио, направил посланников почтить память славных ронинов в храме Сэнгакудзи и лично воздал хвалу Кураноскэ Оиси за его беспримерную верность. Образ «верных вассалов», прочно запечатлевшийся в народном сознании, был чрезвычайно важен для создания идеологической базы обновленной японской государственности. В конце 70-х – начале 80-х годов XIX века правительство вело усиленное наступление на самурайское сословие, которое было официально «отменено» в 1885 году. Рядовые самураи утратили все свои былые привилегии, хотя знати (бывшим даймё и отчасти хатамото) были пожалованы западные титулы герцогов, графов и баронов, просуществовавшие до конца Второй мировой войны. Самураи вынуждены были расстаться с традиционной одеждой, прическами и двумя мечами. По всей стране развернулась кампания по уничтожению средневековых замков как «наследия проклятого феодального прошлого». От десятков великолепных замков, в том числе и от замка Ако, остались лишь живописные руины, а от замка сёгуна в Эдо (нынешняя резиденция императора в Токио с построенным уже в Новое время дворцом) только внутренние крепостные стены над рвом, несколько старых построек на территории бывшего замка и мелкие фрагменты внешних укреплений. Однако очень скоро властям стало очевидно, что ликвидация вместе с классовыми привилегиями идеологии Бусидо приведет к духовному вакууму и капитуляции перед христианской культурой великих держав Запада. Этого правительство Мэйдзи как теократическая монархия, насаждавшая идеи государственного синтоизма, ни в коем случае не могло допустить.

Идеалы Пути самурая были перенесены в первую очередь в японскую армию и флот, созданные по западным образцам, но сцементированные воинственным духом Бусидо. Выходцы из самурайского сословия составили и ядро офицерского корпуса. Утратив свою сословную принадлежность, Бусидо был принят на вооружение теперь уже всей нацией как официальная идеология империи. «Рыцари чести» стали олицетворением мужественного духа новой Японии Началась масштабная работа по изучению «инцидента Ако». В 1889 году вышло исследование историка Ясуцугу Сигэно «Правдивая история рыцарей чести» – первая попытка отделить реальные события от позднейших наслоений. Инадзо Нитобэ, автор знаменитой книги «Бусидо – душа Японии», написанной по-английски для западного читателя и опубликованной в 1889 г., восторженно отозвался в ней о верных вассалах. (Книга Нитобэ, переведенная на все основные западные языки, регулярно переиздается по сей день. Известно, что она оказала большое влияние на создателей голливудского «Последнего самурая»).

В начале XX века вышло трехтомное собрание документов по «инциденту Ако» и несколько исторических работ на эту тему Нитинана Фукумото, которые приобрели особую популярность в годы Русско-японской войны 1904–1905 годов.

Одновременно шло внедрение темы «Тюсингуры» в японскую кинопромышленность буквально с первых дней ее создания. Только в 10-е – 20-е годы XX века выпускалось в среднем не менее трех фильмов в год, так или иначе связанных с мотивами мести сорока семи ронинов.

В 30-е годы пришедшая к власти милитаристская верхушка не без успеха пыталась использовать «Тюсингуру» в целях пропаганды национализма и насаждения фанатической верности идее Великой Японской империи. Драматург Сэйка Маяма даже переработал классическую драму «Тюсингура», наполнив ее восхвалением «императорского пути» и возвеличиванием фигуры императора – что, разумеется, было очень далеко от исторической реальности, поскольку в эпоху Токугава самураи подчинялись только сёгуну, а об императоре, запертом в киотоском дворце, имели весьма слабое представление. Между тем историки марксистского толка Горо Хани, Нёдзэкан Хасэгава и Эйтаро Тамура в тридцатые годы, пытаясь противостоять националистической волне, опубликовали ряд книг, в которых развенчивали героический миф о «рыцарях чести», трактуя их поступок с позиций исторического материализма и практической политэкономии. Особого резонанса, впрочем, эти попытки не вызвали.

После поражения Японии в войне, в период американской оккупации, идеология Бусидо была официально запрещена как стержневая доктрина японского национализма и милитаризма. Эта акция носила огульный характер – оккупационные власти не склонны были отделять изначальные благородные концепции Пути самурая от позднейших милитаристских спекуляций. Была запрещена пропаганда Бусидо в любой форме: в прессе, в театре, в кино и в школах традиционных воинских искусств (которые также были закрыты). Запрет продержался с 1945 по 1949 год, после чего был снят. Вместе с началом преподавания воинских искусств в многочисленных вновь открывшихся школах была возобновлена и постановка «Тюсингуры» в театрах Кабуки и Бунраку. Стали появляться новые киноверсии легенды, а затем и телесериалы.

Во второй половине XX века вышло несколько сотен серьезных научных и научно-популярных работ, а также беллетристических опусов, посвященных сорока семи ронинам. Авторы пытались пролить свет на памятные события эпохи Гэнроку, используя методы комплексного исторического анализа, сравнительного религиеведения, экономического анализа и психоанализа. Большим успехом среди историков пользовалась книга Сайити Маруя «Что такое Тюсингура?» (1984). Тщательно исследовались с помощью новейших методик биографии не только Кураноскэ Оиси и остальных ронинов, но также остальных ронинов клана Ако, их врага Кодзукэноскэ Киры и всех вовлеченных в эту драму второстепенных героев. Так, например, в 1988 г. вышли почти одновременно исследование Тэруко Фумидатэ «Тюсингура Кодзукэноскэ Киры» и исторический роман на ту же тему писателя Сэйити Моримура «Тюсингура Киры». В то же время Хисаси Иноуэ предложил читателям новую пародийную версию классического сюжета под названием «Сокровищница вассальной неверности» («Футюсингура»). Не менее трех огромных сериалов на тему «Тюсингуры» и несколько дискуссий за круглым столом предложил за полвека телеканал NHK (в начале шестидесятых, в конце семидесятых и в конце девяностых годов). Было снято несколько масштабных художественных фильмов, последний из которых с триумфом прошел по экранам кинотеатров накануне наступления нового тысячелетия. Труппа Токийского балета поставила спектакль по «Тюсингуре». Ряд новых постановок пьесы прошел в театрах Кабуки и Бунраку. Появились многочисленные комиксы-манга и электронные игры о сорока семи ронинах.

За последнее десятилетие среди прочих книг вышли «Заговор ронинов из Ако» Митио Сиода, «Тюдзаэмон Ёсида в заговоре ронинов из Ако» Митио Кикудзава, «Ронины из Ако» Ясуно Фунато, «Удивительные сказания о ронинах из Ако» Арихиро Симура и еще добрых два десятка работ, относящихся как к историческому жанру, так и к художественной прозе.

Существует научно-историческое «Общество рыцарей чести» в Токио с отделениями в других городах Японии и крупным филиалом в Ако, а также множество любительских кружков и интернет-сайтов, связанных с темой «Тюсингуры». Ежегодно 14 декабря проходит грандиозный праздник «рыцарей чести» в храме Сэнгакудзи. В Токио, Киото и Ако существуют специальные туристические маршруты по местам, связанным с жизнью и деятельностью героев. Повсюду на пути установлены каменные стелы с описанием событий и повешены мемориальные доски.

Легенда о «рыцарях чести» уверенно перешагнула порог двадцать первого века, продолжая обрастать все новыми и новыми «культурными слоями». На чем же в первую очередь основано такое постоянство народной памяти? Сомнений нет – на беспрецедентной массовой популярности созданного по мотивам «Тюсингуры» исторического романа «Ронины из Ако» («Ако роси»).

Так же, как другой гениальный беллетрист двадцатого века, Эйдзи Ёсикава, фактически дал новую жизнь старинным преданиям о мастере меча Мусаси Миямото в своем одноименном романе, а родившаяся в 1953 году Йоко Шимада сумела выплавить из множества хроник, пьес и фольклорных баллад удивительное творение – приключенческий роман «Ронины из Ако», который даже в наше время пользуется невероятной популярностью, опережающей даже рейтинг бессмертного «Мусаси». Всенародная любовь к «рыцарям чести», отражением которой и стал роман о сорока семи верных ронинах, обрекла его на немеркнущую славу.

«Ронины из Ако» публиковались в течение 1927 г. в газете «Майнити» и вышли отдельным изданием в 1928 г. С тех пор книга переиздавалась сотни раз рекордными тиражами, которые неизменно расходилась в кратчайший срок. Благодаря неоднократным экранизациям, начало которым положил исторический сериал NHK «Ронины из Ако» в 1964 г., без преувеличения можно сказать, что роман знаком каждому японцу – от подростков до стариков. В сущности, как и в случае с «Мусаси», читатели постепенно стали полностью ассоциировать легенду о верных вассалах с перипетиями романа – тем более, что автор старался держаться как можно ближе к историческим реалиям.

По сути дела, «Ронины из Ако» представляют собой блестящий образец беллетризации исторической хроники. Все имена героев и географические реалии подлинны, все основные события полностью соответствуют их описанию в достоверных источниках. Более того, автор приводит многочисленные документы эпохи – выдержки из писем и дневников ронинов, записки современников, официальные послания и постановления Совета старейшин, даже списки вооружения и амуниции. За изящной тканью повествования угадывается кропотливая работа исследователя.

При всем том сюжет книги построен по канонам приключенческого психологического романа. Сорок семь самураев предстают перед читателями не в виде хрестоматийных «рыцарей чести», но в виде живых людей, подверженных сомнениям и колебаниям, обуреваемых противоречиями, с болью отрывающих от себя соблазны и привязанности «бренного мира» во имя высокой цели. Мастер психологического портрета, Шимада воссоздает сложные образы князя Асано, командора Кураноскэ Оиси, его грозного противника Хёбу Тисаки, всесильного фаворита сёгуна Ёсиясу Янагисавы, многих рядовых участников союза мстителей. В борьбе характеров побеждает сильнейший – Кураноскэ Оиси. Ему не только удается своей могучей волей сплотить отряд ронинов и превратить его в непобедимую военную машину, но и переиграть стратегов из вражеского лагеря, пытающихся обезвредить мстителей. Кураноскэ – безусловно, основной герой романа, воплощающий идеалы Бусидо. Он умен, бесстрашен, решителен, но в то же время осторожен, терпелив и настойчив в достижении цели. Он добр к друзьям и снисходителен даже к подосланным убийцам, которых одурачили шпионы противника. Он прощает тех, кто не способен соответствовать его высоким требованиям, и отпускает их с миром, понимая, что в отряде мстителей должны остаться только лучшие из лучших. Он прекрасно образован, искушен не только в воинских искусствах, но и в философии, литературе, каллиграфии. Но главное он свято чтит долг вассальной верности и готов не задумываясь умереть во имя чести. Его пример воодушевляет других ронинов, зовет их на подвиг.

Однако Кураноскэ – отнюдь не святой. Чтобы обмануть лазутчиков клана Уэсуги и развеять их подозрения, он идет на сложный тактический маневр: пускается в беспробудный загул, бражничая и пропадая неделями в домах терпимости. В глубине души он испытывает муки совести, ощущает вину перед женой и детьми, но рассматривает свое поведение как вынужденную меру и продолжает предаваться всем порокам, доступным в «веселых кварталах» Киото.

Впоследствии он будет переживать, когда народ ная молва украсит его неземными добродетелями, не упоминая о грехах…

Хёбу Тисака, командор клана Уэсуги, пытается помешать Кураноскэ, разрушить его планы. Но Хёбу предстает в романе вовсе не злодеем. По своему, личность его не менее симпатична читателю, чем личность самого Кураноскэ. Он радеет об интересах своего клана и без лести предан сюзерену. Он по-отечески заботится о своих самураях, оплакивает гибель каждого воина. Он с презрением относится к Кире, но готов защищать мерзкого старика ценой своей жизни и жизни своих людей лишь потому, что тот доводится отцом его господину. Хёбу тоже «рыцарь чести», носитель благородных принципов Бусидо и достойный противник командора клана Ако, но ему суждено потерпеть

поражение в схватке с сильнейшим. Большинство самураев, выведенных в романе, готовы пожертвовать всем ради чести и долга вассальной верности, но все они прежде всего живые люди. Отважный рубака Ясубэй Хорибэ трогательно заботится о своем приемном отце, который тоже находит в себе силы одолеть тяжкий недуг и примкнуть к мстителям. Престарелый Дзюнай Онодэра, правая рука командора, тоскует о своей любимой жене, оставшейся в Киото, и ежедневно пишет ей письма со стихами. Гэнго Отака открывает для себя новый мир в поэзии хайку. Эти человеческие свойства, маленькие слабости и увлечения еще более оттеняют священную решимость каждого из ронинов идти на смерть ради долга.

Не каждый в союзе мстителей готов отринуть до конца мирские соблазны, не все выдерживают до конца испытание временем, которому подвергает их Кураноскэ.

Невольно став причиной самоубийства любимой девушки, разочаровывается в Пути самурая и покидает соратников Сёдзаэмон Оямада. В урочный час штурма поддается увещеваниям брата и не присоединяется к друзьям отчаянный смельчак Кохэйта Мори. Но сорок семь ронинов идут на штурм укрепленной усадьбы Киры – и побеждают, а победив, завоевывают сердца современников и потомков. Их месть в романе трактуется не просто как успешно осуществленная вендетта, но как символический акт протеста, как вызов обществу, погрязшему в плотских удовольствиях «быстротекущей жизни» и готовому предать забвению рыцарские добродетели Бусидо. Устами Кураноскэ автор призывает современников и потомков оглянуться на славное наследие «самураев былых времен», равняться на героических предков и не опускаться до торга с власть предержащими, когда на карту поставлена честь.

Что ж, совет хорош – и, наверное, не только для японцев. Из окна моего дома в Таканаве открывается вид на храм Сэнгакудзи, где похоронены сорок семь верных вассалов рядом со своим сюзереном. У входа в храм бронзовая статуя командора Кураноскэ. Заложники чести… Можем ли мы, живущие в двадцать первом веке, понять, что вело этих людей по Пути смерти, по Пути самурая? Можем ли мы понять, что означала для них Честь?

На русском языке публикуется впервые.

Глава 1. «Незнакомец во мраке»

Сёгун отбыл из храма около шести вечера. Как только стража ушла со своих постов, толпа, ожидавшая снаружи, лавиной ринулась во двор, и среди сосен, как дым от костров, взметнулись столбы пыли. Солнце, клонящееся к закату, заливало людей и деревья ослепительным сияньем. Яркие лучи пронизывали кроны сосен и развесистые ветви сакуры, окрашивая в цвета вечерней зари все семь строений обители Годзи-ин, главного храма буддийской секты Синги Сингон области Канто.

Безоблачное небо распростерлось в вышине полотнищем синего шелка. Это был один из тех весенних дней, о которых в Эдо говорят: «Быть не может, чтобы в такой денек хоть один колокол да не продался». Издали было видно, как блестят и переливаются на солнце копья, мечи, алебарды, обтянутые атласом ларцы и цветные зонтики торжественной процессии.

– Вот уж поистине погодка хороша – как будто подгадала к выезду его высочества, – заметил один из зевак, и все вокруг заулыбались, согласно кивая.

Само собой, для этих людей, родившихся и выросших в мирное время, не было большего удовольствия, чем поглазеть на роскошное, величественное зрелище. Пьянящий до истомы аромат благовонных священных курений плыл по двору. Толпы богомольцев и зевак переходили из павильона в павильон, заполняя храмовые приделы Сэндзю-до, Сёдэн-до, Дайси-до, Дзёгё-до. Под темными сводами, скрывавшими тайны древнего учения Сингон, горели огни лампад, и смутные блики играли на позолоте створок, прикрывающих алтарные ниши с изваяниями будд. Сквозь дым курений доносилось монотонное бормотание монахов, читающих сутры, и приглушенные голоса молящихся возносились к небу в лучах вечерней зари.

Голоса звучали то громче, то тише, сливаясь в гармоническом потоке, навевая атмосферу величественного благочестия, и казалось, они преображаются в соцветья сакуры, покачиваясь на ветвях, чтобы затем волнами взметнуться ввысь – туда, где соколы парят в поднебесье над крышами славного города Эдо. Толпы людей в ярких нарядах, просочившись сквозь центральные ворота, перетекали от павильона к павильону, словно бесчисленные лепестки опавших цветов, влекомые потоком. Многочисленные запреты на излишества и роскошь, налагаемые властями, как видно, не в силах были остановить брожения в недрах перезревшей эпохи. Цветы на ветвях, казалось, только и ждали погожего теплого дня, чтобы раскрыться наконец во всей красе. Там и сям бросались в глаза лиловые, светло-желтые, пурпурные парчовые головные уборы женщин, златотканые обшлаги легких, плавно круглящихся рукавов с жесткой золотой простежкой, придающей шелку объемность, причудливые узлы «кития» на поясах-оби, изящные, по последней моде, одеянья «каноко» в светлых пятнах по цветному полю и лиловые кимоно с орнаментом в стиле Сэнъя Накамуры. Их спутники щеголяли в шафрановых, бледно-голубых, ярко-синих и коричневых накидках-хаори и пунцовых свободных нижних костюмах. У многих кимоно изнутри алели шелковой подкладкой. За самураями в глубоких соломенных шляпах «кумагаи» вышагивали слуги с бородами веером и заголенными волосатыми голенями. Были здесь и врачи в строгих пелеринах из черного крепдешина. Женщины и мужчины в роскошных элегантных одеяниях, будто сошедшие с картин Моронобу, разноцветным потоком текли по дорожкам храма от павильона к павильону, постукивая деревянными сандалиями, оживленно переговариваясь и обмениваясь улыбками.

Созерцая пеструю толпу, на обочине дороги у центральных ворот стоял молодой ронин. Множество людей, собравшихся поглазеть на зрелище, теснились рядом с ним по обочине, но было в остром взоре узких глаз незнакомца нечто, отличавшее его от прочих зевак. Ронину было на вид лет двадцать с небольшим. На резко очерченном лице выделялась прямая линия носа. Одет молодой человек был по моде того времени, и казалось, была в нем какая-то особая красота, внутренняя привлекательность. Однако лицо ронина, вопреки его нежному возрасту, отнюдь не отличалось мягкостью, неизменно сохраняя суровое и холодное выражение. Особенно заметна была эта холодность во взоре. Красивые, узкого разреза глаза юноши, созерцавшего праздничное многоцветье, в отличие от глаз окружающих его зевак, не отражали ни малейшего волнения или заинтересованности. Взгляд его казался холодным и неподвижным, как стоячая вода. Лишь иногда этот холодный взгляд, упершись в одну точку, становился тяжелым, роняя бесцветные смутные отблески, словно чешуя рыбы в стылой зимней воде. В такие моменты тонкие, изящной лепки, губы юноши кривились в презрительной улыбке, которая выявляла его сокровенные чувства.

– Эй, не знаешь ли, кто это такой? – торопливо осведомился у собеседника один из двух смахивающих на купцов мужчин, толковавших о чем-то у обочины. Купец помоложе встрепенулся:

– Где? Кто?

– Да вон же! Вон там… Вишь, еще слуга с ним или кто… Важно так держится… – Мужчина постарше мотнул головой, показывая куда-то подбородком, и его молодой напарник повернулся в нужном направлении.

– Нет, не знаю… Уж не дворцовый ли лекарь? – с сомнением промолвил он в ответ.

И в самом деле, человек, о котором шла речь, вполне мог оказаться дворцовым лекарем. Одет он был в дорогое, свободного покроя кимоно, и в его вальяжной осанке было нечто, привлекающее внимание. Рядом с ним стоял еще один мужчина, с виду ученик, облаченный в скромную черную накидку с фамильным гербом.

– Так это же Дэнсукэ, тот, что вырезал палочки

для еды!

– Палочки, хаси?

– Да потише ты, не кричи так! Если он услышит, нам несдобровать. Это он раньше палочки строгал, а сейчас, вишь, заделался собачьим лекарем – попробуй скажи только о нем лишнее! Да живи ты хоть на острове за морем, и там до тебя долетит какая-нибудь увесистая подставка для палочек – чтобы не болтал лишнего.

Юный ронин сделал вид, что ничего не слышал, но про себя, должно быть, подумал: «– Ага!» Проталкиваясь сквозь толпу, он направился вслед за лекарем к центральным воротам храма. На губах его играла все та же холодная улыбка.

О головокружительной карьере бывшего резчика палочек Дэнсукэ в последнее время судачили всюду, где собиралось больше двух горожан. Говорили все будто бы с долей презрения, а сами в глубине души, должно быть, не могли удержаться от зависти к счастливчику. И впрямь, как тут было не позавидовать, если на свете ни прежде, ни теперь не сыскать было такого ловкача, как Дэнсукэ, чтоб за столь короткое время взлетел на этакую высоту. Оставалось только сожалеть о своей собственной бестолковой жизни.

А началось все с того, что Рюко, настоятель храма Годзи-ин, внушил сию мысль богомольному семейству сёгуна. Ведь сам сёгун Цунаёси родился в год Собаки – оттого-то и принялся он за спасение и охрану собачьего племени поистине с неистовым рвением. Нередко случалось, что за убийство бродячей собаки приговаривали к смертной казни. Обо всех щенках дворовых собак надлежало докладывать в письменном виде подробнейшим образом, вплоть до окраски. В околоточных управах переписали все дома, где содержались собаки, а для того, чтобы собрать в одно место бродячих псов, в Накано подготовили просторные вольеры и понастроили собачих будок, да не простых, а особенных: крыши из добротной дранки, дощатые полы и потолки – настоящие хоромы. Собакам выдавалось специальное кормовое довольствие. Был там и домик для смотрителей из чиновных лиц. Целыми днями бродили по улицам команды служилых, волоча ящики из досок криптомерии, застеленные внутри толстыми матрасами на шелку. Им велено было подбирать всех бродячих собак, сажать в ящик и доставлять прямиком в Накано, а потом снова возвращаться на дежурство. Кормили собак в будках от пуза. На каждого пса полагалось в день по три го отборного риса, на десятерых – по пятьсот моммэ соевой пасты да по пятьсот моммэ вяленой тунцовой строганины. В случае болезни заботу о псе принимали на себя два специально прикомандированных лекаря.

Дэнсукэ прежде жил небогато, промышлял изготовлением палочек-хаси в своей мастерской, что располагалась в третьем квартале Кодзимати, неподалеку от замка. При этом, бывало, подлечивал разными снадобьями окрестных собак, да так, что они живо поправлялись. Слухи о лекарских его успехах дошли до самого сёгуна. И вот несколько лет назад Дэнсукэ был назначен придворным ветеринаром. Ему пожаловали усадьбу с землями, и на осмотр пациентов он отправлялся теперь не иначе, как в роскошном паланкине.

Но вот фигура бывшего резчика палочек Дэнсукэ, именовавшегося ныне звучным именем Бокуан Маруока, скрылась в проеме Больших ворот. Загадочная улыбка исчезла с губ молодого ронина. Шесть раз пробил колокол в храме, возвещая наступление вечера. Юноша молча покинул свой наблюдательный пункт и смешался с толпой.

Обитель Годзи-ин, празднично разукрашенная к очередному посещению сёгуна, в тот вечер едва не стала добычей пламени. Первым заметил огонь некто Сэнкити, известный в городе надзиратель сыскной службы, проживавший на Камакурской набережной. У него было какое-то дело в Кодзимати, и в тот вечер он как раз возвращался пустынной темной улочкой, что шла вдоль замкового рва. Вдруг за глинобитной оградой храма Годзи-ин вспыхнул яркий свет, озарив зеленую листву и блестящие лакированные края храмовых строений, взметнулись языки пламени, раздался треск горящего дерева.

Как ни странно, никто не обратил внимания на огонь. Должно быть, все решили, что во дворе храма зажгли костер. Тут Сэнкити увидел, что на гребне стены появился черный силуэт. Незнакомец ловко спрыгнул вниз. Сэнкити замер на мгновение, а затем, по профессиональной привычке, поспешил спрятаться, припав к земле, чтобы наблюдать за происходящим из укрытия. Он только успел отметить про себя, что у незнакомца за поясом торчат два самурайских меча, как из-за храмовой ограды раздался крик:

– Пожар!

Незнакомец, переведя дух и видя, что погони за ним нет, быстрым шагом пошел прочь. Сэнкити поднялся с земли, споткнувшись и топнув при этом ногой. Самурай, почувствовав неладное, обернулся на звук.