Текст книги "Хочу от тебя... Всё! (СИ)"

Автор книги: Ася Грешная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 17

Глава 17

Лера .

Неделя спустя .

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, и каждый из них я проживала, как под водой – тяжело, с пережатыми лёгкими, с ощущением, что вот-вот задохнусь.

После того разговора в кабинете я вернулась в комнату, схватила чемодан и начала швырять в него вещи. Носки, футболки, единственное приличное платье, всё летело в одну кучу, комкалось, сминалось. Руки тряслись. В голове стучало одно: «Роди нам ребёнка. Естественным путём. Роди. Отдай. Исчезни».

– Ты куда? – Света стояла в дверях, бледная, с круглыми глазами.

– Уезжаю.

– Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь.

Я замерла на секунду. А куда, собственно? Вернуться к Максиму? К той самой квартире, где я застала его с Милкой в моей постели? К маме? Мама живёт в общежитии, там и так три человека на восемнадцати метрах. К подругам? Смешно.

Подруг больше нет.

Денег – копейки. Жилья – ноль.

Я смотрела в раскрытый чемодан и понимала: бежать некуда. Я зажата в угол. И эти стены – красивые, дорогие, с ван-гогами и пальмами в кадках – стали моей клеткой.

Чемодан я закрыла. Засунула под кровать.

И осталась.

С тех пор прошла неделя.

Я работала как проклятая. Вставала в пять до подъёма, чтобы успеть вымыть то, что не успевала днём. Втирала воском паркет, драила хрусталь, перестирывала бельё, гладила простыни так, что они звенели. Руки стали красными, шершавыми, на подушечках пальцев слезла кожа.

Физическая боль заглушала всё остальное.

Но не до конца.

Главная новость, которая гуляла по служебным коридорам, перекатывалась из уст в уста, обрастала слухами и домыслами, была не про меня.

Хозяева разводятся.

– Слышала? – Света перехватила меня утром в коридоре, глаза горят, голос сдавленный, как у заговорщицы. – Николай Петрович вчера полдня просидел в кабинете с адвокатами. По видеосвязи. Приходили какие-то бумаги с печатями, я сама видела.

– Может, по работе, – пожала я плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Какая работа в воскресенье, Лер? – она округлила глаза. – И потом… Садовник Степан слышал, как Жанна Сергеевна орала по телефону на кого-то. «Я не отдам ему дом!» И ещё что-то про акции.

Я промолчала.

Но внутри всё сжалось.

Разводятся, значит.

Вот только его самого никто не видел уже неделю.

Нет, серьёзно. Я каждый день выходила на уборку с надеждой (или страхом?) столкнуться с ним в коридоре, в библиотеке, на кухне по ночам. Но он исчез. Словно испарился. Машины нет в гараже, кабинет закрыт, спальня хозяев пустует, я проверяла, когда меняли бельё. Там пахнет пылью и тишиной.

Николай Петрович на вопросы отвечал односложно: «Александр Сергеевич в командировке».

В командировке. Ага.

Света шепнула мне за ужином (бабушка Марфа в это время делала вид, что не слушает, но ложка застыла в полусантиметре от рта):

– Говорят, он в Новосибирск уехал. К партнёрам. Или к адвокатам. А может… – она понизила голос до шёпота, – к другой женщине.

– Какая разница? – буркнула я, утыкаясь в тарелку.

Но ложка в суп не лезла.

Другая женщина. Конечно, у такого мужчины могут быть другие женщины. А я? Я вообще никто. Горничная, которая случайно переспала с ним в баре, забыла этот эпизод, а потом вспомнила и теперь не знает, куда девать эти воспоминания.

Лучше бы я не вспоминала.

* * *

В пятницу меня вызвала Жанна.

Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги налились свинцом. В голове прокручивалось: «Она будет меня унижать. Она будет меня топтать. Соберись, Лера. Ты выдержишь».

Я вошла.

Жанна сидела в гостиной, пила чай из тончайшей фарфоровой чашки. Белое платье, идеальная укладка, на лице – ни следа от пережитого скандала. Только глаза… глаза были холоднее, чем обычно. В них застыло что-то жёсткое, оценивающее.

– А, Валерия, – она не предложила сесть. Даже не посмотрела на меня сначала, продолжая рассматривать свои ногти. – Ты сегодня уже убирала малую гостиную?

– Да, с утра.

– Переделай. Я зашла – пыль на подоконнике. И зеркало в полосах.

Я сжала челюсть. Я знала, что там чисто. Проверяла дважды.

– Хорошо, – сказала я ровно.

– И ещё, – она наконец подняла на меня глаза. Холодные, как лёд. – Зачем ты стираешь постельное бельё в таком режиме? Оно садится. Надежда Фёдоровна жаловалась.

Надежда Фёдоровна не жаловалась. Мы с ней вчера пили чай на кухне, и она хвалила меня за аккуратность.

– Поняла, – кивнула я.

– Не перебивай, когда я говорю, – голос Жанны стал тише, но острее. – Ты здесь работаешь. Твоя задача – выполнять, а не рассуждать. И уж точно не строить из себя невесть что.

Я промолчала. Глотала унижение, как горькую таблетку.

– Ты свободна, – бросила она, возвращаясь к чашке. – И запомни, Валерия: если что-то будет не так, я найду тебе замену за один день. Работы много. А таких, как ты… – она сделала паузу, и в этой паузе было всё её презрение, – таких, как ты, пруд пруди.

Я вышла.

В коридоре прислонилась к стене и закрыла глаза.

«Держись. Просто держись».

Глава 18

Глава 18

Лера .

Выходной.

Это слово звучало как «свобода». Как глоток свежего воздуха после долгого времени под водой. Как тот самый день, когда можно не надевать униформу, не драить чужие унитазы и не прятать глаза при встрече с хозяевами.

Николай Петрович объявил в субботу утром:

– В воскресенье у вас выходной. Обе смены. Жанна Сергеевна будет отсутствовать, Александр Сергеевич тоже. Можете распоряжаться временем по своему усмотрению. Но к девяти вечера следующего дня быть на месте.

Света, услышав это, чуть не подпрыгнула до потолка.

– Лерка! – заорала она, когда мы закрылись в комнате. – Лерка, мы едем в город! Я сейчас умру, если не увижу нормальных людей, нормальную еду и нормальные витрины!

– У нас денег...

– Найдём! – отрезала она. – Я месяц копила. Хватит на такси, обед и немного безумия.

Бабушка Марфа, которая дремала на своей кровати, приоткрыла один глаз:

– Гулять собрались?

– Да, ба, – Света чмокнула её в щёку. – Вам что-нибудь принести?

– Принесите мне покой, – буркнула старушка, но в уголках губ спряталась улыбка. – И пару пирожных. С кремом.

– Будет сделано!

* * *

В воскресенье в восемь утра мы уже стояли у ворот.

Я в джинсах, белой футболке и кедах – первый раз за много дней в нормальной одежде. Света – в коротком платье в цветочек и с огромной сумкой через плечо.

– Ты как на свидание собралась, – заметила я.

– А вдруг? – она загадочно подмигнула. – Город большой. Вдруг меня ждёт принц?

– Принцы нынче в дефиците, – буркнула я, вспомнив двух принцев из своей жизни: одного изменщика, другого – женатого и невозможного.

Такси приехало через десять минут. Мы загрузились, и я почувствовала, как напряжение, которое копилось в плечах целую неделю, начало понемногу отпускать.

Город встретил нас шумом, толпами и запахами. Пыльный воздух, жареные каштаны (кто вообще их покупает?), сигналы машин, музыка из открытых дверей кафе – это был другой мир. Живой. Настоящий.

– Сначала – шопинг, – Света схватила меня за руку и потащила к торговому центру. – Мне нужны колготки. И помада. И, возможно, новая жизнь.

– Список скромный.

– Я вообще девушка неприхотливая.

Мы пробродили по магазинам два часа. Я купила себе тёплый свитер – серый, мягкий, такой, в который хочется закутаться с головой и никого не видеть. Света набрала всего: от блеска для губ до тапок в виде единорогов.

– Зачем тебе тапки-единороги? – спросила я, когда мы вышли из очередного магазина.

– Затем, что жизнь слишком коротка, чтобы ходить в скучных тапках, – философски заметила она.

Потом мы зашли в кафе. Маленькое, с венскими стульями и круассанами в витрине. Заказали кофе, два куска чизкейка и картошку фри, потому что Света сказала: «Диета не про нас».

– Устала? – спросила она, когда я откинулась на спинку стула.

– Не то слово. Словно я не просто по магазинам ходила, а горы сворачивала.

– Знаешь, – Света понизила голос, оглядываясь по сторонам, хотя в кафе никого, кроме нас и сонного бариста, не было, – я заметила, что ты изменилась за эту неделю. Стала... молчаливее, что ли. И смотришь в одну точку.

– Работаю много.

– Врёшь, – мягко сказала она. – Я же вижу. Ты что-то не договариваешь. С того самого дня, когда ты вернулась из кабинета хозяйки и начала кидать вещи в чемодан.

Я молча крутила чашку с кофе. Коричневая жидкость плескалась о стенки, и в этом движении было что-то успокаивающее.

– Свет, – начала я и замолчала.

– Что?

– Я тебе скажу кое-что. Но ты должна поклясться, что это останется между нами. Навсегда.

Она выпрямилась. Её весёлые, озорные глаза вдруг стали серьёзными.

– Клянусь. Могила.

Я выдохнула. Слова не шли. Они застревали в горле, как комок сухой ваты.

– Та ночь... когда я напилась... это была не просто случайность. Я переспала с мужчиной. В баре. Я его не помнила, почти не помнила. А потом... потом он оказался нашим хозяином.

Света не ахнула. Не замерла. Она только медленно опустила вилку с кусочком чизкейка.

– Александр Сергеевич, – сказала она не вопросом, а утверждением.

– Да.

– Боже... – она провела рукой по лицу. – Боже, Лерка...

– Подожди, – я перебила её, потому что это было ещё не всё. – Это не самое страшное.

Я рассказала ей про кабинет. Про то, как Жанна сидела за столом и улыбалась своей холодной, кукольной улыбкой. Про её слова: «Роди нам ребёнка. Естественным путём». Про то, как она говорила о компенсации, о лучшей клинике, о том, что «ты никогда не увидишь этого ребёнка».

Когда я закончила, мои руки дрожали.

Света сидела белая как мел.

– Они... – голос у неё сел, она откашлялась. – Они охренели, Лера. Совсем охренели. Это... это же рабство какое-то! Это средневековье!

– Тише, – я оглянулась на бариста. Тот всё так же дремал за стойкой. – Тише, Света.

– А он? – она подалась вперёд. – Он что?

– Он встал и сказал: «У неё есть право выбирать. Она сказала нет».

Света выдохнула. Долго, шумно.

– Хоть что-то, – сказала она. – Хоть что-то человеческое в этом доме.

Я замолчала. В горле стоял ком.

– Никому, слышишь? – я посмотрела ей в глаза. – Ни слова. Ни бабушке Марфе, ни Надежде Фёдоровне, ни тем более кому-то из хозяев. Если Жанна узнает, что я тебе рассказала...

– Могила, – повторила Света. Она подняла правую руку. – Клянусь. Пусть я провалюсь сквозь землю. Пусть у меня вырастет третья нога. Пусть тапки-единороги превратятся в жаб. Я сохраню твой секрет.

Глава 19

Глава 19

Лера .

Следующие два дня превратились в ад.

Я думала, что после разговора в кабинете хуже уже не будет. Наивная. Жанна Сергеевна словно сорвалась с цепи – и теперь носилась по дому, оставляя за собой выжженную землю и перепуганных сотрудников.

В понедельник утром она вызвала меня к себе в спальню, чтобы «проверить качество уборки». Я перестилала её постель три раза. Три, Карл! Сначала ей показалось, что простыня недостаточно натянута. Потом, что пододеяльник лежит швами не туда. В третий раз она заявила, что от наволочки пахнет порошком.

– Вы же сами просили стирать с кондиционером, – тихо напомнила я, сжимая пальцы в кулаки.

– Я просила, чтобы было идеально. А это, – она брезгливо поморщилась, – отдаёт дешёвой химией.

Я промолчала. Ушла, перестирала всё заново, погладила, вернулась. Она даже не посмотрела в сторону кровати. Сидела у зеркала, красила ресницы и бросила через плечо:

– Оставь. Я больше не хочу этим пользоваться. Завтра купим новый комплект. Шёлк, двести нитей. Эту синтетику выбрось.

Комплект, который я только что перестирала, стоил, наверное, как моя месячная зарплата. Выбрось. Легко сказать.

Я вышла, сжимая в руках идеально чистые простыни, и почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от обиды. От бессилия.

– Держись, – шепнула Света, когда я зашла в кладовую. – Она сегодня всех гоняет. Степану влепила за то, что пальму не туда поставил. Пальму, Лер!

– А я что? Я просто мусор, – буркнула я, сворачивая простыни.

Но самым страшным стал вторник.

В обеденный перерыв я сидела на кухне вместе с Надеждой Фёдоровной и Светой. Бабушка Марфа, как обычно, ворчала в углу над своим штопаньем. Пахло супом – свежим, наваристым, с укропом. Надежда Фёдоровна колдовала над кастрюлей, пробовала, подсаливала, снова пробовала.

– Вроде хорошо, – сказала она, вытирая ложку.

В этот момент в дверях появилась Жанна Сергеевна.

Мы все инстинктивно выпрямились. Даже бабушка Марфа отложила иголку.

– Что у нас на обед? – спросила Жанна тоном, не предполагающим ответа.

– Суп куриный, – ответила Надежда Фёдоровна. – Свежий, только сняла пробу.

– Налейте.

Повариха налила половник в белую фарфоровую тарелку, подала, замерла в ожидании.

Жанна взяла ложку, поднесла ко рту, хлебнула.

И тут же скривилась, будто выпила уксус.

– Это что за помои? – голос её был спокойным. Слишком спокойным. – Соли нет. Совсем. Вы не умеете солить, Надежда Фёдоровна?

– Я солила, Жанна Сергеевна, – повариха побледнела. – Попробуйте ещё, может, показалось…

– Мне не показалось, – Жанна медленно поднялась. Её лицо было белым, как мел, а глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. – Вы что, смеётесь надо мной? Вы считаете, что я не различаю вкусов?

– Да что вы, – начала Надежда Фёдоровна. – Я просто…

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Жанна схватила тарелку и швырнула её об стену.

Грохот был оглушительным. Осколки разлетелись в разные стороны, суп залил кафель. Мы все отшатнулись. Бабушка Марфа охнула. Света прижала руку ко рту.

Но Жанна не остановилась.

Она подошла к плите, где стояла кастрюля с супом, схватила её голыми руками (я видела, как дёрнулись её пальцы от жара, но она даже не поморщилась) и опрокинула прямо на пол.

Горячая жидкость разлилась лужицей по плитке, пар поднялся к потолку.

– Вы не умеете готовить! – закричала она. – Вы все не умеете ничего! Халтура! Безобразие! Я велю вас уволить сегодня же!

Надежда Фёдоровна стояла белая, как та самая посуда, губы её тряслись. Я никогда не видела её такой растерянной. Она работала в этом доме двадцать лет, я слышала. Двадцать лет варила супы, жарила котлеты, пекла пироги. И тут – за недосол – такой ад.

Жанна вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что звякнули стаканы в серванте.

Мы стояли в тишине. Только пар медленно поднимался с пола, да где-то капала вода из крана.

– Мать честная… – выдохнула Света.

Надежда Фёдоровна медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Я подошла, положила руку ей на спину.

– Всё будет хорошо, – сказала я, хотя сама в это не верила.

– Уволят, – глухо сказала она. – Уволят меня, Лерочка. Куда я теперь? Мне шестьдесят пять. Никому не нужна.

– Не уволят, – раздался голос бабушки Марфы. Мы все обернулись. Старушка сидела на своём стуле, сложив руки на коленях, и смотрела на разбитую тарелку. – Не посмеет. Николай Петрович не позволит.

Я тогда не придала этому значения. Думала, бабушка просто успокаивает повариху.

Но вечером по кухне поползли слухи.

Света, которая вечно всё вынюхивала и выведывала, прибежала ко мне в комнату с горящими глазами.

– Лерка! Ты не поверишь! Николай Петрович зашёл к хозяйке после обеда. Я сама видела, как он прошагал в её кабинет. И вышел оттуда красный, как рак!

– И что?

– А то! – Света присела на край моей кровати и зашептала: – Марфа слышала (она в это время мимо проходила, ну, случайно, конечно), как Николай Петрович сказал Жанне Сергеевне: «Если вы тронете Надежду Фёдоровну, я уйду вместе с ней. А без меня ваш дом развалится за неделю».

– Серьёзно? – я округлила глаза.

– Ещё как серьёзно! – Света аж подпрыгнула. – А потом он добавил: «Я всё помню, Жанна Сергеевна. И про ту историю с документами тоже». И она замолчала. Представляешь? У неё челюсть отвисла, и она замолчала!

Я присвистнула.

Николай Петрович, наш каменный, бесстрастный управляющий, вдруг оказался с характером. И с компроматом, кажется. В доме уже шептались, что он знает про хозяев такое, что им самим не поздоровится.

– Значит, Надежду Фёдоровну не уволят? – уточнила я.

– Похоже на то, – Света довольно улыбнулась. – А Жанна теперь бесится, но молчит. Степан видел, как она вечером в саду ходила кругами и рвала листья руками. Прям с ветками.

– Съехала с катушек, – констатировала я.

– Давно.

Мы помолчали. Я думала о том, как же быстро рушится этот красивый, идеальный мир. Хозяева разводятся, жена устраивает истерики, муж исчез в неизвестном направлении, а мы – горничные, поварихи, садовники – сидим и слушаем, как трещат швы на их дорогой, шитой золотом жизни.

Света ушла спать. Я выключила свет, завернулась в одеяло и закрыла глаза.

Засыпала я тяжело, как обычно. Мысли мешались, крутились, не давали покоя. И только когда за окном стало совсем темно, а храп бабушки Марфы достиг привычных децибел, я провалилась в сон.

И тут зазвонил телефон.

Я спросонья не поняла, где я и что происходит. В комнате темно, в руке вибрирует экран – незнакомый номер. Сбросить? Наверняка реклама. Или кто-то ошибся.

Пальцы сами нажали «ответить».

– Алло? – мой голос был хриплым, сонным, еле живым.

Тишина. А потом:

– Не поверишь, но я по тебе соскучился.

Этот голос.

Низкий. Бархатный. С той самой ноткой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я села на кровати, чуть не свалив телефон. Сон сняло рукой. Но голос я постаралась сделать максимально равнодушным.

– Вы ошиблись номером, – сказала я.

– Не ошибся.

Я выскользнула из-под одеяла, на цыпочках прошла к двери, стараясь не разбудить Свету и бабушку Марфу. Босиком по холодному полу, прижалась спиной к стене в коридоре.

– Вы где вообще? – спросила я, хотя какая мне разница?

– Неважно.

– Вот и я так думаю. Неважно.

Он помолчал. А я услышала, как глупо колотится моё сердце. Прямо в уши отдаёт. Хорошо, что он не видит.

– Ты злишься, – сказал он.

– С чего вы взяли? – я скрестила руки на груди, хотя он этого не видел. Просто для убедительности. – Мне абсолютно всё равно, куда вы уехали и зачем.

– Врёшь.

– Не вру, – я повысила голос, потом спохватилась и перешла на шёпот. – Слушайте, Александр Сергеевич, сейчас два часа ночи. У меня завтра унитазы ваши драить с шести утра. Если вам скучно в командировке, найдите себе… ну, не знаю… игру в телефоне.

– А если я хочу слышать твой голос?

Я замерла.

Сердце – предательское, дурацкое, никуда не годное – снова ёкнуло. Я даже приложила ладонь к груди, будто это могло его успокоить.

– Мои услуги не бесплатны, – сказала я ледяным тоном. – Разговор с горничной после полуночи – двойной тариф.

Он тихо засмеялся. И этот смех… чёрт бы его побрал… прокатился по позвоночнику, как горячая волна.

– Я заплачу, – сказал он.

– У меня нет терминала.

– Лера.

– Что?

Он произнёс моё имя так, будто это было не имя, а пароль от сейфа. И я ненавидела себя за то, что мои колени стали ватными.

– Я скоро вернусь, – сказал он.

– Мне-то что?

– Тебе ничего. – Пауза. – А я хочу тебя увидеть.

– Увидите. В коридоре. С тряпкой. Как обычно.

– Ты специально такая равнодушная?

Я прикусила губу. Потому что да, специально. Но признаться в этом – значит, проиграть.

– Нет, – сказала я жёстко. – Я вам кто? Сотрудница. Наёмный персонал. И если вы забыли, то напоминаю: у вас жена, у меня – нет ни малейшего желания влезать в это дерьмо.

– Жены скоро не будет.

Я замерла.

– Что значит «не будет»? Вы её убьёте? – ляпнула я первое, что пришло в голову.

Он снова засмеялся. Дольше. Теплее.

– Нет. Разводимся.

Я сглотнула. В горле пересохло.

– Мне какое дело?

– Никакого, – согласился он. – Я просто делюсь новостями.

(Которые я и без него уже знаю).

– Не надо со мной делиться. Я не подружка, не психолог и не любовница.

– А кто ты?

Вопрос застал врасплох. Я открыла рот, закрыла. Потом нашлась:

– Я человек, который хочет спать. Спокойной ночи.

– Не клади трубку.

– Положите сами.

– Я не могу.

– Это ваши проблемы.

Я нажала «отбой» и прижала телефон к груди.

Стояла в тёмном коридоре, босиком на холодном полу, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Прямо выпрыгивает.

– Дура, – прошептала я себе. – Какая же ты дура, Лера.

Вернулась в комнату, залезла под одеяло. Телефон положила экраном вниз, чтобы не видеть.

Он не перезвонил. Не написал.

Но я всё равно не спала.

Смотрела в потолок и думала: «Какого чёрта у меня подкашиваются колени, когда я слышу его голос? Я же ничего не хочу с ним строить! Ничего!»

А сердце, предательское, глупое, влюбчивое, билось в такт его имени.

«Александр. Александр. Александр».

– Заткнись, – прошептала я сердцу.

Оно не заткнулось.

Глава 20

Глава 20

Лера .

Прошла неделя.

Хозяин так и не приехал.

Я считала дни. Сначала на пальцах, потом в календаре телефона, куда зачем-то поставила напоминание: «Вернётся?» Вопрос с дурацким знаком вопроса, на который никто не знал ответа.

Николай Петрович на утренних планерках бросал одно и то же: «Александр Сергеевич задерживается по личным обстоятельствам». Света шептала мне по вечерам: «Может, он вообще не вернётся? Может, развод и всё – он продаст дом?» Бабушка Марфа ворчала, что «молодёжь понаехала, а хозяева разбежались».

А Жанна…

Жанна злилась. Это чувствовалось в воздухе огромнейшим напряжением. Она ходила по коридорам с каменным лицом, разговаривала сквозь зубы, а когда попадалась мне на глаза – смотрела так, будто я была лично виновата во всех её бедах. Может, так оно и было. С тех пор как я отказалась от её «предложения», она меня будто возненавидела.

Но это было полбеды.

Хуже было другое.

Последние два дня мне стало совсем плохо.

Я думала, что утренняя тошнота – это случайность. Что я просто переутомилась, не выспалась, нервничаю. Но когда меня выворачивало третий день подряд, а запах кофе, который я раньше обожала, начинал душить, то внутри что-то щёлкнуло.

Вчера я не смогла доесть суп. Надежда Фёдоровна обиделась, сказала, что «девушки нынче совсем ничего не едят». Сегодня утром меня вырвало дважды: первый раз – когда чистила зубы, второй – когда Света открыла банку с селёдкой.

– Ты бы к врачу сходила, – сказала она осторожно, но я отмахнулась.

А потом, уже днём, когда мы разбирали постельное бельё, меня словно током ударило.

Календарь в телефоне.

Я открыла его дрожащими пальцами, пролистала назад.

Месячные должны были прийти… пять дней назад.

Я замерла, глядя на экран. Сердце заколотилось где-то в горле, в ушах зашумело. Я перепроверила. Ещё раз. Ещё.

Новый цикл не начался.

– Лерка, ты чего? – Света заглянула через плечо.

Я резко убрала телефон.

– Ничего. Вспомнила, что забыла сделать.

Врала я плохо. Света посмотрела с подозрением, но не стала лезть.

А я ушла в комнату, закрылась в ванной и села на край холодной ванны, пытаясь вспомнить, когда в последний раз покупала тесты. Месяц назад? Два? Кажется в старой сумочке где-то на дне должны быть, я брала их на всякий случай, еще когда встречалась с Максом.

Сумочка валялась на дне чемодана.

Я открыла его, перерыла вещи. Нащупала мягкую кожу, вытащила сумку, расстегнула боковой карман.

Два теста.

Забытые. Старые. Но ещё не просроченные.

– Нет, не сейчас. Не хочу это делать сейчас, – засунула все обратно и забыла еще на пару дней.

* * *

Два дня спустя.

Я уже минут пять сидела на холодном кафельном полу, обхватив унитаз. Встать не получалось, ибо слабость навалилась внезапно и беспощадно, в глазах плыло и темнело.

– Лерка, ты чего? – взвизгнула за спиной Света.

Она, как и я, пришла утром в ванную, чтобы умыться, привести себя в порядок. Только её, в отличие от меня, не мутило от одного лишь запаха зубной пасты.

Новый спазм скрутил живот, и я снова согнулась над унитазом. Света не растерялась: шагнула ближе, придержала мои волосы. Потом осторожно помогла подняться, подвела к раковине. Я плеснула в лицо ледяной воды, кожа занемела, но легче не стало.

– Ты заболела? – спросила она, и в голосе прозвучала тревога.

Вытирая моё лицо полотенцем, Света вдруг замерла. Её взгляд скользнул мимо меня и застыл. На краю раковины, словно приговор, лежал тест на беременность. Две ярко-красные полоски, не оставляющие шансов на сомнение.

Света замолчала, но в тишине было слышно, как медленно, мучительно капает кран. Потом она подняла на меня глаза, и в них смешались понимание и ужас.

Она знала. Знала про то абсурдное, жуткое «предложение» от хозяев дома, сделанное мне несколько недель назад.

«Роди нам ребёнка».

А теперь… теперь ребёнок был. Но не их. Мой.

От него. От Александра. От хозяина, который даже не знал, что вернётся – и вернётся ли вообще.

– Не говори им, – выдохнула я. Голос сорвался, дрогнул, почти распался на рыдание. Я вцепилась в рукав её халата. – Свет, умоляю, никому ни слова. Ты же понимаешь… если она узнает… если они узнают…

Я не договорила. Продолжать было страшнее, чем молчать.

Они заберут. Теперь, когда ребёнок есть, они просто возьмут. У них – деньги, связи, адвокаты.

У меня – только этот липкий страх и две красные полоски.

– Вот чёрт, Лерка… – прошептала Света, побледнев.

Больше она ничего не сказала. И я тоже.

Только тишина, капающий кран и две полоски, которые изменили всё.