Текст книги "Кожевник из Долины Ветров (СИ)"

Автор книги: Артем Град

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Контур мигнул, и я увидел, как льняная нить в моих руках начала напитываться светом. Но этот свет не был лиловым. Он был ярко-синим, резким, почти неоновым. Моя мана была другой – более агрессивной что ли, лишенной природной мягкости отца.

Первый прокол. Игла шла с жутким сопротивлением, кожа буйвола за пятнадцать лет стала твердой, как древесная кора. Обожженная рука дрожала, я прижимал локоть к ребрам, стараясь превратить всё свое тело в единый неподвижный станок.

Прокол – Стежок – Натяжение.

Я чувствовал, как с каждым движением иглы из меня словно вытягивают жизнь. Это было физически ощутимое истощение. Мана уходила не в пустоту, она буквально впаивалась в материал.

Текущий уровень маны: 7%

Предупреждение : критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

Мир вокруг начал терять краски. Звуки мастерской стали глухими, как под водой. Я видел только матовую поверхность кожи и синие искры, которые расцветали в местах моих стежков. Это не было похоже на шитье, это напоминало спичечную архитектуру матрицы изделия. Я видел старые «русла» лиловой маны отца и безжалостно заполнял их своей. Это была борьба двух сигнатур, и моя, подпитываемая моим отчаянием, побеждала. Я стирал последнюю память об отце в его изделии.. но она была прекрасна

– Что ты делаешь?.. – я услышал приглушенный возглас Матиаза. Он подошел ближе, завороженно глядя на то, как под моими пальцами ремень начинает едва заметно вибрировать.

Я не мог ответить. Моя челюсть была сжата так, что зубы готовы были раскрошиться.

Текущий уровень маны: 5%

Предупреждение : критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

Я перешел к самому сложному – восстановлению геометрии гнезд патронташа. Они были растянуты, бесформенны. Остатки маны направлялись прямо в поры кожи возле каждого отверстия, заставляя волокна сжиматься, возвращая им первоначальную упругость. Это была работа на микроуровне, непосильная для обычного человека, но Контур вел мою дрожащую руку с пугающей точностью.

Текущий уровень маны: 3%

Предупреждение : критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

Последний стежок. Совсем немного! Я должен завязать узел, запечатать магический контур.

Пальцы стали ватными, игла весила тонну. Я почувствовал, как тьма начинает застилать края зрения. Это было не просто утомление – это был системный сбой. Тело Теодора больше не могло генерировать энергию.

Текущий уровень маны: 1%

Критическое истощение. Поддержание состояния носителя невозм;%:;?%№»

Я сделал последнее усилие, затягивая нить. В ту же секунду ремень на верстаке испустил короткую синюю вспышку, которая на мгновение осветила всю мастерскую.

И мир погас. Я почувствовал, как соскальзываю с табурета, но не успел испугаться. Сильные, жесткие руки подхватили меня под мышки, не давая рухнуть в лужу пролитой ворвани и сочившейся из бедра крови.

…

– Очнись, парень! Дыши, черт тебя дери! – голос Матиаза доносился как будто с другого берега широкой реки.

Я пришел в себя спустя вечность, хотя прошло не больше получаса. Охотник удерживал меня в кресле, одной рукой придерживая за плечо, а в другой сжимая обновленный ремень. Голова раскалывалась, во рту был отчетливый привкус железа.

– Ты... ты форменный сумасшедший, – Матиаз смотрел на меня с нескрываемым потрясением. – Ты вычерпал себя до самого дна. Я видел такое только у фанатиков в Ривенхолле, которые готовы сдохнуть ради идеи, и многие сдохли, знаешь ли.

Он поднял ремень к свету. В первых лучах восходящего солнца изделие выглядело пугающе совершенным. В нем не осталось былой мягкости работы Александра. Теперь это был агрессивный, хищный предмет. Синие швы пульсировали в такт моему затихающему пульсу. Матиаз вставил патрон в гнездо – и тот вошел с таким плотным, сочным щелчком, будто его заглотила живая плоть. Он перевернул патронташ и со всей силы потряс его над полом – ни один боеприпас даже не шелохнулся.

– Это... хорошо.., – прошептал Матиаз, проводя пальцем по шву. – Холодная. Расчетливая магия

Охотник посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего так жаждал Артур Рейн – признание равного. Он молча положил на верстак тяжелый кожаный кошель, который звякнул так весомо, что у меня перехватило дыхание.

– Здесь сто золотых, Теодор, – отрезал он, когда я попытался что-то возразить про двадцать пять. – Не спорь. Для меня это не плата за ремонт. Это цена моей жизни в следующие лет десять. И теперь ты просто обязан не сдохнуть завтра. Потому что я чувствую... я чувствую, как эта вещь тянет из тебя крохи сил. Если ты умрешь – я останусь голым перед зверьем.

Я попытался кивнуть, но вместо этого почувствовал, как по ноге течет что-то теплое. Рана на бедре, лишенная магической поддержки, которую я невольно оказывал телу раньше, начала кровоточить с новой силой. Штанина стремительно темнела, а обожженые руки горели, словно облитые свежим соусом сальса, смешанным с горстью поваренной соли. Я постанывал непроизвольно, словно в бреду, борясь со слабостью и болью

– Дурак, – беззлобно выругался Матиаз. – Сиди смирно.

Охотник не стал ждать моих просьб. С ловкостью человека, который сотни раз зашивал себя в полевых условиях, он распотрошил свою походную аптечку и нашел чистые холстины. Его пальцы двигались быстро и уверенно.

– Запомни раз и навсегда: когда мана в нуле – твое тело превращается в обычный кусок мяса. Оно не сопротивляется инфекции, оно не держит кровь, оно не гасит боль. Ты сейчас открыт для любой заразы. Никогда не опустошай себя ради работы, если рядом нет того, кто прикроет спину.

Он туго, профессионально перевязал мне ногу, остановив кровотечение.

– Мы заключили новый контракт, мастер Эйр. Пожизненная гарантия. Теперь я – твой заказчик, а ты – мой мастер. Я буду заезжать раз в пару лет, проверять твое здоровье. И не вздумай влезть в очередную пьяную драку в таверне. Если я узнаю, что мой мастер рискует шеей из-за пшеничного эля – я сам тебе её намылю. Но пшеничный эль того стоит! – Усмехнулся он доброй лукавой улыбкой любителя пенного.

Матиаз застегнул ремень на груди, и я физически ощутил, как между нами натянулась незримая струна. Он обернулся уже на пороге, его силуэт четко выделялся на фоне розовеющего горизонта.

– Отдыхай. Скоро здесь будет людно. Весть о том, что Династия Эйров воскресла в новом, более опасном виде, разлетится по Долине быстрее пожара.

Он исчез в тумане, а я остался сидеть на полу в тишине, баюкая раненую ногу и глядя на золото на верстаке. Внутри Артура Рейна рождалось новое, холодное удовлетворение. Первый элитный контракт был подписан. Теперь у меня был не просто клиент – у меня был ценный воин, заинтересованный в моем выживании. Осталось только научиться не убивать себя каждым успешным заказом. Я закрыл глаза..

Текущий уровень маны: 2%

Рекомендация: покой.. – а то я не знал

Глава 8. Эхо разбитого стекла.

Я пришел в себя. Сначала запах – резкий, чистый, с отчетливыми нотками свежевысушенной мяты и чабреца. Затем звук – мерное, почти медитативное шуршание метлы по половицам.

Потолок мастерской, который я привык видеть серым и затянутым паутиной, теперь сверкал чистотой. Даже балки из старой сосны, казалось, посветлели. Сквозь отмытый бычий пузырь в окне лился плотный свет полуденного солнца, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Марта, повернутая ко мне спиной, сделала последний взмах метлой, выметая сор за порог, и только после этого прислонила её к косяку. Тяжело вздохнув, она опустилась на табурет и потянулась к пучкам сухих трав, лежавших на верстаке.

– Очнулся, – она заметила мое движение, не оборачиваясь, словно почувствовала взгляд затылком. Голос прозвучал спокойно, без привычного надрыва. – Ну и горазд же ты спать, Тео. Трое суток как убитый. Стефан заходил вчера, проверял – дышишь ровно, сердце как часы. Сказал не трогать тебя, мол, после такой работы душа должна на место сесть.

Я осторожно сел. Тело отозвалось легким, почти приятным зудом в мышцах. Нога больше не пульсировала болезненными сокращениями, осталась лишь тянущая сухость в районе шва. Похоже, тело Теодора имело поразительную способность к регенерации, если его вовремя подпитывать энергией. Я поднял руки перед лицом и замер: Ожоги от магических нитей брони не превратились в уродливые человеческие рубцы. На их месте, от самых ладоней и почти до локтей, проступили тонкие, идеально ровные черные линии. Они сплетались в причудливый узор, напоминающий не то анатомическую схему сосудов, не то филигранную работу мастера татуировок. Линии не болели, но кожа над ними казалась странно плотной и прохладной на ощупь. Как говорил один персонаж «А я ведь тоже своего рода… Татуировщик»

Текущий уровень маны: 24%.

Статус: Биологическая адаптация завершена. Поддержание заживления не требуется

«Черные швы», – я провел пальцем по одной из линий. – «Моё личное клеймо. Мелочь, а выглядит куда эстетичнее, чем я ожидал».

– Ты только в деревне их не особо выставляй, – Марта наконец повернулась ко мне, сосредоточенно связывая пучок чабреца. В её глазах мелькнула тень суеверного опасения. – Люди болтают разное. Говорят, ты ману Александра из воздуха цедишь. (О_о?) Ешь давай, а то прозрачный совсем стал.

Она кивнула на край верстака, где под льняной салфеткой стояла тарелка с густым рагу и кружка взвара (на самом деле просто компот, но кто я, чтобы сопротивляться?). Я, человек, который в прошлом мире не притрагивался к еде без ресторанной подачи, сейчас ел с жадностью хищника. Мне нужно было топливо. Проект «Теодор Эйр» требовал ресурсов для масштабирования, а мой разум – ясной работы нейронов.

Пока я ел, Марта продолжала возиться с травами, попутно вводя меня в курс дела. Тим и Ларс притихли – слух о том, что Тео «переподписал контракт» с самим Матиазом, облетел Ольховую Падь быстрее, чем утренняя роса успела высохнуть. Охотник был фигурой легендарной, и его признание в этой глуши стоило больше, чем любые грамоты от Лорда.

Закончив с едой, я первым делом проверил верстак. Кошель Охотника лежал на своем месте, прикрытый обрезком замши. Марта прибрала всё вокруг, но к золоту не прикоснулась – здесь это было не просто воровство, а святотатство против Мастера, который «в деле».

Я развязал шнурок. Тяжелые, тускло-желтые диски со звоном посыпались на ладонь. 20 золотых монет наминалом по 5. Вообще-то, непривычно было держать в руках настоящие золотые монеты! Мне хотелось кричать от восторга, словно я нашел клад, не облагающийся налогом.

Внутри Артура Рейна расцвело холодное, уверенное удовлетворение. По моим прикидкам, ориентируясь на те пять монет, что принесла Марта от Стефана, сейчас я держал в руках целое состояние. Это были новые инструменты, это были поставки качественной кожи и, наверное, дом, а может, даже свой SuperJet. Жизнь в этом мире внезапно перестала казаться бесконечным кошмаром в канаве. У неё появился фундамент. Мой личный дизайн-код успеха.

– Налаживается, – прошептал я, и в зеркальной поверхности медного таза увидел свою улыбку. Чужую, жесткую. – Всё только начинается.

Я потратил еще полчаса на то, чтобы привести себя в порядок. Марта принесла чистую рубаху – грубую, пахнущую щелоком, но свежую. Нога ныла, требуя опоры, и я выудил из угла ту самую ясеневую трость, которую приметил еще до своего «затяжного сна», подозреваю, что она принадлежала отцу Тео.

– Пойду, подышу, – бросил я Марте. Она лишь кивнула, но я кожей почувствовал её одобряющий взгляд.

Ольховая Падь встретила меня ярким, почти агрессивным солнцем. После полумрака мастерской мир Долины Ветров казался выкрученным на максимальную контрастность. Я шел медленно, перенося вес на трость. Каждый шаг отдавался тупой болью в бедре, но я игнорировал её с тем же упрямством, с каким Артур когда-то игнорировал усталость во время недель моды. Я чувствовал на себе взгляды. Соседи притормаживали у плетней, опираясь на косы. В их глазах не было былого презрения к «пьянчужке Тео». Скорее – опасливое уважение. Некоторые даже решались поприветствовать меня взмахом руки. Несколько из них вызвали у меня неподдельную улыбку и смех, поскольку сильно походили на старую добрую «зигув

Я дошел до развилки у мельницы, где воздух был напоен ароматом свежего помола. Остановился возле большого дуба, решив дать ноге отдых. Жизнь действительно казалась налаженной. В кармане звенело золото, первый элитный клиент был доволен, а Контур послушно подсвечивал мир мягким янтарным светом, расходуя в среднем 1% маны в час, и тот возвращался ни то, от настроения, ни то от безделья. Я уже представлял, как закажу Стефану новый верстак и как избавлюсь от этого вонючего чана с ворванью.

– Мастер Тео? – раздался мягкий, робкий голос справа. Я обернулся. Это была жена мельника, судя калитке из которой они выходили, и воспоминаниям с площади, где она стояла под руку с невысоким коренастым мужчиной, одетым в белую льняную рубашку, мельницкий колпак и холщовый фартук, то тут то там покрытый островками не отряхнутой муки. Рядом с ней, вцепившись в её юбку, стояла маленькая девочка. Года четыре, не больше. Светлые кудряшки, перепачканный в муке нос и огромные, любопытные глаза.

– Здравствуй, – я склонил голову в вежливом жесте. Было стыдно, что я не знал ее имени.

– Мы вот с Линой шли... услышали, что вы встали на ноги, – она улыбнулась, и в её взгляде не было подвоха. – Вся деревня переживала. Тим с Ларсом – дурачье, не со зла они…(Сомнительно, но окэй..).. Слава богу, что живы остались. Марта говорит, вы заказы снова берете? Может, посмотрите сапожки Лины? Совсем подошва истерлась...

Я на мгновение зачаровался тем, как солнечный свет пробивается сквозь листву дуба, создавая на земле причудливые узоры. Мысли уплыли куда-то в сторону проектирования идеального детского шва – надежного, но мягкого. Я даже не смотрел на них, погрузившись в профессиональную медитацию.

– Конечно, посмотрю, – Приносите завтра в мастерскую, – ответил я, все еще разглядывая игру света на коре дерева.

Девочка, с присущей ей детской рассредоточенностью смотрела по сторонам, её маленькая ручка преданно сжимала край маминой юбки.

– ПАПА! – внезапно закричала она, срываясь с места, увидев за моей спиной, как по пыльной дороге возвращалась группа мужчин с косами на плечах. Голос был звонким, пронзительным, наполненным таким концентрированным, незамутненным счастьем, что воздух вокруг, казалось, зазвенел. – ПАААПААА!

Мир Артура Рейна раскололся мгновенно.

Звук этого крика не просто прошел сквозь уши – он вспорол мне грудную клетку и провернулся там, как зазубренный нож. Реальность Ольховой Пади начала осыпаться серым пеплом.

Папа...

...

Я почувствовал, как мои легкие превратились в куски сухого картона. Я не мог вдохнуть. Кислород просто перестал поступать в кровь. В висках застучали тяжелые молоты, а перед глазами багровым цветом взорвался Контур, выдавая каскад системных ошибок.

Внимание: Оператор – критический выброс адреналина

*:У?:**№%3%;: – диссациативная реак?%?%№Хх…

Я видел, как маленькая Лина виснет на шее у рослого мельника, как тот подбрасывает её в воздух под смех жены. Но я не слышал этого смеха. В моих ушах стоял вакуум, заполнявшийся одним и тем же криком с плавающим частотным фильтром…

– Пааапааа – голос маленькой девочки, как ее там, впрочем, это не уже имело значения, вонзался в меня глубже и глубже, разрезал нервные окончания, рвал нейронные связи, сшивал и тут же рвал снова…Перед глазами вспыхнуло лобовое стекло, покрытое паутиной трещин. Резкий запах дорогого парфюма, смешанный с едким дымом и ароматом горелого пластика. И в этой мертвой, звенящей тишине после удара – тот же самый голос. Только в нем не было радости. В нем был первобытный, захлебывающийся ужас.

«Папа, мне страшно! Папа, где ты?!»

Соня. Её звали Соня…моя София..– голос внутри меня произносил эти воспоминания прерываясь и давя на одной высоте. – Ей было 6, и у неё были такие же светлые кудряшки. И я не смог дотянуться до неё через искореженную стойку машины. Я просто смотрел, как огонь подбирается к заднему сиденью, и мои пальцы, способные на ювелирную точность, были абсолютно бесполезны.

Трость выскользнула из моих пальцев и с сухим стуком упала на камни. Ноги стали ватными. Я привалился спиной к стволу дуба, чувствуя, как шершавая кора обдирает рубаху, и медленно сполз вниз.

По щеке потекло что-то горячее. Я коснулся лица дрожащей рукой – слезы. Крупные, злые, слезы Артура Рейна, которые сейчас казались безумием в этом солнечном мире.

– Тео? Тео, что с вами?! – женщина уже была рядом, её лицо исказилось от испуга. – Гейб, беги сюда! Мастеру худо!

Я видел их как сквозь слой мутного стекла. Мельник Габриэль бежал ко мне, но я видел в нем не спасителя. Я видел в нем того, кому удалось то, что не удалось мне. Он обнимал своего ребенка. А я был трупом, который просто забыл уйти вслед за своей дочерью.

Черные линии на моих руках начали пульсировать тусклым синим светом. Мана, которую я так бережно копил, начала стремительно испаряться, сгорая в огне панической атаки.

– Прочь... – я попытался оттолкнуть руки мельника, но голос превратился в жалкий всхлип. – Не трогайте... меня...

Подоспевшая Марта подхватила меня под мышки.

– Перетрудился... нога подвела... – запричитала она, пытаясь скрыть мой позор от соседей. – Тише, мальчик мой, тише. Сейчас домой пойдем.

Я позволил ей вести себя обратно – в полумрак мастерской, в тюрьму из кожи и маны. Артур Рейн, великий мастер и холодный прагматик, снова умер в этот день. А Теодор Эйр, спотыкающийся и плачущий, вернулся в свою пустую мастерскую под сочувственные вздохи деревни, которая думала, что он просто слишком сильно тоскует по отцу.

–

– Уходи, Марта, – я выдавил это слово через болезненый спазм в горле, не открывая глаз.

– Но Тео, тебе же...

– Пожалуйста.

Я слышал её тяжелый вздох, шарканье подошв по чистому полу. Она не спорила – в моем голосе сейчас было что-то такое, что не позволяло деревенской женщине возражать.

– Принесу отвар из сонных трав и поставлю у порога, – тихо проговорила она и закрыла дверь.

Щелчок засова прозвучал как выстрел. Я остался один в полумраке мастерской.

Мне нужна была работа. Не та, которую заказывал Охотник, не расчеты маны и чертовы крылья пегаса. Мне нужно было занять руки, чтобы они перестали дрожать, и занять мозг, чтобы он перестал транслировать мне горящий остов машины.

Я оглядел верстак. Жалкое зрелище. Инструменты этого мира были созданы для того, чтобы пороть бычью шкуру и сшивать конскую сбрую. Ржавые, грубые шилья, толстые кривые иглы, которыми в моем мире зашивали разве что мешки с картошкой. Эта нищета, эта примитивность быта вдруг показалась мне личным оскорблением. Эта новая реальность полностью сожрала старую, оставив от Артура Рейна только память и эти дурацкие черные линии на предплечьях!

Перерыл корзину с обрезками. Среди обрывков жесткой кожи нашлись несколько лоскутов ткани, видимо, Александр когда-то подшивал ими подкладку дорогих сапог: мелкие выцветшие цветы на ситце, бежевый лен и кусок старой ткани в поблекший горох.

Взял самую тонкую иглу, которую смог найти. Для местных она была изящной, для меня – тупым бревном.

Мыло, ножницы… Сел за стол. Пальцы начали двигаться сами. Это не была мышечная память Тео – тот едва ли умел держать иголку ровнее, чем стакан. Это была память моего сознания. Ювелирная точность элитного закройщика, который когда-то вручную доводил до совершенства платья стоимостью в квартиру. Я шил без Контура, без магии, без подсказок системы. Мне это было не нужно.

Слезы катились сами собой, прочерчивая дорожки по лицу и капая на ткань. Я не всхлипывал, мне даже не было больно в привычном смысле слова. Внутри была только огромная, разъедающая пустота, которую я пытался заштопать этими стежками.

Сначала появилась голова, туго набитая обрезками льна. Затем туловище. С каждым стежком я маниакально проверял точность шва. Со стороны это, должно быть, выглядело жутко: человек со стигматами на руках, с лицом, мокрым от слез, сосредоточенно шьет маленькую куколку среди грубых инструментов кожевенника.

«Что еще я забыл?» – думал я, протыкая иглой ситец в горошек. – «Почему только работа? Почему только авария?»

Я не был врачом, но понимал – мой мозг выстроил какие-то баррикады. В Москве я бы уже лежал в МРТ-капсуле, листая отзывы о лучших нейрохирургах. Здесь же моим единственным справочником были обрывки обывательских знаний о ПТСР и защитных механизмах психики. Моя память превратилась в архив после пожара: уцелели только чертежи и одна-единственная трагедия, и та спровоцирована триггером. Не наткнись я на жену мельника, жил бы в своем розовом мирке с золотыми манами и Пегасами, животное.

.. мысль сделала поворот и зашла на второй круг ..«не наткнись я на жену мель…» – в следующую секунду игла пробила мне подушечку указательного пальца, вызвав реакцию, похожую на удар шокером – «жену???»

– Женат. Должен быть женат. У Сони есть мать. Не бывает иначе. – Мои логические умозаключения были похожи на тренировку шимпанзе с кубиками возле треугольных отверстий.

Я заставлял себя прокручивать аварию еще раз и еще. Удар. Скрежет. Запах бензина. Я видел Софию. Видел её кудряшки, слышал крик... Но когда я пытался повернуть голову влево, на соседнее кресло, в памяти возникало глухое серое пятно. Лицо, стертое ластиком. Имя, которое вертелось на кончике языка, но рассыпалось, как только я пытался его произнести.

Боль стала почти физической, Контур мигнул красным, предупреждая о перегрузке, но я продолжал шить….

Когда куколка была готова – крошечная, нелепая в этом суровом мире, но сшитая с пугающим совершенством – силы окончательно покинули меня. Я не заметил, как голова опустилась на сложенные руки прямо на верстаке. Сон был неглубоким, тревожным. Я слышал, как скрипнула дверь. Слышал мягкие шаги Марты. Она поставила кружку с отваром на край стола, и я почувствовал аромат трав, смешанный с запахом старой шерсти её шали.

– Ох, бедный ты мой... – раздался её тихий, надтреснутый шепот. – Совсем извелся. Три дня в забытьи, а теперь это...

Я почувствовал, как она осторожно коснулась моих волос, по-матерински, как гладят больное животное.

– Бог видит, как ты тоскуешь по отцу, Тео, – вздохнула она. – Александр бы гордился тобой, кабы видел, что ты за ум взялся. Только не сломайся снова, сынок. Только к бутылке не тянись...

Она всхлипнула, прибирая пустые тарелки. Марта видела во мне сына своего старого друга, горюющего по отцу. Эта добрая женщина и представить не могла, что в двух шагах от неё, в теле деревенского парня, заперт человек, который только что заново потерял всю свою жизнь. И что эта маленькая куколка в горошек – всё, что осталось от его империи.

Я так и не открыл глаза. Когда дверь за ней закрылась, я окончательно провалился в тяжелую темноту, сжимая в кулаке мягкую тряпичную фигурку.