Текст книги "Подвиги бригадира Жерара. Приключения бригадира Жерара (сборник)"

Автор книги: Артур Конан Дойл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

7. Как бригадир заслужил медаль

Герцог Тарентемский, или Макдональд {87}87
  …Макдональд…– Жак Этьен Макдональд (1765—1840) – маршал Франции (1809), участник наполеоновских войн, командующий корпусом при Ваграме, в Испании и в войнах 1812—1814 гг.


[Закрыть], как его обычно называли старые товарищи, был в отвратительном настроении. Его угрюмое шотландское лицо напоминало один из тех гротескных дверных молотков, что можно увидеть в предместье Сен-Жермен {88}88
  …в предместье Сен-Жермен.– Сен-Жермен-де-Пре – аббатство в 543—1790 гг. на левом берегу Сены, с XV века – в черте Парижа.


[Закрыть]. Мы услышали однажды, как император в шутку сказал, что послал бы его на юг против Веллингтона, но боится отпустить туда, где играют волынки. Мы с майором Шарпантье сразу увидели, что он кипит от ярости.

– Бригадир Жерар из гусарского полка, – произнес он таким тоном, каким старый капрал разговаривает с новобранцами.

Я отдал честь.

– Майор Шарпантье – конный гренадер.

Мой товарищ тотчас отозвался.

– Император дает вам серьезное задание.

Не сказав более ни слова, он рывком раскрыл дверь и доложил о нашем прибытии.

Я видел Наполеона не более десяти раз верхом на лошади и однажды, когда он стоял спешившись. Думаю, что он поступал весьма разумно, показывая себя войскам в подобной манере: император неплохо выглядел в седле. Сейчас же, стоя напротив, Наполеон казался не более шести футов в высоту. Хотя я сам не очень высокого роста, но смотрел на него сверху вниз. Его туловище выглядело большим по сравнению с ногами. Большая круглая голова, покатые плечи и чисто выбритое лицо придавали ему скорее вид профессора, чем первого полководца Франции. Каждый человек, конечно, отличается своим вкусом, но мне казалось, что пара кавалерийских бакенбард, как у меня, не испортила бы внешность императора. Хотя его губы всегда были плотно сжаты, глаза выглядели удивительно. Однажды император обратил на меня свой гневный взгляд – и я предпочел бы атаковать вражеское каре на загнанной лошади, чем вновь очутиться перед ним. Хотя, как вы знаете, я не тот человек, которого легко запугать.

Император стоял в затемненной части комнаты, подальше от окон, и рассматривал огромную карту, которая висела на стене. Рядом с ним, наморщив лоб, стоял Бертье {89}89
  …Бертье. –Луи Александр Бертье (1753—1815) – маршал (1804), участник наполеоновских войн; в 1799—1807 гг. военный министр, в 1799—1814 гг. начальник штаба Наполеона. После отречения Наполеона (1814) перешел на службу к Бурбонам. Покончил жизнь самоубийством.


[Закрыть]. Как только мы вошли, Наполеон выхватил у него саблю, ткнул ею в карту и заговорил скороговоркой:

– Долина Мез, – а затем два раза произнес: – Берлин.

Когда мы вошли, адъютант направился к нам, но Наполеон остановил его и поманил нас пальцем.

– Вы уже успели получить Крест Почета {90}90
  …Крест Почета…– Точнее, Большой крест (первая степень французского ордена Почетного Легиона); учрежден Наполеоном в 1802 г. для награждения за выдающиеся заслуги на военном либо гражданском поприще.


[Закрыть], бригадир Жерар? – спросил он.

Я сказал, что не получил, и собирался добавить, что заслуг у меня достаточно, но император прервал меня в своей решительной манере.

– А вы, майор?

– Нет, сир.

– Тогда вам предоставляется шанс.

Император подвел нас к карте и кончиком сабли указал на Реймс.

– Буду откровенен с вами, господа, как с боевыми товарищами. Вы оба служите под моим началом со времен Маренго? – император улыбнулся, и его бледное лицо будто осветилось солнцем. – Сейчас в Реймсе, начиная с четырнадцатого марта, расположился наш штаб. Войска Блюхера {91}91
  …войска Блюхера…– Гебхарт Леберехт Блюхер (1742—1819) – прусский военачальник, генерал-фельдмаршал (1813), в 1813—1814 гг. главнокомандующий русско-прусской Силезской армией в войне с Францией, в 1815 – прусской армией, участвовавшей в сражении при Ватерлоо.


[Закрыть]– к северу от города, а Шварценберга {92}92
  …Шварценберга…– Карл Филипп Шварценберг (1771—1820) – австрийский фельдмаршал; командовал войсками союзников в битве при Лейпциге (1813).


[Закрыть]– к югу, – император говорил, водя саблей по карте. – Дело в том, – сказал он, – что чем дальше продвинутся пруссаки, тем сильнее будет наш удар. Они собираются наступать на Париж. Отлично, пусть попытаются. Мой брат, король Испании, находится там со стотысячной армией. Я направляю вас к нему. Вы передадите ему письмо, по копии которого даю в руки каждого из вас. В письме говорится, что я вместе со своей армией приду ему на помощь через сорок восемь часов, которые понадобятся моим людям для отдыха. А затем – на Париж! Все ясно, господа?

Ах, как передать вам то чувство гордости, что охватило меня: великий человек доверил мне столь важное задание! Когда он вручил письмо, я выгнул грудь колесом, зазвенел шпорами и улыбнулся, давая понять, что счастлив выполнить любую задачу. Император тоже улыбнулся и на мгновение задержал руку у меня на плече. Я бы отдал все, что у меня было, лишь бы в тот момент меня могла видеть моя матушка.

– Я покажу вам, как добираться, – сказал император, поворачиваясь к карте. – Вы поскачете вместе до Базоша, затем разделитесь: один отправится в Париж через Ульши и Нейл, а другой – севернее, через Брен, Суассон и Сенли. Вы что-то хотите сказать, бригадир Жерар?

Я солдат до мозга костей, но могу быть красноречив не хуже любого штатского. Я начал было пространную речь о славе и об угрозе, которая нависла над Францией, но император прервал меня.

– А вы, майор Шарпантье?

– Если наш путь окажется опасен, вольны ли мы его изменить? – спросил майор.

– Солдаты не имеют права ничего менять. Их удел – подчиняться приказам. – Император кивком дал понять, что разговор окончен, и снова повернулся к Бертье. Не знаю, что он сказал, но услышал, как оба засмеялись.

Что ж, как понимаете, сборы не заняли у нас слишком много времени. Уже через полчаса мы скакали по главной улице Реймса. Часы на башне кафедрального собора только что пробили двенадцать. Я скакал верхом на низкорослой серой Виолетте, той самой, которую желал купить Себастиани после битвы под Дрезденом. Виолетта была самой резвой лошадью в легкой кавалерии. Ее лишь однажды сумел обогнать английский скакун, принадлежавший герцогу Ровиго. Что касается Шарпантье, то он ехал на лошади той породы, что любят кирасиры или гренадеры: спина у них – словно кровать, а ноги – как столбы. Шарпантье и сам был здоровяком, и они с лошадью представляли собой уникальную пару. В тупом самодовольстве Шарпантье бросал томные взгляды на девушек, которые собрались у окон, чтобы посмотреть на меня, крутил свои уродливые рыжие усы и закатывал глаза, словно женское внимание предназначалось ему.

Из города мы выехали в сторону французского лагеря, затем миновали поле битвы, все еще покрытое телами наших несчастных собратьев и русских. Но и наш лагерь представлял собой еще более грустное зрелище. Армия таяла на глазах. Старая гвардия, как всегда, держалась молодцом, но в новой гвардии было полно новобранцев. Артиллерия и тяжелая кавалерия не внушали опасений, но пехотинцы имели вид школьников. Кроме того, мы остались без резервов. Подумать только: на севере нас подстерегали восемьдесят тысяч пруссаков, а на юге – сто пятьдесят тысяч русских и австрийцев. Такая ситуация могла привести в уныние даже самого отчаянного храбреца.

Признаюсь, что я уронил слезу-другую, но утешился воспоминанием о том, что император, как всегда, с нами, что этим утром он держал свою руку на моем плече, а по возвращении обещал мне награду. Я так взбодрился, что даже запел и пришпоривал Виолетту, пока Шарпантье не стал упрашивать меня не мчаться с такой скоростью. Он не успевал за мной на своем огромном фыркающем, задыхающемся верблюде. Дорога была разбита, тяжелые орудия продавили в покрытии глубокие канавы. Действительно, Шарпантье был прав, сказав, что это не место для галопа.

Я никогда не испытывал приятельских чувств к Шарпантье, и сейчас, проехав двадцать миль, мы не перебросились и словом. Он ехал, нахмурив брови, с опущенной головой. Несколько раз я спросил, о чем он думает, надеясь рассеять его тоскливое настроение. Он отвечал, что думает о задании. Такой ответ удивил меня: я никогда не заблуждался относительно его умственных способностей, но все же не мог поверить, что кто-то столь серьезно задумается по поводу столь простой задачи. В конце концов мы добрались до Базоше, где ему предстояло поехать на юг, а мне – на север. Шарпантье обернулся в седле и как-то необычно посмотрел на меня.

– Что вы думаете об этом, бригадир? – спросил он.

– О чем?

– О нашей миссии.

– Довольно простое задание.

– Вы уверены? Почему тогда император раскрыл нам свои планы?

– Потому что он высокого мнения о наших способностях.

Мой напарник хохотнул в манере, которую я нашел весьма раздражающей.

– Могу я узнать, что вы собираетесь предпринять, когда обнаружите пруссаков на пути? – спросил он меня.

– Я выполню приказ.

– Но вас убьют.

– Вполне возможно.

Он снова засмеялся, да так оскорбительно, что я схватился за рукоять сабли. Но не успел я сказать все, что думаю о его тупости и нахальстве, как он развернул лошадь и что есть сил поскакал по дороге. Когда его высокая меховая шапка скрылась за гребнем холма, я поскакал своей дорогой, размышляя над словами Шарпантье. Порой я просовывал руку под мундир, чтобы услышать шорох бумаги на груди. Ах, эта дорогая бумага вскоре превратится в серебряную медаль, которую я давно надеялся получить! Всю дорогу от Брена до Сермуаза я думал о том, как встретит меня матушка, как увидит медаль.

Я остановился, чтобы дать Виолетте передохнуть и подкрепиться, на холме неподалеку от Суассона. Поляна была окружена старыми дубами. В ветвях гнездилось столько ворон, что их карканье заглушало голоса. От хозяина постоялого двора я узнал, что Мармон {93}93
  …Мармон…– Огюст Виес де Мармон (1774—1852) – маршал Франции (1809), участник наполеоновских войн, командовал артиллерией в Италии и корпусами; в 1814 г. вместе с Э. А. Мортье возглавлял оборону Парижа; после отречения Наполеона служил Бурбонам.


[Закрыть]отступил два дня назад, а пруссаки перешли Эн. Час спустя в тусклом свете я обнаружил их караулы справа на вершине холма. А ночью, когда темнота сгустилась, север горел от бивуачных костров.

Когда я услыхал, что Блюхер находится здесь уже два дня, то был немало удивлен: неужели император не знал о том, что местность, через которую он послал меня, оккупирована врагом. Тем не менее слова, которыми он ответил Шарпантье: «Солдаты не имеют права ничего менять. Их удел – подчиняться приказам», не выходили у меня из головы. Я должен следовать по пути, указанному мне императором, пока Виолетта в состоянии переставлять копыта. Путь от Сермуаза до Суассона лежал по холмам. Дорога шла то вверх, то вниз. По обе стороны стояли сосновые леса. Я не снимал руку с эфеса сабли и держал палец на спусковом крючке. Война в Испании научила меня ехать быстро по открытой местности и замедлять шаг там, где предстояло обогнуть поворот.

Так я добрался до деревенского домика, стоявшего справа от дороги, сразу за деревянным мостиком через Крис. Женщина, работающая в поле, крикнула мне, что в Суассоне находятся пруссаки. Небольшая партия улан была здесь около полудня, появление дивизии ожидалось к полуночи. Я не стал слушать дальше – вонзив шпоры в бока Виолетты, я галопом помчался в город.

Трое улан стояли в начале главной улицы. Лошадей они привязали, а сами болтали и курили трубки, каждая длиной с мою саблю. Я их хорошо рассмотрел, так как их освещал свет из открытой двери. Они, однако, успели заметить серый бок Виолетты, промелькнувший мимо них, и мой черный плащ. Еще через несколько секунд я врезался в толпу людей, сгрудившихся у открытых ворот. Одного из них Виолетта сбила с ног, и он свалился на землю, другого я чуть не зарубил – промахнулся. Раздались выстрелы карабинов, но я успел скрыться за углом, избежав пуль и даже не услышав их свиста. Мы с Виолеттой были достойны друг друга: она неслась со скоростью молнии, искры так и рассыпались во все стороны из-под ее копыт. Я приподнялся на стременах с саблей в руке. Кто-то кинулся мне под ноги, попытавшись остановить лошадь. Я ударил его саблей по руке, он громко вскрикнул. Двое гнались за мной. Одного из всадников я зарубил, а другого обогнал. Буквально через минуту я, уже оставив город позади себя, мчался по широкой, обсаженной с двух сторон осокорями дороге. Поначалу еще слышался стук копыт где-то за моей спиной, но постепенно он затихал и затихал, так что я уже не отличал его от стука своего сердца. Я решил передохнуть, остановился и прислушался, но ничего не услышал. Похоже, погоня прекратилась.

Я спешился и повел лошадь в небольшую рощицу, где шумел ручей. Там я напоил ее, обтер потные бока и угостил парой кусочков сахара, который вымочил в коньяке из фляги. Виолетта устала от тяжелой погони, но удивительно быстро, уже через полчаса, пришла в себя. Когда мы двинулись в путь, по прыжкам и упругому ходу лошади я понял, что обязательно доберусь в Париж, а если этого не случится, не Виолетта будет тому виной.

Должно быть, я находился в самом сердце вражеских порядков. Я слышал, как гортанные немецкие песни разносятся по окрестностям из придорожного дома. Тогда я свернул с дороги в поле, чтобы объехать его. Чуть позже дорогу мне преградили два человека (ночь тогда была безоблачной и лунной) и что-то закричали мне вслед по‑немецки, но я промчался, не обратив на них никакого внимания, а стрелять они не решились, так как мундиры их гусар и наши очень похожи. В таких ситуациях так и надо поступать, может, вас примут за глухого.

Дивная луна сияла в небе, на дороге лежали длинные черные тени деревьев. Было светло и тихо. Пейзаж казался удивительно мирным. Лишь далеко виднелись отблески пожара. Я не забывал, что мне отовсюду угрожает опасность, и, глядя в тишине ночи на отсветы далекого пожара, я испытывал волнение и какой-то мистический ужас. Но меня нелегко сбить с толку, слишком много необычного я повидал. Я тихонько напевал себе под нос песенку и вспоминал о Лизетте, с которой рассчитывал встретиться в Париже. Я так увлекся своими воспоминаниями, что, повернув, налетел на шестерых немецких драгун, рассевшихся у дороги вокруг костра.

Я превосходный солдат. И это не хвастовство, так оно есть на самом деле. Я способен за мгновение взвесить все шансы и выбрать наилучший, будто бы обдумывал решение не один день. Сейчас в моей голове вспышкой промелькнула мысль: меня станут преследовать, а моя лошадь измотана до предела после того, как проделала двенадцать длинных лиг. Но лучше быть преследуемым, чем повернуть назад. Будь подо мной свежая лошадь, я бы все равно отчаянно рисковал, но сейчас предпочел бы оказаться ближе к Сенли, чем к Суассону.

Все эти мысли пронеслись в голове за миг. Я не успел толком рассмотреть бородатые лица под медными шлемами, как шпоры вонзились в бока Виолетты, и она понеслась, словно на скачках. Что за крики, суета и топот раздались позади! Трое улан выстрелили, а трое вскочили в седла. Пуля ударила о седло, будто палка стукнула о дверь. Виолетта бешено прыгнула вперед. Я подумал, что она ранена, но, к счастью, пуля лишь оцарапала ее. Ах, моя милая лошадка, как я обожал ее в ту минуту! Виолетта неслась галопом, а ее копыта стучали по земле, как испанские кастаньеты. Я уже не мог сдерживать себя. Повернувшись в седле, я закричал: «Да здравствует император»! В ответ понеслись злобные проклятия.

Но это был еще не конец. Если б Виолетта была свежа, то за пять миль оставила бы преследователей позади на целую милю. Сейчас же ей никак не удавалось оторваться от погони. Один из пруссаков, молодой офицер, сидел в седле лучше других. С каждым прыжком расстояние между нами сокращалось. Двое других отстали ярдов на двести. Я взглянул назад – они отставали все сильней и сильней. Тех троих, кто стрелял, вообще не было видно.

Прусский офицер сидел верхом на гнедом жеребце, который, конечно, не мог сравниться с Виолеттой, но все же был достаточно резвым. Еще несколько миль он будет скакать довольно бодро. Я дождался, пока парень оторвался от своих товарищей и слегка придержал Виолетту. Я придержал ее чуть-чуть, чтобы он подумал, что действительно нагоняет меня. Когда он оказался на расстоянии пистолетного выстрела, я вытянул пистолет, взвел курок и обернулся вполоборота, посмотреть, что он намеревается предпринять. Молодой пруссак и не собирался стрелять, я сразу понял почему: расположившись у огня на ночь, он вытянул пистолеты из седельной сумки, а сейчас размахивал саблей и сыпал угрозами. Он, кажется, не понимал, что его жизнь находилась в моих руках. Я придержал Виолетту, пока расстояние между серым хвостом и гнедой мордой не сократилось до длины копья.

– Rendez-vous! [4]4
  Свидание ( фр.) Немец путает с «randrez-vous» – «сдавайтесь».


[Закрыть]– завопил он.

– Поздравляю, месье, вы прекрасно говорите по-французски, – сказал я и прижал дуло пистолета к изгибу локтя. Я всегда так делаю, когда приходится стрелять с седла. Прицелившись, я увидел, как побледнело его лицо: он понял, что все кончено. Перед тем как потянуть спусковой крючок, я подумал о его матери и прострелил плечо лошади. Боюсь, что парень сильно ушибся, – с таким грохотом конь упал на землю, однако мне нужно было думать о письме, и я снова пустил Виолетту галопом.

Но от этих мерзавцев было непросто оторваться. Двое солдат позабыли об офицере, словно он был юным рекрутом, который только что закончил школу верховой езды. Они оставили его на попечение других и продолжили гнаться за мной. Я остановился, рассчитывая, что больше не услышу за собой погони, но тут же понял, что зевать нельзя, и снова рванул вперед. Виолетта мотала головой, а я – кивером. Таким образом мы демонстрировали, что думаем о неуклюжих драгунах, которые пытаются догнать гусара. Но именно тогда, когда я насмехался над неприятелем, сердце мое затрепетало. Вдалеке на белом фоне четко темнело пятно ожидающих меня кавалеристов. С первого взгляда они напоминали тени деревьев, но я-то узнал в этих тенях эскадрон гусар. Смерть обступила меня со всех сторон.

Сзади меня скакали драгуны, впереди поджидали гусары. Никогда еще со времен битвы под Москвой {94}94
  …со времен битвы под Москвой…– 7 сентября 1812 г. в 120 км от Москвы у села Бородино состоялось генеральное сражение русских и французских войск, в ходе которого французы потеряли 50—58 тыс., а русская армия 45,6 тыс. человек.


[Закрыть]мне не приходилось попадать в такую переделку. Во имя чести бригады я предпочел бы погибнуть от рук солдата из легкой кавалерии, чем тяжелой. Поэтому я не стал дергать уздечку. Не колеблясь ни секунды, я позволил Виолетте идти, как ей вздумается. Помню, я пытался молиться, но так как у меня небольшой опыт в подобных вещах, то смог вспомнить только молитву, которую мы учили в школе: тогда мы молили Господа о хорошей погоде перед каникулами. Но даже это было лучше, чем ничего. Я продолжал бормотать ее, как вдруг услышал французскую речь. О Господи, радости моей не было предела! Наши, наши – маленькие негодяи из корпуса Мармона. Драгуны, преследовавшие меня, молниеносно развернули коней и помчались прочь, спасая свои шкуры. Лишь луна тускло отсвечивала от их шлемов. Я же подъехал к своим не спеша, с достоинством, показывая, что хотя гусар и может иногда позволить себе спасаться бегством, но уж ни в коем случае не чересчур быстро. Боюсь, что вздымающиеся бока Виолетты и ее взмыленная морда никак не соответствовали той беззаботности, которую я напустил на себя.

Как вы думаете, кто был во главе гусар? Старик Буве, которого я спас под Лейпцигом {95}95
  …под Лейпцигом. –16—19 октября 1813 г. под Лейпцигом произошло решающее сражение между союзными русскими, прусскими, австрийскими и шведскими войсками и армией Наполеона. В сражении участвовало более полумиллиона солдат, оно отличалось крайней ожесточенностью и кровопролитностью и вошло в историю под названием «Битва народов»; окончилось разгромом наполеоновской армии, потерявшей в нем 80 тыс. человек, и привело к освобождению Германии и Голландии от наполеоновского владычества.


[Закрыть]. При виде меня его маленькие красноватые глазки наполнились слезами. Я тоже не смог удержаться, чтобы не всплакнуть от радости. Услышав, что мне приказано пробраться через Сенли, Буве засмеялся.

– Там враги, – сказал он. – Вы не пройдете.

– Предпочитаю отправиться туда, где находится враг, – ответил я.

– Почему вы со своим донесением не отправитесь прямо в Париж? Зачем вы обязательно стремитесь заехать туда, где вас или возьмут в плен, или убьют?

– Солдаты не имеют права ничего менять. Их удел – подчиняться приказам, – процитировал я слова Наполеона.

Буве засмеялся своим обычным, сквозь кашель, смехом, и я демонстративно подкрутил усы и так взглянул на него, словно окатил холодной водой.

– Раз так, – сказал он, – вам следует присоединиться к нам, и мы вместе отправляемся к Сенли. У нас приказ разведать местность. Эскадрон польских улан Понятовского двигается впереди. Если вам удастся проскочить Сенли, мы последуем за вами.

Так мы и поехали, только звон оружия раздавался в ночной тишине. Вскоре мы нагнали поляков – статных, добрых солдат, хотя, возможно, несколько грузноватых для своих лошадей. На них было очень приятно смотреть, даже мои гусары не выглядели лучше. Мы дружно двигались вперед и рано утром приблизились к Сенли. Мы встретили по дороге ехавшего крестьянина, который рассказал, что происходит.

Это были реальные сведения, так как брат этого крестьянина был кучером мэра, а братья виделись накануне. В городе находился единственный эскадрон казаков. Казаки разместились в самом большом доме города на углу рыночной площади – доме мэра. В лесу раскинулась лагерем дивизия прусской пехоты, но в Сенли оказались одни казаки. Нам представился шанс отомстить этим варварам, чья жестокость по отношению к нашим боевым товарищам стала притчей во языцех.

Мы ворвались в город стремительным потоком, снесли часовых, охрану, прорвались к дому мэра, прежде чем они сообразили, что французы у их дверей. В окнах виднелись заросшие лица, овчинные шапки и широко раскрытые рты. «Ура, ура!» – кричали казаки и палили из карабинов, но наши ребята успели ворваться в дом и взять их за горло прежде, чем они успели окончательно проснуться. Жутко было смотреть, как поляки набросились на них, словно голодные волки на стадо сытых быков. Как вы знаете, между поляками и казаками существует давняя кровная вражда. Из верхних комнат, где казаки пытались укрыться, но почти все были перебиты, кровь лилась в прихожую. Опасны поляки в бою, хотя немного тяжеловаты для своих лошадей. Все они молодцы как на подбор, все рослые, как кирасиры Келлермана {96}96
  …Келлермана…– Франсуа Этьен Келлерман (1735—1820) – маршал Франции (1804), участник наполеоновских войн.


[Закрыть], правда, вооружены легче, поскольку не носят кирас, брони и шлемов.

Именно тогда я допустил ошибку, следует признать, непростительную. До сих пор я выполнял порученное мне задание так, что лишь скромность не позволяет назвать свое тогдашнее поведение безукоризненным. Теперь же я сделал то, что государственный служащий осудил бы, а солдат, конечно же, простил бы.

Моя лошадь устала, но все же галопом проскочить через Сенли могла. Тогда никто больше не помешал бы мне попасть вовремя в Париж. Но разве найдется гусар, способный не заметить места схватки и не остановить здесь коня? Вы хотите от него невозможного. К тому же я подумал, что, если Виолетта отдохнет час, я выиграю целых три. А когда в окнах появились бородатые рожи, головы в меховых шапках, я, не раздумывая, привязал уздечку к столбу и бросился в дом вслед за остальными. К сожалению, я ворвался в дом слишком поздно, но, несмотря на это, едва не был ранен: меня чуть не сразил копьем один из умирающих варваров. Жаль упускать даже самую незначительную потасовку, ведь никто не знает, когда судьба предоставит очередную возможность показать себя. Участвуя в стычках, нападениях на передовые посты и в незначительных сабельных потасовках, я видел замечательные подвиги, более яркие, чем в крупных сражениях, руководимых императором.

Когда дом очистили от врагов, я принес ведро воды Виолетте. Крестьянин-проводник показал, где мэр хранит фураж. О Господи, как лошадка обрадовалась возможности напиться и поесть! Затем я вытер тряпкой ее ноги и сам отправился в дом перекусить, чтобы больше не останавливаться на пути до самого Парижа.

А сейчас начинается та часть моей истории, которая, возможно, будет выглядеть невероятной, хотя у меня на памяти не менее десятка подобных удивительных случаев. Как вам, наверное, понятно, с тем, кто проводит большую часть жизни в разведке и дозорах, на израненной многострадальной земле, разделяющей две великие армии, часто происходит нечто удивительное. Послушайте же историю, которая случилась со мной в этот раз.

Старина Буве дождался меня и спросил, не желаю ли я выпить с ним бутылочку вина.

– Черт побери, – сказал он. – Нам нельзя медлить. Десять тысяч пруссаков расположились в лесу за городом.

– Где вино? – спросил я.

– Ах, двое гусар всегда найдут, где спрятано вино! – Буве взял свечу и стал спускаться по вымощенной камнем лестнице на кухню.

На кухне мы обнаружили еще одну дверь. За ней находилась винтовая лестница, которая вела в подвал. Казаки успели побывать здесь до нас: пол был покрыт разбитыми бутылками. Хозяин дома, мэр, был, кажется, настоящим кутилой: о лучших запасах спиртного можно было только мечтать. «Шамбертен» {97}97
  «Шамбертен»…– Одно из самых лучших красных бургундских вин; любимое вино Наполеона. В романе А. Дюма «Три мушкетера» (1844) Атос говорит: чтобы видеть жизнь в розовом цвете, стоит взглянуть на мир сквозь бокал с «Шамбертеном».


[Закрыть], «Граве», «Аликанте» {98}98
  …«Аликанте»…– Сорт вина, произведенного в одноименном испанском городе.


[Закрыть], белое вино и красное, игривое и обычное – пыльные бутылки лежали в высоких штабелях. Старина Буве держал свечу, пожирал глазами это богатство и мурлыкал, словно кот перед блюдечком молока. Наконец он выбрал бутылку бургундского и уже протянул к ней руку, когда снаружи раздался грохот мушкетных выстрелов, топот множества ног и послышались яростные вопли. Нас атаковали пруссаки.

Я всегда говорил, что Буве был настоящим храбрецом. Выхватив саблю, он помчался наверх. Его шпоры зазвенели по каменным ступеням. Я последовал за ним, но не успели мы выскочить из кухни, как услышали невероятные крики. Дом вновь захватили враги!

– Все кончено! – воскликнул я, схватив Буве за рукав.

– Я с ними! – завопил он и, как сумасшедший, бросился наверх.

Будь я на его месте, то также предпочел бы смерть, ведь он допустил непростительную ошибку, не выставив посты, которые предупредили бы его о вражеском наступлении. В первую секунду я намеревался броситься вслед за ним, но тут же одумался. В первую очередь я должен был выполнить задачу, которую поставил передо мной император. Я оставил Буве в одиночестве, а сам снова спустился в подвал и закрыл за собой дверь.

Мои перспективы не были слишком радужными и здесь. Когда прозвучал сигнал тревоги, Буве задул свечу. Я двигался в кромешной тьме на ощупь, наступая на битое стекло. Наконец за бочонком я нашел свечу, но все мои попытки зажечь ее не приносили успеха. Проблема состояла в том, что фитиль намок в винной луже. Мне пришлось срезать кончик свечи саблей. Тогда она загорелась на удивление легко. Но как быть дальше, я никак не мог решить. Наверху невероятно вопили во все горло, похоже, в доме находилось несколько сотен пруссаков. Вот-вот им понадобится промочить глотки. Вот тогда и придет конец лучшему солдату, последует провал задания и – прощай, медаль! Я подумал о матушке и об императоре. Мысль о том, что одна потеряет любимого сына, а другой – лучшего офицера легкой кавалерии со времен Лассаля, заставила меня всплакнуть. Но я быстро взял себя в руки.

– Держись! – воскликнул я, ударяя себя кулаком в грудь. – Держись, мой мальчик! Разве может быть, чтобы солдат, который абсолютно невредимым вернулся из Москвы, нашел смерть во французском винном погребе?

Я вскочил на ноги и прижал ладонью письмо под мундиром. Шелест бумаги придал мне смелости.

Сначала я собрался было поджечь дом, чтобы сбежать, воспользовавшись суматохой. Затем решил спрятаться в пустой винной бочке. Я стал бродить по погребу, рассчитывая найти подходящий бочонок. Неожиданно в углу я обнаружил низкую дверцу, окрашенную той же серой краской, что и стены. Лишь врожденная наблюдательность позволила мне разглядеть ее. Толкнув дверь, сперва я подумал, что она заперта. Но затем дверь немного поддалась. Я подумал, что ее что-то или кто-то удерживает с той стороны. Опершись ногой о стеллаж с вином, я толкнул дверь с такой силой, что она распахнулась настежь, я свалился на землю, свеча погасла и, таким образом, я снова оказался в темноте. Поднявшись на ноги, я осмотрел мрачное помещение.

Тусклый свет проникал внутрь сквозь узкое зарешеченное окошко. Снаружи загорался рассвет. Я видел неясные очертания огромных бочек. Очевидно, хозяин держал здесь вино, чтобы оно дозревало. В любом случае, это место казалось безопаснее для того, чтобы спрятаться, чем первый подвал. Подобрав свечу и закрыв за собой дверь, я увидел нечто такое, что привело меня в изумление и, вынужден признать, даже нагнало страху.

Я уже упоминал, что дальний конец подвала был освещен тусклым светом, который лился из окошка в стене под самым потолком. Вглядевшись, я увидел, как высокий, крепкий человек мелькнул в полоске света и вновь скрылся в темноте. От неожиданности меня забила дрожь. Через мгновенье я увидел казацкую шапку и огромную фигуру – здоровенного детину с саблей у пояса. Даже Этьен Жерар растерялся, оказавшись в темноте наедине с эдаким чудищем.

Но мое замешательство длилось недолго.

– Спокойствие, – приказал я себе. – Разве я не гусар, не бригадир тридцати одного года от роду и разве не мне император доверил столь важное задание?

Да этому типу в подвале следовало больше бояться меня, чем мне его. И я понял: он сам напуган, ужасно напуган. Это было видно по его согнутым плечам, быстрым шагам, по тому, как он забежал за бочки, словно крыса в нору. Кроме того, это ведь он удерживал дверь, а не ящики или бочонок, как я думал вначале. Следовательно, бежал и скрывался он, а я за ним гонюсь. Я весь собрался в мощный монолит, когда последовал за ним в темноту. Этот грабитель с севера поймет, что имеет дело не с беззащитным птенцом. В этот момент я был на высоте!

Поначалу я поостерегся зажигать свечу, не желая делать из себя мишень. Но после того как ударился подбородком о какой-то ящик и зацепился за что-то шпорами, подумал, что чем смелее буду действовать, тем лучше. Я зажег свечу и с обнаженной саблей бросился вперед.

– Выходи, негодяй! – воскликнул я. – Тебя уже ничего не спасет. Наконец ты получишь то, что заслужил.

Я поднял свечу повыше и увидел голову над бочкой. На папахе сверкала золотая кокарда. Выражение его лица говорило о том, что это офицер и представитель высшего общества.

– Месье! – крикнул он на превосходном французском. – Я сдаюсь, если вы дадите слово, что сохраните мне жизнь. Но если вы откажетесь дать подобное обещание, я так просто не сдамся.

– Сир, – сказал я. – Французы знают, как обращаться с пленными. Я даю слово пощадить вас.

После этого он положил саблю на крышку бочонка, а я поклонился, прижав свечу к сердцу.

– Кого я имел честь взять в плен? – задал я вопрос.

– Мое имя – граф Боткин. Я состоял на службе в Его императорского величества Донском казачьем полку, – ответил он. – Мы прибыли в Сенли на разведку. И так как не обнаружили следов вашего присутствия, решили здесь заночевать.

– Будет ли неучтивостью, – спросил я, – если я поинтересуюсь: как вы очутились в этом погребе?

– Это проще простого, – ответил он. – Мы собирались уходить с утра. Озябнув после переодевания, я подумал, что стаканчик-другой вина не навредит, поэтому спустился в подвал. В то время, что я рыскал в темноте, дом был атакован, да так внезапно, что, когда я выбрался на лестницу, все уже закончилось. Мне надо было подумать, как теперь выйти из положения. Вот я и спустился вниз, в дальний подвал, где вы меня и обнаружили.

Я подумал о том, как повел бы себя старина Буве, попав в подобные обстоятельства, и слезы подступили у меня к глазам. Что дальше? Понятно, что русский граф, находясь в дальнем подвале, не мог слышать боя. Он не знал о том, что дом снова перешел в руки наших врагов. Если ему станет это известно, то я стану его пленником, а не он моим. Как же быть? Я растерялся, но вдруг мне пришла в голову неожиданная мысль, так что я даже сам себе удивился.

– Граф Боткин, – обратился я к нему, – мне предстоит непростая задача.

– А именно? – спросил он.

– Ведь я гарантировал вам безопасность.

У него глаза полезли на лоб.

– Но вы же не отказываетесь от данного слова? – воскликнул он.

– Случись самое худшее, я предпочту умереть, защищая вас, – ответил я.

– Что же тогда? – спросил он.

– Давайте начистоту, – сказал я. – Вам следует знать, что наши, особенно поляки, ненавидят казаков. От одного вида вашего мундира они приходят в бешенство. Человека в мундире казака они готовы разорвать на части, не считаясь даже с запретами.