Текст книги "Застава, к бою! (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Значит, вы поможете переправить его в Союз? Можете спасти?

Шарипов, сохранив теплоту своего взгляда, несколько мгновений помолчал, не зная, солгать ей или сказать правду. Когда открыл было рот, услышал:

– Э! Эй!

Они с Аминой почти одновременно обернулись. Обернулся и Фазир, что словно квочка, не отходил от девушки далеко и топал почти за ней по пятам.

Кричал Рюмшин. А все потому, что он увидел, как за ними, вдали следует трактор «Белорус». Синяя коробочка маячила где-то далеко-далеко и казалась с такого расстояния совсем игрушечной.

Рюмшин свистнул. Замахал руками.

– Эй! Э-э-э-э-й!

Потом обернулся к остальным, сказал:

– Он недалеко! Ну ему навстречу! О! Видать, дальше пешими идти не придется!

* * *

К концу пограных суток мы так почти ни разу не присели. Застава мангруппы, что прибыла к нам на подмогу, выставила заслон на участке, где был совершен прорыв, а также нескольких соседних участках.

Часам к десяти утра подошла подмога с соседних застав. Эти ребята и сами были недавно из боя, но без устали бросились исполнять свой долг и на Шамабаде.

Пуганьков вместе с майором Гринем, помогавшим ему организовать работу заставы, выпустили на участки несколько поисковых групп. В одной из них, до самой темноты, находился и я.

Только к семи часам вечера вернулись мы на заставу, не обнаружив признаков нарушителей Границы.

Работа кипела. Из отряда к нам вскоре должны были направить системщиков, чтобы помочь Бричкину наладить работу сигнализации.

В бою враг не только оборвал нити заграждения. Под минометным обстрелом и гранатами, а также гусеницами танков Жукова, пострадали столбы системы. Теперь они требовали замены.

– А ты чего отказался-то в мангруппу идти? – Спросил Алейников, когда мы с ним сидели в окопах и уплетали положенные нам консервы с копченой колбасой. – Должность хорошая. Сержантская. Командир отделения.

– А что? – Я ухмыльнулся и поудобнее устроился на краю окопа, – по-твоему, надо было соглашаться?

У сырых от дождя окопах было людно. Тут и там сидели бойцы. Большинство сейчас отдыхало. На дне опорника до сих пор стояла вода, и погранцы не спешили спускаться в окопы, чтобы не намочить ног. Они ходили вокруг, кто-то сидел на краю, свесив ноги. Кто-то в ДЗОТе или старом ДОТе, где у нас хранился боезапас.

– Ну да, – Алейников отправил в рот полную ложку холодной тушенки, закусил лепешкой, – я думаю, там бы тебе было сподручней, чем тут, на заставе киснуть.

– Киснуть? – Хмыкнул я, – духи нам закиснуть не позволят.

– Это сегодня. А потом снова рутина, все дела. Мне кажется, тебе за речкой интереснее будет.

– Стас, – улыбнулся я беззлобно, – интересно, не интересно… Если дело касается службы, тут такие понятия неприменимы.

– Ну не знаю, – пожал плечами Стасик, – я б, наверное, в стройбате каком-нибудь скис с концами. Хотя и тут вою, время от времени. А в строительных войсках и подавно завыл бы.

– Если уж ты воешь, чего решил на сверхсрочку? – Хитровато зыркнул я не него.

– А вот решил! – Стас даже приосанился, сидя рядом со мной, и вдобавок выпятил грудь, – Но даже так, святого моего права жаловаться на жизнь у меня никто не отымет!

– Дорогие! Чаек! Чаек горячий! – Послышался звонкий голос поварёнка Гии.

Он еще с одним бойцом тащили большую кастрюлю.

– Давай, дорогие! Сейчас чайку вам налью, быстро просохните!

Третий боец шел за ними и нес таз, полный кружек.

– О, горяченькое! – Встал Алейников, – вот это дело!

Я было хотел тоже встать, но Стас меня остановил.

– Ты сиди-сиди. Я тебе тоже принесу! – Сказал Стас.

Быстро, в три ложки, он доел свои консервы, умудрился сунуть в рот оставшийся кусочек колбасы и помчался к Гие, к которому уже принялись стягиваться все бойцы, кто был в опорнике.

Я хмыкнул, провожая Алейникова взглядом. Принялся доедать свой ужин.

Когда боковым зрением увидел, как что-то мелькнуло слева, у старого ДОТа, то сделался чутким, словно сторожевой пес.

Уже давно стемнело, и я заметил, как какая-то странная тень и правда маячила за бетонным сооружением. Маячила она как-то скрытно, словно бы хотела спрятаться. Это меня насторожило.

Я отложил почти пустую банку. Взял свой автомат и медленно, очень тихо направился к ДОТу.

Когда подошел ближе, окончательно убедился в том, что за ним прятался человек. Я пошел обходить ДОТ, стараясь не обнаружить свое присутствие и тщательно выбирая место, куда наступить.

Когда резко заглянул за его стену. Клим Вавилов вздрогнул.

– Ой!

Он схватился за сердце, оперся о наружную стену ДОТа рукой.

– Напугал ты меня, Сашка!

– Чего ты тут прячешься? – Спросил я.

Клим выпрямился отдышавшись. Отступил и глянул куда-то почти себе под ноги. Я быстро понял, что именно он тут проверяет.

– Убежала, – с грустью сказал Клим. – Напугали ее духи. Вот и убежала…

Глава 26

Я глянул на старенькую, но отремонтированную погранцами будку, что приставили к ДОТу с обратной его стороны.

Когда-то будка эта принадлежала заставской собаке по имени Булька. Старики, заставшие последний год жизни Бульки, рассказывали, что бездомную эту собаку подобрал Таран, будучи еще замбоем на Шамабаде.

Измученную, умирающую от голода, он привез ее на заставу с одной из проверок нарядов. А потом стал выхаживать собаку.

Булька окрепла и оказалась ласковой и очень верной. А еще выносливой. Погранцы даже стали брать ее с собой на Границу, где та бегала вокруг наряда, веселила пограничников, не им давала заскучать.

А чуть больше года назад Булька померла от старости. Будка ее так и осталась на Шамабаде. Стояла она у курилки, и никто: ни погранцы, ни офицеры, даже и не думали убирать ее оттуда.

«Ушел из жизни пограничный пес», – считали они. Значит, как и любому другому пограничнику, «оставшемуся» на заставе навсегда, следует и о ней оставить какую-то память.

Кому-то из погибших погранцов это была койка, кому-то памятник. А Бульке вот, будка.

Когда Таран узнал о том, что пограничники подкармливают в лесу лисицу, на удивление, не стал ругаться. Видел он, что службе это никак не мешает. А когда ему рассказали о том, что раненная в прошлом лиса стала совсем ручная, и хотелось бы, чтобы она жила у заставы, Таран дал добро. И сам распорядился отдать под нужды лисицы Булькину будку. Как выяснилось сейчас, это было правильное решение. Курилку разнесло миной. Если бы мы не перетащили будку на новое место, и этот «памятник» собаке Бульке, был бы уничтожен вместе с беседкой.

– Жила в ней Булька когда-то, – сказал Таран тогда, – а теперь пускай живет Муська. Теперешняя наша заставская лиса будет.

Вот и зажила там Муська. Правда, чтобы переманить лисицу на заставу, у погранцов ушло несколько недель.

Рук она не боялась, доверяла своих лисят людям. Но каждый раз, когда ее приносили на новое место, через несколько дней лиса исчезала со всем выводком.

Тога стали подходить к делу хитрее – оставляли в будке чего-нибудь съестного. Ну и лисица, в конце концов, прижилась.

Не раз и не два ходили к ней пограничники, чтобы посмотреть и погладить. Среди суровой пограничной рутины для многих эта лиса стала отдушиной.

А теперь вот лисицы не было.

Небольшая будка, усиленная свежими досками и новым шифером специально для Муськи, на первый взгляд совсем пустовала.

– А ты уверен, что ее там нету? – Спросил я Клима.

– Угу.

Он показал мне большой следовой фонарь, покоящийся в подсумке.

– Я проверял. Пусто там. Нету там лисицы. Убежала, видать. Напугалась близких выстрелов. И убежала.

– Еще вернется. Мы ее прикормили.

Клим вздохнул.

– Надеюсь, живая.

– Живая, – кивнул я.

– Мне бы твою уверенность, Саша, – сказал Клим и замолчал.

– А ты что тут забыл? – Спросил я, погодя, – чего тут прячешься?

– Да… – Клим смутился, – меня Бричник послал на заставу за проводом. Я пришел взять, а мне Гия сунул еще и паек. Ну я подумал, сбегаю сюда быстренько. Проведаю Муську. Подкормлю. А Муськи и нету…

Клим бросил мне какой-то грустный взгляд. Казалось мне, что погранцу хочется что-то сказать. Что кипит у него в душе какая-то мысль, которую нужно ему выплеснуть, а он стесняется начать.

– Чего тебя беспокоит-то? – Спросил я.

– Меня? – Удивился Клим притворно. – Да… ничего…

– Не ври. Я же вижу. Горюешь из-за всего, что с тобой произошло?

Клим очень горько и тяжело вздохнул.

– Отбрехаться у меня, как я вижу, не выйдет, да? – Ухмыльнулся он грустно.

– Не умеешь ты врать. Тебя глаза выдают.

Клим хохотнул, но грустно. Даже еще более грустно, чем ухмыльнулся.

– Да. Думаю, да. Короче… Боюсь я за Амину… А еще…

Он замялся, будто бы не решаясь продолжить.

– А еще?

– А еще, что ко мне парни будто по-другому относиться стали. Ну… после всего того, что со мной было. Меня ж духи хотели под себя прогнуть. Заставить сделать то, что им нужно. И теперь, кажется мне, что на меня все косо смотрят. Что говорят со мной как-то через силу.

– Скажи мне, Клим, – начал я холодноватым тоном, – подумай минутку и скажи. Только честно. Иначе помочь я тебе не смогу. Если б обстоятельства сложились иначе, чем сложились, ты бы пошел на поводу у душманов?

– Нет! конечно, нет, – поторопился ответить Вавилов, – ты чего, Сашка?

– Говори честно, – покачал я головой. – Врать ты не умеешь.

Клим отвел взгляд. Он то ли задумался, то ли просто не решался на меня посмотреть. Потом сказал:

– Не знаю, Саша. Это будто бы для меня слишком тяжело. Слишком трудный выбор передо мной встал. И если бы ты, Таран, другие погранцы не вмешались, я и не знаю, что со мной было бы.

– Ты переживаешь больше об Амине, или о себе?

Клим растерянно и протяжно засопел. Явно тянул время, подбирая слова.

– Странно, но я часто думаю о ней. Да и о том, как ко мне будут относиться остальные. Вечно из головы это не идет. Так не идет, что будто бы тыква скоро лопнет.

– Амина жива, с ней все хорошо.

Вавилов удивленно округлил взгляд.

– Откуда ты знаешь? – Спросил он изумленно.

– Я ее видел. Сегодня ночью. Она у наших.

Клим трижды изменился в лице. Изумление резко сменилось радостным выражением, а потом медленно сползло к грусти.

– Видимо, я ее больше не увижу… – Проговорил Вавилов.

– Я не знаю.

Он поджал губы, покивал.

– Главное, ей ничего больше не угрожает, – сказал я. – Теперь второй вопрос. Таран собирался подать рапорт на твой перевод в другой отряд, где поспокойнее. Так?

– Так, – Клим вздохнул.

На несколько мгновений между нами повисла тишина. Нарушил ее именно я.

– Не каждый может быть пограничником. И это не зазорно. Кому-то Граница определит его жизнь, кому-то нет. Кто-то найдет свое призвание в другом. Возможно, ты именно такой человек.

– Я… Я всегда мечтал работать… Работать в какой-нибудь газете, – смущенно признался Клим, – мечтал быть журналистом…

– Ты родом из города?

– Да. Гатчина. Ленинградская область.

Я молча кивнул. Спустя несколько мгновений начал:

– Не всем место в армии. Но каждый мужчина должен пройти эту школу жизни. Ты пройдешь. Можешь гордиться этим.

– А как же…

– Ты не предал товарищей. Не сделал ничего плохого, – перебил его я, – просто это не твое. И это ничего страшного. И в переводе нет ничего страшного. Никто из нас не вспомнит тебя плохим словом. Дослужишь спокойно и пойдешь дальше.

Вавилов молчал долго. Думал. Потом все же решился поднять на меня взгляд.

– Знаешь, Саша, я единственный ребенок в семье. Семья у меня интеллигентная. Вот и решили они остановиться лишь на одном сыне. И знаешь что? В старшем возрасте я был обижен на отца с матерью. Потому что мечтал о старшем брате. Ведь когда ты один, когда ты везде сам за себя, бывает непросто. Я…

Он осекся, спрятал глаза, но все же продолжил. По тону его голоса я понял, что Клим говорит через силу:

– Я бы был рад, если б у меня был такой брат, как ты. Такой, что может подставить плечо, когда тяжело. Спасибо.

Я не ответил Вавилову. Хотя, кажется, он ожидал от меня каких-то слов.

– Ну… – Клим показал мне смотанный кабель, что держал все это время в руке. – Я пойду. Служба.

– Иди, – проговорил я, – служба и правда не ждет.

– Застава, равняйсь! Смирно! – Скомандовал Таран.

С момента нападения на Шамабад прошло десять дней. Работы по восстановлению заставы шли полным ходом. Но сегодня был особенный день. Особенный и по погоде, и по событию.

Над плацем Московского пограничного отряда светило солнце. Чистое синее небо развернулось над нашими головами и белело, уходя к горизонту.

Пограничники, что служили непосредственно в отряде, выстроились на плацу, ожидая награждения. Награждения особо отличившихся пограничников, что показали себя в прошедшем бою. Нашего награждения.

Сегодня нам предстояло награждение перед строем.

Знаменосная группа уже стояла на своем месте. Флаги СССР, Таджикской ССР и знамя отряда спокойно развивались на мерном полуденном ветру.

Заставу представляли пятнадцать человек. Пятнадцать из тех, кому предстояло сегодня получить особые награды.

Возглавлял нас Таран.

Начальник заставы еще не восстановился до конца, и видно было, как тяжело ему держать офицерскую выправку. Тем не менее, он держал. Держал и стоял у нас во главе.

Я слышал, что Анатолию предлагали отпуск, чтобы поскорее прийти в себя. Начальник настоял на том, чтобы вернуться на заставу как можно скорее. Чтобы снова взять руководство в свои руки и лично участвовать в восстановлении Шамабада.

Были тут многие из нас. Был сверхсрочник Алим Канджиев, проявивший себя мастерским снайпером в прошедшем бою. Был старший сержант Витя Мартынов, лично уничтоживший больше десятка врагов и спасший от гранаты подразделение, когда в последнем наступлении, одна из них все же упала за дувал. Был Малюга, уничтоживший в рукопашной двух противников.

Был тут и я. И еще много кто…

Я знал, что многие пограничники с Шамабада получат награды за тот бой. Но некоторых, кто проявил особенную свою доблесть и отвагу в бою, приказом начотряда было решено наградить перед строем.

Стояли мы на том же самом месте, где совсем недавно я и другие молодые пограничники принимали присягу. Перед нами установили уже знакомую трибуну, с которой оглашал свою поздравительную речь начальник отряда. Под ней покоился стол, с разложенными на нем медалями.

На том же, своем месте стоял и немногочисленный оркестр, который каждый раз, когда называлось имя очередного бойца, и тот строевым шагом отправлялся к Давыдову, чтобы получить свою медаль, начинал играть почетный марш.

– Младший сержант Селихов! – Назвал новое имя из списка начальник отряда.

– Я!

– Выйти из строя! Ко мне!

Я шагнул вперед. Чеканя шаг, направился к Давыдову, который с момента начала награждения спустился к столу, устланному красным пологом. На нем покоились награды и загадочные шкатулки лакированного дерева.

Когда я приблизился и отрапортовал, начальник взял со стола медаль, лежащую на своей книжице. Передал мне.

Это была уже имевшаяся у меня медаль «За отвагу». Впрочем, военнослужащие могли награждаться ей несколько раз. Так, видимо, решили поощрить и меня.

Однако это оказалось не все. Давыдов потянулся за еще одной наградой. А потом передал мне орден «Звезду» третьей степени.

А вот это меня уже несколько удивило. Ведь «Звезда» являлась наградой страны Афганистан.

– Удивлен? – Хмыкнул подполковник Давыдов, – что правительство Демократической Республики Афганистан решило поощрить тебя орденом?

Я промолчал, со значением посмотрев на начотряда.

– За личную храбрость, мужество и бесстрашие в боевой обстановке, – сказал Давыдов. – Так прописано в удостоверении к ордену. Им было решено наградить лишь четверых на Шамабаде. Все же, действия бойцов четырнадцатой привели к исчезновению банды Захид-Хана Юсуфзы. Потому я считаю порыв нашего «младшего брата» в этом случае очень справедливым.

– Спасибо, – улыбнулся я и осмотрел орден.

Он был выполнен в форме пятиконечной звезды с гербом Демократической республики Афганистан в центре. Посеребренный, орден покоился на колодке в цветах госфлага Афганистана.

– Прими еще и это, – сказал Давыдов и протянул мне шкатулку.

Когда я ее открыл, внутри оказались наградные часы «Командирские».

Аккуратно достав их из шкатулки, я рассмотрел часы. Перевернув, заметил на крышке гравировку, гласившую «КСАПО, 117 Московский погранотряд, 1981 год».

– Знаешь, Саша, – улыбнувшись, сказал мне начальник отряда Давыдов, – если ты продолжишь в том же духе, я ожидаю два исхода: или я привыкну к этому, или ты помрешь.

С этими словами он рассмеялся, легонько хлопнул меня по плечу.

– Им так просто меня не взять, – сказал я, криво ухмыльнувшись.

– Знаю, – кивнул начотряда. – Хочу сказать, также, что уже подготовил приказ о присвоении тебе сержантского звания. Я знаю, что без крови на Шамабаде не обошлось…

Начальник отряда на мгновение посмурнел. Видимо, вспомнил погибшего Антона Фрундина. Тем не менее лицо его вновь загорелось доброжелательным выражением.

– Тарану нужны младшие командиры. Он тебе место найдет. Уж я-то знаю.

– Я тоже, товарищ подполковник, – улыбнулся я.

Потом, Давыдов вдруг посерьезнел.

– Когда закончится церемония, я буду ждать тебя в своем кабинете, в штабе. Мне нужно кое-что тебе сказать. Кое-что важное, Саша. Таран знает. Это не займет много времени. Тебя подождут.

Задумавшийся о загадочных словах начотряда, я кивнул. Сделав «Кругом», проговорил строю громко и четко:

– Служу Советскому Союзу!

Глава 27

– Товарищ подполковник, младший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл, – сказал я, когда вошел в кабинет начальника отряда.

– Очень хорошо, – кивнул Давыдов, не отрываясь от каких-то документов.

Потом он все же поднял на меня глаза, сдвинул на кончик носа тоненькие очки для чтения. Проговорил:

– Возьми себе стул и присаживайся. Надолго я тебя не задержу, но все же, чуть-чуть вашего с Тараном времени отнять мне придется. Разговор серьезный.

Ничего не сказав, я прошел вглубь не очень просторного кабинета, где у стены, отделанной декоративными деревянными панелями, стояли несколько стульев. Взяв себе один, я поставил его перед тяжелым столом начальника отряда. Потом сел, снял фуражку и пригладил волосы.

Все это время начальник отряда смотрел в како-то приказ. Смотрел так, будто даже и не замечал меня. Только когда я устроился перед ним, Давыдов снова поднял на меня взгляд.

Я знал, каким суровым мог быть взгляд Давыдова, если было нужно. Значимости ему, этому взгляду, придавали пушистые седоватые брови, нависшие над глубоко посаженными карими глазами начальника отряда. Тем не менее сейчас он смотрел по-другому: с уважением, а еще каким-то интересом. С доверием.

Я понял, что этот человек доверяет мне заочно. Видимо, он хотел от меня чего-то серьезного. Хотел сказать что-то такое, к чему, по его мнению, я не просто должен прислушаться, а последовать его словам.

Признаюсь, мне было интересно, чего от меня хочет целый подполковник. Тем не менее в своей манере я решил не делать поспешных выводов. Просто не мучать себя догадками. Просто послушать.

– Ну что можно сказать, Саша, – вздохнул подполковник и сплел пальцы опущенных на столешницу рук, – сначала хотелось бы тебя поздравить с новыми наградами. А еще выразить свою благодарность и даже удивление всему личному составу Шамабада. Я всегда знал, что ребята, что служат у нас на заставах – крепкие парни. Что свой долг они способны выполнить, чего бы им это ни стоило.

Начальник заставы замолчал, но почти сразу, вздохнув, продолжил:

– Но чтобы застава не просто продержалась, но и отбросила врага, в несколько раз превышающего ее личный состав по численности, это поступок. Нет. Это даже подвиг.

– Все видели, что мы можем победить, товарищ подполковник. Потому и стояли на своем.

– Это точно, – покивал начотряда. Потом поджал губы. – Я разговаривал обо всем этом с Тараном. Он говорил, что во время всего боя ты буквально метался туда-сюда, чтобы помочь своим. Не просто метался, но и воодушевлял бойцов стоять до конца. Лейтенанта Пуганькова ты тоже воодушевил. Мы с Тараном сошлись во мнении, что без тебя он не смог бы организовать оборону Шамабада в решающий момент.

– Наш замполит не был готов к той ответственности, что упала ему на плечи, – пожал плечами я. – По крайней мере, морально. Его можно понять. Нужно было как-то подстегнуть Пуганькову его боевой дух.

Начальник отряда хмыкнул.

– Надо же. И как ты умудрился это сделать? Умудрился же как-то подобрать правильные слова.

– Любил читать Мальчиша-Кибальчиша в детстве, – отшутился я с улыбкой. – Да и кинофильм мне тоже нравится.

Начотрада сдержанно рассмеялся.

– Да. Кинофильм хороший, – сказал он сквозь смех. Отсмеявшись, он продолжил: – политотдел заинтересовался хроникой событий в бою на Шамабаде. Хотят выпустить брошюру о вас. Распространить по заставам, как пример доблести и отваги в бою. О тебе в ней тоже непременно упомянут. Надеюсь, ты не против.

– Не против, – улыбнулся я. – Только давайте без фотографии. А то молодые будут мне потом надоедать с расспросами, если узнают.

– Хорошо, – начотряда показал в улыбке зубы, – будет без фотографии.

– Это все, о чем вы хотели меня спросить, товарищ подполковник?

Давыдов посерьезнел. Даже как-то выпрямился в своем кресле. Совсем по школьному сложив руки, он забарабанил узловатым пальцем по кителю, под самым локтем руки.

Казалось, он временит с ответом, подбирая правильные слова.

– Ты знаком, с капитаном Шариповым? – Спросил он, видимо, решив начать издалека.

– Все знакомы, товарищ подполковник, – пожал я плечами. – Он часто появляется на Шамабаде.

– Я не о том, – Давыдов покачал головой, – я имею в виду, знаком ли ты с ним лично? Общался ли.

– Приходилось, – не стал лукавить я.

Начотряда покивал.

– Не стал отвертываться. Это хорошо. Я знаю, что вам с ним, по долгу службы, приходилось пересекаться несколько раз.

Так как подполковник вел разговор явно в светской, а не служебной манере, я снова позволил себе спросить у него без разрешения:

– Товарищ подполковник, у меня какие-то проблемы с капитаном Шариповым?

Давыдов засопел.

– Не забегай вперед, сынок, – беззлобно сказал он, – давай по порядку. Пойми меня правильно, особый отдел отряда работает хорошо. Я бы сказал, выполняет свою задачу, как следует. Однако я могу назвать офицеров, работающих в нем, скажем так… Излишне амбициозными. Излишне рьяно выполняющими свою работу.

– Вы говорите о «личной инициативе» капитана Сорокина?

Давыдов кивнул.

– Совершенно верно. Последний свой «финт ушами» Сорокин сотворил в обход меня. Ты же участвовал во всей этой афере, не так ли?

– Было дело, – кивнул я.

– Я не говорю, что на тебе тоже лежит вина за поступок Сорокина. Даже напротив ты определенным образом отличился в той, скажем так, операции. Тем не менее как ты понимаешь, мне не очень понравилось, что особый отдел пропустил ее в обход меня. Начальник отряда, на чьем участке проходят подобные операции, обязан о них знать. А меня не поставили в известность. Могу сказать, что в тот раз, у меня с командиром особого отдела нашего отряда случился серьезный и очень неприятный для нас обоих разговор.

– Странно, что вы рассказываете все это мне, товарищ подполковник. Рассказываете это простому младшему сержанту.

– Ты прав, странно, – он кивнул, – но учитывая твои выдающиеся способности, Саша, я был бы глупцом, если б решил обращаться с тобой, как с простым солдатом. Ты много раз рисковал жизнью. Даже большинству офицеров на весь срок своей службы не выпадает такого, что выпало тебе за неполный год. По моему мнению это достойно не просто уважения, но и особого отношения. Пусть и лично моего.

Не ответив на эти слова начальника отряда, я просто кивнул.

– Так вот, – продолжил он, – как я уже сказал, рвение особого отдела, хоть и можно назвать похвальным, но офицеры, служащие в нем, иногда проявляют излишнюю самонадеянность.

– Теперь вы говорите о Шарипове? – Спросил я. – Ведь Сорокина нет. И казалось бы, некому больше «проявлять самодеятельность».

– Совершенно верно. «Казалось бы»… – Начальник отряда задумчиво поправил очки, – Капитан Шарипов – хороший офицер. Он складно выполняет свой долг и всего себя отдает службе. Но…

Давыдов вновь замолчал. Спрятал нижнюю часть лицо в ладони, словно бы почесывая подбородок. Наморщил лоб.

– Но? – Тактично поторопил его я.

– С момента того неприятного случая с Сорокиным, – на выдохе продолжил Давыдов, – я установил более тесные связи с особым отделом. Связи не служебного, а, скажем так, доверительного характера. Извини, но эти подробности тебе знать не обязательно.

– К этому я не стремлюсь, товарищ подполковник, – покачал я головой, – мое дело – служба на заставе.

– Верно, – кивнул начальник, – тем не менее вышло так, что тебя это тоже касается. Короче. Я надеюсь, что с момента установления этих более доверительных отношений, от меня не ускользнут их планы, которые особый отдел хотя и строит во благо Родины, но все же допускает некоторые нарушения субординации. Наша разведка себе такого не позволяет.

– Особый отдел, он на то и особый, – улыбнулся я, – что служат там люди специфического склада.

– Верно. И все же, теперь их планы от меня не ускользают. По крайней мере, пока.

Услышав эти слова, я почему-то почти сразу подумал о капитане Рюмшине – новом офицере особого отдела. Неужели, он попал на свою должность не просто так? Не просто так работает теперь вместе с Шариповым? А что, если по какой-то договоренности, его приставили к Шарипову опасаясь, что и тот, подражая своему горе-коллеге Сорокину, может «прыгнуть через голову», добиваясь своих целей?

В пользу такой моей версии говорит и то, что у Шарипова есть одно дело, что он пытается провернуть «в частном порядке». Речь шла, конечно, именно о той операции, в которой Шарипов ждал нашей с Тараном помощи.

Постепенно в моей голове стали складываться два и два…

– Так вот, о Шарипове, – сказал начальник отряда, ожидавший от меня какой-то реплики, но после моего молчания, просто продолживший развивать свою мысль далее: – есть у меня сведения, что он тоже что-то задумал.

– Вы знаете, что? – Спросил я.

Начальник отряда задумчиво нахмурился. Потом все же ответил:

– Нет. Что именно я не знаю. Шарипов никому не докладывал. Видимо, носит свои замысли пока что при себе.

Давыдов снова замолчал. Несколько мгновений поразмыслил и спросил:

– Ты ведь знаком с девочкой шестнадцати лет, по имени Амина Искандарова?

– Я спас эту девочку из Пянджа, – кивнул я.

– Значит, ты с ней общался.

– Немного.

После моего ответа Давыдов молчал долго. Видимо, думал, стоит ли и дальше рассказывать об Амине. Рассказывать то, о чем я уже знал, но по долгу службы не должен.

– Она говорила тебе что-то о своем отце?

– Немногое, – сказал я.

Вряд ли Давыдов знал о том, что мне известно, кем является ее отец. Более того, я полагал, что мне не положено знать подобных вещей. Тем не менее Давыдов уклончиво продолжил:

– Ее отец – довольно важный человек. В свое время был связан с афганскими социалистами. К тому же – он советский гражданин. И как ты понимаешь, СССР сделает все, чтобы Рустам вернулся на Родину живым. Бандиты Юсуфзы были радикалами. Были ярыми противниками государственности ДРА. Афганские коммунисты – чуть не их главные враги. Потому, несомненно, Рустаму всегда угрожала опасность. Сейчас – особенно.

Я кивнул и на это.

– Еще один забавный факт о нем, – продолжил подполковник. – Рустам Искандаров – близкий друг Булата Шарипова – отца Хакима.

Я не выдал удивления. Лицо мое осталось каменным, а взгляд – внимательным.

– Пусть Шарипов и не был до сего момента замечен в каком-то, скажем так, своеволии, – проговорил Давыдов, – но теперь все может измениться. Скорее всего, это уже изменилось.

– Чего вы хотите от меня, товарищ подполковник? – Холодноватым тоном спросил я.

Давыдов нахмурился. Поджал губы.

– Мы с Хакимом беседовали о тебе, после того как Сорокин выкинул свой финт ушами. Ты на хорошем счету у капитана Шарипова, Селихов. Впрочем, как и старший лейтенант Анатолий Таран. Можно сказать, он, по-своему, вам доверяет.

– Что вы хотите сказать, товарищ подполковник?

Подполковник пристально уставился мне в глаза. Теперь его взгляд стал суровым, именно таким, каким я привык его видеть, когда начальник отряда смотрел на подчиненных.

– Я уже говорил с Тараном на этот счет. Теперь говорю с тобой. Говорю, потому что считаю, что Шарипов решит в своей работе опираться в том числе и на тебя, Саша.

Я не отводил взгляда от лица Давыдова. Он тоже продолжил сверлить меня своим взглядом в ответ. А потом сказал:

– Вот тебе мой приказ, младший сержант Селихов: куда бы ни попытался вовлечь тебя Шарипов, ты должен отказаться от его затеи.

В кабинете воцарилась тишина. Я не произнес ни слова в ответ начальнику московского погранотряда.

– Вопросы есть? – Несколько командным тоном спросил Давыдов.

Что ж. Ситуация была сложная. Сейчас начальник отряда лично требовал от меня не помогать Шарипову – человеку, с которым у нас хоть и были сложные отношения, но все же посодействовавшего тому, что Нарыву за чужой глупый поступок смягчили наказание. Тому, с чьей помощью парни с Шамабада получили новую форму и новое оружие. Тому, с кем мы уже договорились о помощи, если такая может потребоваться.

Шарипов, каким бы скрытным и непредсказуемым человеком он не был, все же выполнил свою часть договора. Теперь же начальник отряда требовал от нас с Тараном того, чтобы мы от своей части отказались.

Но главное – я останусь должен особисту. А я не люблю быть в должниках. Особенно у такого человека, как Шарипов.

– Вопросы есть, товарищ подполковник, – сказал я столь же командным тоном.