Текст книги "Хочу от тебя... Всё! (СИ)"

Автор книги: Ася Грешная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 25

Глава 25

Лера .

Я не спала всю ночь.

Лежала на спине, уставившись в потолок, и слушала, как бабушка Марфа мерно посапывает на своей кровати. Света иногда бормотала что-то во сне – неразборчивое, смешное. Раньше меня это умиляло. Сегодня раздражало.

Потому что я должна была принять решение.

Завтра – уже сегодня, чёрт возьми – в десять утра он ждал меня в зимнем саду. Сказал, что у меня выходной. Что Николай Петрович в курсе. Что я просто должна прийти.

А я не могла.

Не после всего.

Я перевернулась на бок, подтянула колени к животу. Ладонь сама легла на плоский ещё живот. Две полоски. Маленькая жизнь, о которой никто не знал. Которую я должна была защитить.

От него. От неё. От всех.

Мысли путались, скакали, как блохи на сковородке. Я прокручивала в голове варианты. Остаться? Сказать ему? Он сказал, что разводится. Сказал, что я ему нравлюсь.

Красивые слова.

Мужчины умеют говорить красивые слова.

А потом просыпаешься одна, с животом, а он уже с новой «горничной» обсуждает «отработку по контракту».

Я зажмурилась, прогоняя циничные мысли. Нет, Александр не такой. Я это чувствовала. Но чувствам нельзя верить. Себе нельзя верить. После Максима я вообще никому не верила.

Кроме Светы. Света – молодец.

Но Света не решит за меня.

Я села на кровати, свесила ноги. Холодный пол отрезвил, но не до конца. В голове всё ещё был туман.

«Роди нам ребёнка... Естественным путём... Ты никогда больше не увидишь этого ребёнка...»

Голос Жанны.

Холодный, уверенный, с той жуткой улыбкой, от которой у меня до сих пор мурашки по коже.

Я вспомнила её глаза, когда она говорила про «компенсацию». Её пальцы, перебирающие ручку на столе. Её тон – будто речь шла о покупке коровы: «племенная, здоровая, даст хорошее потомство».

А потом – тарелка, летящая в стену. Суп на кафеле. Крик: «Вы все не умеете ничего!»

Жанна бешеная.

Жанна опасная.

Жанна захочет забрать моего ребёнка.

Не её ли? Нет. Моего.

И если она узнает...

Я представила. Адвокаты. Документы. Суд. Я – горничная без денег, без жилья, без связей. Она – жена олигарха, с кучей знакомых, с деньгами, которые могут купить всё. Даже чужого ребёнка.

Они заберут.

Я знала.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит всех.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не могу здесь оставаться. Не могу ждать две недели. Не могу играть в эти игры с «отработкой по контракту». Плевать на контракт. Плевать на Александра с его ужинами и тряпками. Плевать на всё.

Я должна уйти.

Сейчас.

Ночью.

Пока они спят.

Я метнулась к шкафу, вытащила чемодан. Тот самый, который уже собирала. Внутри всё ещё лежали вещи, которые я так и не разобрала после прошлого раза. Света сказала тогда: «Оставь, может, передумаешь». Я не передумала. Я просто устала.

Теперь – другое.

Я действовала быстро, почти беззвучно. Сложила остатки: зубную щётку, пасту, крем, тот дурацкий свитер, который купила в выходной. Тест с двумя полосками засунула в боковой карман – на память. Или на доказательство. Сама не знала зачем.

Чемодан щёлкнул, закрываясь.

Я замерла.

Света пошевелилась, что-то пробормотала. Бабушка Марфа всхрапнула громче обычного. Сердце пропустило удар.

Тихо. Всё тихо.

Я натянула джинсы, свитер, кеды. Волосы собрала в пучок, даже не глядя в зеркало. Взяла сумку, чемодан. Посмотрела на кровать, на которой провела столько ночей.

Комната прислуги.

Моя клетка.

Я вышла в коридор.

Шла на цыпочках, хотя знала, что ковры заглушают шаги. Почему-то боялась, что Николай Петрович выйдет из своей каморки, он иногда проверял всё в три часа ночи, как привидение. Но коридор был пуст. Тишина. Только где-то вдалеке гудел холодильник на кухне.

Чёрный ход.

Я нашла его в первый же день работы – на всякий случай. Дверь выходила в небольшой внутренний двор, а оттуда – калитка на улицу. Калитка, которую садовник Степан вечно забывал запирать.

Сегодня не забыл.

Запер.

Я дёрнула ручку, и металл даже не дрогнул.

– Чёрт, – прошептала я, прижимаясь лбом к холодному косяку.

Спокойно, Лера. Думай.

Главный вход? Там камеры. И охранник, который дремлет до утра, но может проснуться в самый неподходящий момент. Через окно? Высоко. Я не кошка.

Остаётся...

Забор.

Я выдохнула и пошла вдоль стены дома, туда, где заканчивалось освещение. В темноте, спотыкаясь о корни деревьев, таща за собой чемодан. Где-то залаяла собака – то ли на территории, то ли за забором. Я пригнулась, хотя меня никто не мог видеть.

Забор оказался невысоким. Кованая решётка, сверху – острые пики, красивые, но не слишком практичные для защиты. Может, хозяева думали, что воры боятся красоты? Идиоты.

Я перекинула чемодан через решётку. Он глухо стукнулся о землю с той стороны. Дёрнулась, прислушалась. Тишина.

Потом вцепилась пальцами в прутья, подтянулась, перекинула ногу. Металл впился в ладони. Свитер зацепился за один из пик – я дёрнула, ткань противно затрещала, но не порвалась.

Прыжок.

Ноги увязли в мокрой траве. Чемодан лежал рядом. Я схватила его, отбежала к дереву, прижалась к шершавому стволу, переводя дыхание.

Сердце колотилось уже где-то в горле.

– Только не плакать, – прошептала я. – Потом.

Я вышла на дорогу. Фонари горели редко, но луна светила ярко – спасибо, природа, хоть ты не подвела. До трассы было метров двести. Я шла быстро, почти бежала, спотыкаясь на кочках и корнях.

Чемодон стучал колёсами по асфальту, когда я наконец вырулила на шоссе.

Такси.

Я достала телефон. Пальцы дрожали, экран плясал. Приложение, заказ, адрес – любой адрес, лишь бы подальше. Ближайший город? Поезд? Автовокзал?

Я ткнула наугад: «Железнодорожный вокзал».

Машина приехала через семь минут.

Я загрузила чемодан в багажник, села на заднее сиденье, захлопнула дверь. Водитель, молодой парень в кепке, глянул в зеркало заднего вида, но ничего не спросил. Профессиональное любопытство? Или ему было плевать.

– Поехали, – выдавила я.

Такси тронулось.

И тут меня накрыло.

Слёзы хлынули не постепенно, они ударили, как волна. Всё, что я сдерживала днями, неделями, вырвалось наружу. Я зажала рот ладонью, но всхлипы всё равно вырывались, рвали горло, сжимали грудную клетку.

Я плакала.

Не красиво, не беззвучно – по-настоящему. С солью на губах, с соплями, с дрожью, которая колотила всё тело. Плечи ходили ходуном, зубы стучали, хотя в машине было тепло.

Водитель включил музыку: ненавязчивую, радио. Наверное, чтобы дать мне пространство. Или чтобы не слышать моих рыданий.

Господи...

Что я наделала?

Сбежала посреди ночи, как вор. Никому не сказала. Даже Свете. Она проснётся утром, а меня нет. Чемодан исчез. Кровать пустая. И записки – никакой. Только молчание.

А Александр?

Он придёт в зимний сад в десять утра. Будет ждать. Сначала с надеждой, потом с беспокойством, потом с гневом. Пошлёт Николая Петровича проверить мою комнату. Пусто.

Сбежала.

Горничная сбежала, не отработав две недели.

Я почти усмехнулась сквозь рыдания. Какая ирония. Он хотел меня удержать контрактом, а я перелезла через забор.

Как в дешёвом фильме.

Глупо.

Страшно.

Я уткнулась лбом в стекло. За окном мелькали фонари, деревья, редкие машины. Город приближался. Вокзал. Поезда. Билеты. Деньги – у меня было немного, а там решу.

Я провела ладонью по животу.

– Прости, малыш, – прошептала я. – Прости, что у тебя такая дурная мать.

Слёзы снова потекли по щекам.

Водитель прибавил громкости.

А я смотрела в окно на убегающие огни и понимала: обратной дороги нет.

Я сожгла мосты.

Теперь только вперёд.

В никуда.

Глава 26

Глава 26

Лера. Примерно семь месяцев спустя.

Посёлок называется Горюново. Пять улиц, магазин «Продукты», который пахнет керосином и вафлями, и вечный запах полыни с полей. Бабушка Зина, мамина мама, живёт здесь уже сорок лет. Дом у неё старый, крепкий, с печкой, которая греет так, что зимой ходишь в одной футболке, и с огородом, на котором бабушка всё ещё выращивает картошку для «вон тех обжор» (для себя и для меня).

Я приехала сюда глубокой ночью на попутке. С одним чемоданом, с двумя полосками внутри и с таким количеством страха, что его хватило бы на десять человек.

Бабушка открыла дверь, посмотрела на мой живот (тогда ещё плоский), на моё лицо, на чемодан. Сказала только:

– Заходи. Потом расскажешь.

И не стала ничего спрашивать до утра.

Теперь я живу здесь. Уже долгое время.

Мой живот уже заметен: круглый, упругий, как арбуз, который вот-вот созреет. Я часто кладу на него ладонь и чувствую, как там, внутри, шевелится кто-то маленький. Иногда толкается ногой, или кулаком? – и тогда я улыбаюсь. Даже когда очень тяжело.

– Шевелится? – спрашивает бабушка, глядя из-за печки.

– Шевелится.

– Ох, беспокойный будет. Весь в тебя.

– Или в отца, – тихо говорю я.

Бабушка замолкает. Она не знает, кто отец. Я не сказала. И не скажу. Она ворчит, конечно: «Принесла в подоле, как безмужняя какая, стыд-то какой». Но это ворчание, оно привычное, как скрип половиц. Я уже научилась не обижаться. Бабушка Зина из тех, кто сначала поругает, а потом носки свяжет и пирогов напечёт.

– В кого же ты такая бестолковая? – вздыхает она, подавая мне кружку с тёплым молоком. – В мать свою? Та хоть замуж выскочила, прежде чем тебя родить.

– Ба, ну сколько можно?

– А сколько можно молчать, от кого дитя? Соседки уже все глаза проглядели. Спрашивают: «Зина, а зять-то где?» А я им: «В командировке». Они не верят, конечно.

Я улыбаюсь в кружку. Командировка – это хорошо. Пусть думают, что муж у меня в командировке.

На самом деле мужа нет.

И не будет.

Я сама выбрала этот путь. Иду по нему одна, как канатоходец, только вместо шеста – моя гордость и это моё упрямство, от которого бабушка иногда закатывает глаза.

– Учёба твоя как? – бабушка садится напротив, пододвигает тарелку с пирожками.

– Нормально. Сессию сдала на четыре и пять.

– Это хорошо, – кивает она. – Учись давай. А то будешь как я – всю жизнь на огороде горбатиться.

Я киваю, хотя в душе знаю: я не хочу, как она. И не хочу, как мама. Хочу по-другому. Поэтому и поступила в университет. Онлайн, заочное отделение. Управление персоналом – звучит скучно, но практично. Через три года у меня будет диплом. А потом я найду нормальную работу, сниму квартиру, и мы с малышом заживём своей жизнью.

Но пока что – Горюново. И маникюр.

Курсы я нашла в районном центре. Два месяца ездила туда на автобусе по грязи, по холоду, с тошнотой на первом триместре. Когда получила сертификат, бабушка посмотрела на него и сказала: «Ну, хоть не зря время потратила». Высокая похвала от неё.

Теперь я принимаю клиентов на дому. Комнату отвели под «салон» – бывшая веранда, утеплённая, с окном во двор. Там стоит стол, лампа, мои лаки, базы, топы. Клиенты – в основном соседки. Тётя Галя – с жёлтыми ногтями от курения, Света из второго подъезда (не путать с моей Светой, той, московской), вечно недовольная Ленка-продавщица.

– Что ты там колдуешь? – ворчит Ленка, пока я запиливаю ей ногти. – У тебя ручки золотые, девка, но характер, как у осла.

– Спасибо за комплимент, – отвечаю я, не поднимая головы.

Ручки золотые – это правда. Я быстро научилась. Френч, градиент, даже простые рисунки. Бабушка гордится, но не показывает. Соседки платят по пятьсот рублей – негусто, но на жизнь хватает. Плюс пособие по беременности. Плюс бабушкина пенсия. Мы крутимся.

Самое сложное – не деньги. Самое сложное – это страх.

Он приходит по ночам. Я лежу на своем диване (бабушка спит в комнате, я в зале) смотрю в потолок и слушаю, как за окном шумит ветер. И думаю: найдут? Узнают? Приедут?

Я сменила номер телефона. Старую симку выбросила в первый же день. Никому не сказала, куда еду. Даже Свете. Особенно Свете. Я люблю её, но она – трепло. Не со зла, а по душевной широте. Сболтнёт кому-нибудь, а тот – другому. И дойдёт до Жанны. Или до него.

Соцсети я удалила все. ВКонтакте, Нельзяграмм – к чёрту. Пусть чистый лист. В интернете меня нет. Как будто Лерочка растворилась, испарилась, ушла в подполье.

Скорее всего, он меня ищет. Или нет. Может, уже забыл. Жанна, бизнес, этот огромный дом – ему не до какой-то горничной. Тем более такой, которая сбежала как вор в ночи.

Я закрываю глаза и говорю себе: так надо. Так безопаснее. Для меня. Для ребёнка.

А сердце ноет.

Глупое сердце.

– Лерка! – кричит бабушка с кухни. – Там тебе клиентка пришла, что ли. Глаша из восьмого дома, ногти, говорит, слоятся.

– Иду, – вздыхаю я.

Живот уже мешает наклоняться. Приходится ставить стул боком, выворачиваться. Клиентки – женщины бывалые, не стесняются:

– Ой, а срок-то какой?

– Скоро уже.

– А муж где?

– В командировке.

– Ох уж эти командировки, – Глаша качает головой, суёт мне в руку свои обкусанные ногти. – Мой тоже вечно пропадал. Потом оказалось, что не на работе, а у любовницы.

Я молчу. Запиливаю. Думаю о своём.

Вечером, когда последняя клиентка уходит, бабушка ставит на стол ужин. Картошка с грибами, солёные огурцы, свой хлеб. Я ем за двоих, бабушка смотрит одобрительно.

– У тебя щёки появились, – говорит она.

– Спасибо, ба.

– Не за что. Хоть не заморышем будешь ходить.

Мы моем посуду, я вытираю, она ставит на место. Потом пьём чай с мятой – бабушка уверяет, что от неё животик не болит. Потом я иду в зал, расстилаю диван, укрываюсь пледом.

За окном уже темно. Собака соседская иногда тявкнет. Петухи давно смолкли. Я закрываю глаза и слушаю, как бабушка шаркает тапками, выключает свет, идёт в свою комнату.

– Спокойной ночи, Лера.

– Спокойной ночи, ба.

Тишина.

И вдруг – лай.

Не соседская собака. Наша. Бобик – старый, ленивый, обычно он даже на кошек не реагирует, но сейчас он заливается так, будто увидел волка.

– Что там? – шепчет бабушка из комнаты.

– Не знаю.

Я сажусь на диван, и сердце колотится. В темноте не видно, но я нащупываю ногами тапки, встаю, подхожу к окну.

На улице в окно светят фары.

Яркие, белые, режут глаза. Машина стоит прямо у калитки. Большая машина. Внедорожник. Чёрный, блестящий, такой дорогой, что в Горюново их отродясь не видали.

У меня перехватывает дыхание.

Нет.

Не может быть.

Я отшатываюсь от окна, прижимаюсь спиной к стене. Ладони потеют. В горле пересыхает.

– Ба! – кричу я. – Не открывай! Не подходи к двери!

Но поздно.

Я слышу шаги. Бабушкины шаркающие, торопливые. Она идёт к входной двери, ворчит:

– Кого там принесло в ночи? Когда люди спят?

– Ба, не открывай! – говорю я, но голос срывается.

Дверь скрипит.

Я слышу, как лай Бобика переходит в радостный скулёж, он почему-то рад, глупая собака.

Потом – голос: низкий, бархатный, такой знакомый, что у меня подкашиваются колени.

– Здравствуйте. Извините за поздний визит. Я ищу Леру. Валерию.

Бабушка молчит. Наверное, рассматривает незваного гостя.

– Вы кто такой? – слышу я её голос. С подозрением, с вызовом. Бабушка – бабушка, она никого не боится.

– Александр, – говорит он. – Я её муж.

Я замираю.

Муж?

Он сказал «муж»?

– У неё нет мужа, – отвечает бабушка жёстко. – Девка она одинокая. И вы, мил человек, если шутки шутить, то не по адресу.

Я выглядываю из-за косяка.

Он стоит на пороге.

Изменился. Похудел, что ли? Или просто устал? Волосы длиннее, чем были, собраны в низкий хвост. Глаза – тёмные, ввалившиеся. На нём тёмное пальто, ботинки в грязи.

Он не замечает меня сразу.

Смотрит на бабушку, говорит медленно, почти просительно:

– Она уехала от меня. Сбежала. Это я отец ее ребенка.

Бабушка оборачивается.

Видит меня.

В её взгляде – тысяча вопросов. И упрёк. И, кажется, проснувшаяся жалость.

– Лерка, – говорит она. – Это кто? Правду он говорит?

Я открываю рот.

Закрываю.

Слёзы подступают к горлу, и я не могу их остановить.

А Александр поднимает глаза.

Видит меня.

Его лицо меняется. Словно кто-то снял с него груз, который он тащил годами. Он делает шаг вперёд, через порог, забыв спросить разрешения.

– Лера, – выдыхает он.

И в этом одном слове – всё: боль, отчаяние, надежда.

Бабушка вздыхает тяжело, отступает в сторону.

– Проходите уж, – бурчит она. – Только разуйтесь. И не орите, тут люди спят.

Александр перешагивает через

А я стою, прижимая ладони к животу, и чувствую, как внутри шевелится малыш – будто тоже знает, что кто-то важный наконец-то пришёл.

Глава 27

Глава 27

Александр .

Я нашёл её.

Семь месяцев, двадцать три дня и почти четыре тысячи километров поисков. Семь месяцев я жил как зверь в клетке: рвал телефонные трубки, перерыл всю страну, нанял лучших детективов, перетряхнул её прошлое, её подруг, её возможные маршруты. И всё – глухо. Как сквозь землю провалилась.

Утром после нашей встречи с Лерой я нашёл в комнате пустую кровать, и эту дурацкую записку на тумбочке: «Не ищите. Я ушла навсегда. Прощайте».

Я разорвал её в клочья.

Жанна в тот день попалась под горячую руку. Зашла в кабинет без стука, начала что-то говорить про раздел имущества, про свою долю, про то, что «эта девица всё равно не подходит для тебя». Я не выдержал. Схватил со стола статуэтку – ту самую, из библиотеки, которую Лера протирала тряпкой – и швырнул об стену в сантиметре от её головы.

– Убирайся, – сказал я. Голос был спокойным, а в глазах, наверное, черти плясали. – Убирайся, пока я не вернул тебя к отцу без всего!

Жанна побледнела, но смолчала. Вышла. С тех пор мы виделись только в присутствии адвокатов.

Развод оформили через три месяца. Она получила деньги, бизнес остался со мной, дом – тоже. Я думал, полегчает. Не полегчало.

Потому что Леры не было.

А потом я вызвал Свету в тысячный раз на беседу со мной, и она проболталась!

– Она беременна, – выпалила Света. И заплакала. – Она от вас беременна. Сказала мне за неделю до того, как сбежала. У неё тест был с двумя полосками, я сама видела. А потом она исчезла. Я молчала, потому что она просила. Но я больше не могу.

Я не дышал.

– Где она? – спросил я, и голос мой был чужим, хриплым, сломанным.

– Не знаю. Честно, не знаю. Но, когда мы последний раз с ней разговаривали по телефону, то она говорила что-то про бабушку. Похоже, что она в посёлоке где-то... я не помню. Она не говорила точный адрес, боялась, что вы найдёте.

– Найду, – сказал я.

* * *

Детективы отработали за два дня. Поселок Горюново, пять улиц, дом бабушки Зинаиды Ильиничны. Я вылетел туда пулей, на машине по убитым дорогам, через поля, через грязь – и вот я здесь.

Стою на пороге её дома. Собака лает, но не зло, а скорее радостно – глупая, меня, наверное, за своего приняла.

Я постучал. Открыла сухая, жилистая старушка, с цепкими глазами.

– Здравствуйте, – сказал я. – Извините за поздний визит. Я ищу Леру. Валерию.

Она смерила меня взглядом. Потом спросила:

– Вы кто такой?

– Александр, – сказал я. – Я её муж.

– У неё нет мужа, – ответила старуха. – Девка она одинокая.

Я посмотрел поверх её плеча. В темноте коридора мелькнула фигура. Живот. Круглый, большой, как арбуз. Моё сердце пропустило удар.

– Она уехала от меня, – сказал я, и голос вдруг охрип. – Сбежала. И это я отец её ребёнка.

Старуха обернулась. Я увидел её – Леру. Бледную, с распущенными волосами, в растянутой футболке, с этим её животом. Она смотрела на меня так, будто я привидение. Будто я умер и воскрес.

– Лера, – выдохнул я.

Она не ответила. Только прижала ладони к животу.

Я шагнул через порог.

* * *

Мы стояли друг напротив друга в маленьком зале, пахнущем мятой и старым деревом. Бабушка куда-то исчезла – то ли в кухню, то ли в свою комнату, но я чувствовал, что она рядом, слушает.

Лера молчала. Губы её дрожали, глаза блестели от слёз.

– Зачем ты приехал? – спросила она наконец. Голос севший, чужой.

– За тобой.

– Я не хочу, чтобы ты меня находил.

– А я тебя всё равно нашёл.

Она усмехнулась, горько, по-своему, с той интонацией, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

– Семь месяцев, – сказала она. – Где ты был семь месяцев, Александр? Я ушла, и ты даже... ты не...

– Я искал тебя, – перебил я. – Каждый день. Каждую ночь. Я нанял людей, я объездил полстраны. Я думал, что сойду с ума. А ты...

– А я пряталась, – закончила она. – Потому что боялась. Твоя жена... твоя бывшая жена... она хотела забрать моего ребёнка. И ты... ты был с ней. Вы были вместе.

– Мы развелись, – сказал я. – Давно. Ты не знала?

– Откуда? – она развела руками. – Я не спрашивала о тебе, удалила соцсети, я живу в посёлке, где интернет ловит только на крыше туалета. Я не знала ничего. И думала... думала, что ты забыл. Что тебе всё равно.

– Забыл? – я шагнул к ней. Она не отступила, но я видел, как напряглись её плечи. – Ты носишь моего ребёнка, Лера. Ты сбежала, не сказав ни слова. Ты даже не дала мне шанса.

– А какой у тебя был шанс? – она повысила голос. – Ты сам сказал: «Две недели по контракту». Ты держал меня, как вещь. Я не вещь!

– Я знаю.

– Я не инкубатор для твоей ненормальной жены!

– Знаю, Лера.

– И я... – она всхлипнула, и слёзы покатились по щекам. – Я влюбилась в тебя, и поэтому сбежала. Потому что если бы осталась, то сошла бы с ума. От страха. От надежды. От тебя.

Я обнял её.

Она сначала сопротивлялась: упиралась ладонями мне в грудь, отталкивала, говорила «пусти». Но я не пустил. Прижал к себе, вжался лицом в её волосы, вдохнул тот самый запах – ваниль и дым, и что-то ещё, родное, потерянное и найденное.

– Я не оставлю тебя, – сказал я ей в макушку. – Никогда. Ты слышишь? Никогда.

Она плакала у меня на груди. Всхлипывала, и её живот упирался в мой пресс, и я чувствовал, как там, внутри, шевелится кто-то маленький. Наш.

– Как ты меня нашёл? – спросила она, когда слёзы немного стихли.

– Света проболталась, – сказал я. – Сказала, что ты беременна. Что ты уехала к бабушке в Горюново. Адреса она не знала, но детективы нашли.

– Светка... – прошептала Лера. – Трепло.

– Спасибо ей.

Лера подняла голову, посмотрела на меня заплаканными глазами:

– Ты злишься? Что я сбежала?

– Бешусь, – честно сказал я. – Но на себя больше. Что не уберёг. Что не сказал тебе всего. Что позволил Жанне запугать тебя до такой степени. – Я провёл пальцами по её щеке, вытер слезу. – Но это в прошлом. Сейчас я здесь. И я тебя не отпущу.

– А если я не хочу ехать?

– Поедешь.

– Александр...

– Я сказал, поедешь, – повторил я, и голос мой стал жёстче. – Ты и ребёнок – моя семья. Я не позволю вам жить в этой дыре без меня. Не позволю растить его вдали. Я люблю тебя, Лера. Я не знал этого раньше, не понимал, не признавался даже себе. Но теперь знаю. И ты никуда не денешься.

Она открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь скрипнула, и в зал вошла бабушка.

В руках у неё был чемодан. Тот самый. Старый, потрёпанный, который Лера привезла из Москвы.

– Вот, – бабушка поставила чемодан у ног Леры. – С ним поедешь.

Лера вытаращилась на неё:

– Ба! Ты чего?

– А того, – бабушка упёрла руки в бока. – Я не глухая. Всё слышала. Мужик он видный, серьёзный, за дитя отвечает. Девка ты моя бестолковая, но не вечно же тебе с ногтями тут возиться. Поезжай. Живи. Счастлива будь.

– Ба, но я...

– Никаких «но»! – отрезала старуха. – Я старая, мне тут и помирать спокойно. А тебе жизнь строить надо. С ним, – она кивнула на меня, – или с другим, но лучше с ним. Я вижу, он тебя любит. И ты его любишь. А любовь – она, знаешь, как картошка: не положишь в погреб – сгниёт.

Я смотрел на эту сухую, жёсткую женщину и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Уважение. Благодарность.

– Спасибо, – сказал я. – Я о ней позабочусь.

– Позаботься, – она сверлила меня взглядом. – А если обидишь – найду, достану из-под земли и ноги выдеру. Понял?

– Понял.

Лера стояла между нами, смотрела то на чемодан, то на бабушку, то на меня. Губы у неё дрожали, но слёз уже не было. Только растерянность, страх и – я видел – робкая, спрятанная надежда.

– Я не могу... – начала она.

– Можешь, – перебил я. Взял её за руку, притянул к себе. – Ты сильная, Лера. Ты справишься с чем угодно. Даже со мной.

Она слабо улыбнулась. Ту самую улыбку – полную горечи, нежности и той самой, запретной надежды.

– Дурак ты, – прошептала она.

– Твоя правда.

Я наклонился, поцеловал её. В губы. Легко, почти невесомо. Она замерла, а потом ответила.

Бабушка кашлянула.

– Ладно, целоваться будете потом. Собирайся давай, – она кивнула на чемодан. – Или я сама тебя в машину запихну.

Лера вздохнула. Посмотрела на меня долгим взглядом, в котором уже не было сопротивления. Была усталость. И облегчение.

– Хорошо, – сказала она. – Я поеду. Но если ты хоть раз...

– Не буду, – перебил я. – Ни разу.

Она покачала головой, подхватила чемодан и пошла в зал, чтобы дособирать вещи. А я остался в коридоре с бабушкой.

– Выпьете чаю? – спросила она.

– С удовольствием, – сказал я.