Текст книги "Кожевник из Долины Ветров (СИ)"

Автор книги: Артем Град

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

...Проснулся я мгновенно. Словно от удара током. Это было странное чувство, будто кто-то провел ледяным, костлявым пальцем по моему позвоночнику. Я не шевелился, не открывал глаз, оставаясь в глубокой, вязкой тени кресла.

Сначала я услышал скрип. Осторожный, едва различимый звук поднимающейся рамы окна в кухонной пристройке. Потом – мягкий, едва слышный шлепок босых ног о рассохшиеся доски пола. Один. Второй. Третий. Их было двое. Или трое. Я чувствовал их присутствие по тонкому движению воздуха и специфическому запаху. Запах дешевого, вонючего табака, немытых тел и липкого, животного страха.

– Тсс... – раздался едва слышный шепот. – Глянь на стену. Вон она. Синяя штука. Папаша клялся, она целого состояния стоит, если в город свезти. Кожа какого-то зверя древнего.

– А он где? – отозвался второй. Голос его дрожал так сильно, что я отчетливо слышал, как постукивают его зубы.

– Спит в кресле, пьянь, – первый хохотнул совсем тихо, по-крысиному. – В дрова небось, праздновал победу свою. Глянь на него, даже не дышит, мразь. Снимай её со стены аккуратно, главное – не разбудить скотину раньше времени.

Я чувствовал, как они крадутся мимо меня, стараясь не задевать верстак. Тени скользили вдоль обшарпанных стен, направляясь к главной ценности этого дома – Броне Пегаса. Я медленно, дюйм за дюймом, начал сжимать пальцами рукоять сапожного ножа, который предусмотрительно оставил на подлокотнике кресла перед сном. Сталь была холодной, тяжелой и обнадеживающей.

Один из воров остановился прямо передо мной. Он не видел моего лица в густой тени, но замер, прислушиваясь к моему затаенному дыханию. Он стоял так близко, что я видел грязную кайму на его засаленной рубахе и чувствовал его жадное, смрадное дыхание. Его дрожащие пальцы потянулись к стене, почти коснувшись индиговой кожи Пегаса.

И в этот момент я поднялся.

Я возник из тени за его спиной абсолютно бесшумно, как призрак мстительного мастера. И замер только тогда, когда мое лицо оказалось в считанных дюймах от его затылка.

– В моем доме, – прошептал я прямо ему в ухо ледяным, неживым голосом, от которого кровь мгновенно превращается в крошево льда, – гости входят через дверь.

Он вздрогнул всем телом и медленно, со скрипом, начал поворачивать голову. В его глазах, отразивших холодный лунный свет, я увидел чистый, первобытный ужас жертвы, осознавшей, что хищник не спит.

– А те, кто лезет в окна, – я прижал холодное лезвие ножа к его горлу, – обычно уходят по частям.

Глава 6. Хирургическая точность

Тот, кто стоял у меня под ножом, замер, перестав даже дышать. Я чувствовал, как его бьет мелкая, судорожная дрожь – та самая, что охватывает загнанного зверя за мгновение до удара милосердия. Нож в моей руке казался продолжением воли Артура Рейна, но тело Теодора Эйра транслировало в мозг только одно: слабость..и не моя. Пульс колотил в висках, зрение сузилось до крохотного участка кожи на шее грабителя.

– Т-тео? – прохрипел он, боясь шевельнуть челюстью. – Тео, это ж мы... Мы пошутить хотели...

– Плохая шутка, – мой голос был лишен эмоций, сухой и холодный, как сталь в моей руке. – В моем мире за такие шутки вырезают языки и бросают псам.

Я чувствовал, как страх его становится почти осязаемым. Его кадык дернулся под моим лезвием. В этот момент я не был просто мастером, я был угрозой, которую они не могли просчитать. В их представлении Тео был безобидным куском мяса, пропитанным спиртом, а не человеком, способным приставить нож к горлу с такой пугающей уверенностью.

Второй человек, стоявший у сундука с заточенной железкой в руке, наконец обрел дар речи. Его лицо, перекошенное от страха и неожиданности, в лунном свете казалось уродливой маской, слепленной из теней. Жадность в его глазах боролась с инстинктом самосохранения, и, к моему сожалению, жадность перевешивала.

– Слышь, Эйр! Отпусти его! Ты ж в дрова должен быть! – он попытался сделать шаг вперед, выставив перед собой ржавое острие, которое дрожало в его руке. – Мы просто зашли забрать то, что ты всё равно пропьешь к завтрашнему утру! Тебе эта броня ни к чему, ты её даже не видишь сквозь угар!

Я не удостоил его ответом. Мое внимание было сосредоточено на Контуре. В багровом мареве интерфейса фигура нападавшего расслаивалась на элементы. Я видел не человека, а набор уязвимостей, скрепленных дешевой кожей и плохой нитью. Контур не показывал слабости тела, не диагностировал болезни, не учил сражаться. Он был исключительно инструментом мастера кроя. Но не все ли мы носим одежду…? Система работала на пределе возможностей моего истощенного тела, цифры перед глазами двоились, еще и в руки вернулся злосчастный тремор. Как не вовремя! Тем не менее вектор атаки был ясен. Золотые линии контура обвили фигуру «гостя», каждую конечность и деталь одежды, словно добрый еврейский дедушка снимает с вас мерки в элитном ателье:

Объект : Человек №2 [Не идентифицирован]

Состояние: Высокий уровень влажности материала – 57%. – Парень явно боялся и обильно потел!

Повреждения: Правый плечевой узел. Износ нити шва – 89%.

Я должен был действовать быстро. Мое тело – это изношенный механизм, и на затяжной бой у меня не было ни единого шанса. План в моей голове был безупречен в своей простоте: резкий толчок первого грабителя, разворот и точный надрез по шву куртки второго. Куртка распахнется, рукав запутает руку с ножом, и я получу секунду, чтобы вырубить его ударом в челюсть. Но теория Артура Рейна в очередной раз разбилась о реальность тела Теодора Эйра.

Я резко оттолкнул того, кто стоял у меня под ножом, посылая его в сторону верстака. Но когда рванулся ко второму, острая, пронизывающая тысячью игл боль в колене ворвалась в чат. Старая травма или просто общая дистрофия мышц – неважно. Ноги подвели. Сука.. Вместо хирургически точного выпада я совершил тупой, размашистый замах. Мой нож прошел в паре сантиметров от намеченной точки, лишь бесполезно чиркнув по плечу противника. В этот миг я осознал свою беспомощность: мои мышцы были словно из ваты, неспособные реализовать расчет Контура.

Меня качнуло вперед, баланс был потерян, и на мгновение я оказался полностью уязвим. Второй вор, зажмурившись от ужаса, просто ткнул своей метровой заточкой вслепую, защищаясь от того, кого он считал безумцем. Резкая, жгучая боль прошила мою правую ногу чуть выше колена, того, которое минуту назад предательски сдало меня с потрохами.. Я почувствовал, как ржавый железный прут входит в мышцу, разрывая волокна. Мир на мгновение вспыхнул белым, а затем вздрогнул густой серой пеленой. Я вскрикнул, смешав реакцию на боль и на собственную слабость – и повалился на бок. Падая, я зацепил локтем тяжелую глиняную банку с ворванью. Она с глухим грохотом обрушилась на пол, разлетаясь на сотни кусков и заливая доски вонючей, липкой жижей, которая тут же смешалась с моей кровью. Запах дегтя и железа ударил в нос, вызывая рвотный рефлекс.

– Получил, алкаш?! – взвизгнул ранивший меня, пятясь к окну. – Валим отсюда, Тим! Он больной, он нас прирежет!

Я пытался подняться, вцепившись пальцами в скользкий от жира край верстака, но правая нога превратилась в столб из расплавленного свинца. Кровь быстро пропитывала штанину, оставляя на полу темную, быстро расширяющуюся лужу. Первый вор, очухавшись у верстака, уже заносил ногу над подоконником, когда входная дверь мастерской не просто открылась – она буквально взорвалась внутрь.

Тяжелый дубовый засов вылетел вместе с мясом и кусками косяка, обдав комнату древесной пылью. На пороге, залитый серебристым лунным светом, возник Стефан. Он выглядел как оживший кошмар – огромный, с растрепанными волосами, в руках он сжимал свой плотницкий топор, лезвие которого хищно блеснуло во мраке. Его грудь тяжело вздымалась под холщовой рубахой, а от фигуры веяло такой мощью, что даже воздух в комнате, казалось, стал гуще.

– Стоять, гниды! – его бас ударил по ушам, заставляя воров вжаться в пол. – Тим! Ларс! Я вас еще у ворот узнал, сукины дети! Ваши длинные языки подвели вас в трактире! Я видел, как вы крутились возле «Дуба»!

Тот, что ранил меня – Ларс, как назвал его плотник – выронил заточку. Она со звоном ударилась о камни очага, рассыпав сноп искр.

– Дядя Стеф... мы не... мы просто посмотреть зашли, клянусь... Мы думали, Тео плохо, хотели помочь...

– Помочь?! – Стефан шагнул в комнату, и его огромная тень накрыла их обоих, словно саван. – Вы крались по тени, будто крысы! Завтра зайду к вашим отцам и прослежу, чтобы они вам шкуры спустили так, что вы до зимы сидеть не сможете! А сейчас – вон отсюда, пока я не вспомнил, как этим топором деревья в щепу превращают! – На последней фразе он рявкнул так, что мне захотелось бежать следом за парнями!

Те, не дожидаясь второго приглашения, кубарем вылетели через разбитое окно, обдирая кожу о раму и ломая кусты под окном. Топот их бегущих ног еще долго отдавался в тишине улицы, пока не затих где-то у окраины. Стефан тяжело выдохнул, опустил топор и тут же бросился ко мне, отбросив в сторону мешающий табурет.

– Тео... чертов ты дурак, – он бесцеремонно схватил мою ногу, разрывая штанину своими мозолистыми пальцами. – Глубоко засадил, паскудник. Благо, сталь у него была дрянная, ржавая... Но кость, кажется, цела. Терпи, парень, сейчас стянем.

Он достал из-за пазухи кусок чистой холстины и начал туго, до хруста, затягивать узел на моем бедре. Боль была пульсирующей, выжигающей сознание, я чувствовал, как холодный пот застилает глаза, но сжимал зубы, глядя в темные, закопченные балки потолка. В голове билась одна мысль: я проиграл этот бой деревенской шпане. Если бы не Стефан, завтра здесь уже была бы не кровь на полу, а мое бездыханное тело.

На мгновение в глазах появился Контур, я не сразу понял, зачем он, никакой работой я не занимался и на ткани не смотрел:

Объект: Кожный покров [владелец Теодор Эйр]

Состояние : Критическое повреждение волокон – 100% Толщина материала: 2.5 мм. Зернистость: высокая.

Повреждение: Разрыв ткани вне шва.

Рекомендации: Скорняжный шов, шаг 3 мм. Использовать вощеную нить среднего натяжения

Хах, а это интересно… и кто сказал, что мы состоим не из «кожи»?

Из легкого ступора меня вывел бархатный бас Стефана:

– Эти щенки – Тим и Ларс – тебя больше не тронут, – ворчал плотник, заканчивая повязку и вытирая испачканные руки о свои штаны. – У них духу не хватит вернуться. Завтра вся деревня будет знать, что они к Эйрам воровать лазали. Им здесь прохода не дадут, люди у нас воров не жалуют. Но ты, Теодор, слушай меня очень внимательно.

Он поднялся, его голова почти касалась потолка, и посмотрел на Броню Пегаса, которая в неверном свете догорающих в камине углей казалась живой, словно она впитывала темноту.

– Ты сегодня зажег пожар, который не потушить парой сапог. Слава о том, что Династия Эйров вернулась, и у тебя есть секреты, позволяющие делать «синюю кожу», долетит до Ривенхолла быстрее, чем ты успеешь встать на костыли. А там люди не такие, как эти деревенские недоноски. Лорды, гильдейские ищейки, наемники... за такую вещь, как эта броня, они могут и всю Ольховую Падь спалить. Александр знал это. Он потому и не светил ею.

– Ты знаешь о ней? О броне; Откуда? – выдавил я, чувствуя, как мана в теле пытается удерживать тело в сознании, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев, словно по жилам пустили слабый ток.

– Александр рассказывал, но я знаю не много, он не любил об этом говорить, – Стефан нахмурился, его лицо в тени стало суровым и глубоким. – Говорил, что это не просто кожа убитой твари. Это – наследство вашего рода, пропитанное волей предков. И что она – живая в каком-то смысле. Признает только того, кто достоин её касаться, кто понимает её суть. Береги её, Тео. И заклинаю тебя – не выставляй её напоказ больше, чем нужно. Ривенхолл – это город змей, и если они почуют золото в этой дыре, они придут и заберут его вместе с твоей головой. Я не всегда буду рядом, чтобы вышибить дверь.

Когда Стефан наконец ушел, пообещав прислать Марту с отваром трав утром, я остался один в тишине. Мастерская теперь казалась мне чужим, опасным местом, пропахшим кровью, ворванью и страхом. Раненая нога ныла так, что каждый вздох давался с трудом, но внутри кипел профессиональный азарт, смешанный с горечью поражения. На самом деле это был грандиозный адреналиновый блеф! Я не воин, я не из трущоб. Мне никогда не приходилось направлять на человека ни оружие, ни даже ножницы. Само это осознание прокатилось мелкими покалываниями по спине. Я импульсивен, но это была не игра, и это могли быть не соседские хулиганы… Мог ли поранить человека? А убить?

Не дождавшись ответа от себя, я переключился на то, что меня сейчас действительно тревожило, волновало и безмерно увлекало в силу произошедшего – Броня Пегаса! Какая в ней ценность? Почему все так трясутся над ней и предрекают опасности? Особенно раздел про «родовое наследство» звучал, как сказочный бред. Но что не бред в моей ситуации?

Я должен был разобраться. Прямо сейчас, пока я чувствую себя живым, пока меня не попытались проткнуть еще чем-нибудь. Возможно, проще продать эту броню по бросовой и избавить себя и деревню от лишней головной боли.

Опираясь на верстак и превозмогая вспышки боли в ноге, я дохромал до камина. Каждое движение отдавалось в бедре электрическим разрядом. Я снял Броню Пегаса со стены. Она была неожиданно тяжелой, маслянистой на ощупь, словно под слоем вековой пыли всё еще билось сердце магического зверя. Я положил её на верстак, подставив под бледный луч луны, пробивающийся сквозь разбитое окно.

Вблизи она выглядела пугающе. Контур в моем мозгу внезапно сошел с ума. Вместо привычных векторов натяжения и износа, интерфейс заполнился помехами. Багровая сетка пульсировала, не в силах обсчитать структуру материала. Символы накладывались друг на друга, превращаясь в бессмысленный код.

Объект: ??????? [Прир №%» Идентификация невозможна ]

Текущее состояние : Уга(_;()%;(_:_(_%уры !*№(?№;)_Хх).

Критическ*)(Х:_ )*;%№»:№»ХХХ:????: 42 дня

Я завороженно смотрел, как лунно-белые прожилки внутри кожи движутся, словно вены. Это не была просто выделка, это была какая-то застывшая магия. Я взял свой лучший резак (на самом деле свой единственный резак). Его лезвие, заточенное до состояния бритвы, должно было войти в этот материал, как в масло. Желание было простое – попробовать сделать надрез. Один крохотный срез на самом краю, чтобы понять плотность и структуру волокон, чтобы доказать себе, что я Мастер, а не случайный пассажир в этом теле. Я сосредоточился, пытаясь направить крохи доступной маны в кончик ножа, как я делал это вчера с сапогами Марты. Лезвие в руке становилось продолжением моей воли. Но стоило металлу коснуться поверхности, как всё пошло прахом. Броня Пегаса просто не поддалась. Ничего не произошло… Через секунду. Но произошло через две: Из глубины материала в месте попытки надреза вырвались тонкие, жгучие нити огненно золотой энергии – будто хлысты, и наотмашь ударили меня по запястьям, пронзая до самых костей!

– С-сука! – вскрикнул я, отпрянув и едва не лишившись чувств от внезапного шока… Она не приняла мое грубое вмешательство, мою вульгарную попытку подчинить её своей воле без должных знаний. Кожа под лезвием напряглась, становясь тверже алмаза.

Резак со звоном упал на пол, исчезая в тени под столом, а я завалился назад, врезавшись в верстак и хватая ртом холодный воздух. Ощущение было такое, будто мне в вены впрыснули жидкий огонь, наверное, так кусает кобра или Черная вдова. Боль была электрической, она пронзила всё тело до самых пят, заставляя мышцы сокращаться в судороге. Зрение на мгновение погасло. Руки горели… Я поднял их к глазам, когда зрение вернулось, и оцепенел. На ладонях вздувались красные пульсирующие полосы свежих ожогов, которые на глазах превращались в тонкие темные болезненные рубцы. Но не это было самым страшным. Инстинктивно я задрал рукава рубахи выше локтей и похолодел от ужаса. Там, на предплечьях Тео, были точно такие же шрамы. Старые отметины изогнутых линии, опоясывающие руки, словно следы от тончайшей раскаленной цепи. Некоторые были совсем бледными, почти незаметными, другие – более грубыми и глубокими.

Осознание ударило поддых сильнее, чем любая физическая боль. Теодор уже пробовал. Он годами пытался работать с отцовским наследством, пытаясь «вскрыть» его тупым упорством, яростью и отчаянием. Он резал эту кожу снова и снова, получая в ответ лишь удары магических плетей. И Броня раз за разом наказывала его, превращая его тело в карту поражений. Тео не был просто пьяницей – он был сломленным мастером, который не смог подобрать ключ к собственному дому. Каждая рюмка была лишь способом заглушить жжение этих шрамов, напоминавших ему о его одиночестве и бессилии. – Тео, Тео.. мне не знакома твоя боль, дружище, но твое упорство, безумие и отвага вызывают … болезненное сожаление.

Выходит, дело не в силе и не в остроте инструмента. Кожа этого реликтового животного требовала какого-то знания. Того, что было у отца Тео, но не было у его сына.

– Нужен другой подход, – прошептал я, глядя на свои обожженные пальцы, которые едва слушались. – Глупое упорство.

Теперь я знал наверняка: Ольховая Падь дала мне убежище, фундамент, но ответы лежат в Ривенхолле. Там, где ценность этой брони – не деревенская легенда, а политика и власть. Там есть те, кто знает язык этой магии, знает ответы. Но чтобы добраться туда, мне нужно было перестать быть калекой. Мне нужно было научиться пользоваться своим Контуром так, чтобы он не выдавал ошибки при встрече с чем-то сложнее телячьей кожи. Я вернул броню на стену, превозмогая тошноту от боли и слабость в раненой ноге.

Ночь тянулась мучительно долго. Марта, заботливо присланная Стефаном, принесла травы и кувшин молока с чудесным печным хлебом, сдобренным сыром и оливковым маслом, после чего ушла. Плотник передал через жену небольшую сумму денег, сославшись на то, что сапоги превосходили задолжанную мной сумму. Думаю, ему просто стало жалко меня побитого и ограбленного) Впрочем, я был не против.

Я сидел в кресле у камина, баюкая продырявленную ногу и обожженные руки, проваливаясь в липкое полузабытье. Рана на ноге дергалась в такт пульсу, штанина присохла к коже, а отметины на ладонях отзывались жжением каждый раз, когда я пытался сжать кулак. Перед глазами плыли чертежи, схемы раскроя и золотые сетки Контура, которые теперь казались теми узорами, что появляются, когда с силой трешь закрытые от усталости веки..

Едва я заснул под утро, когда в дверь мастерской ударил резкий, властный стук. Он не был похож на робкое царапанье воришек или тяжелую, но дружескую манеру Стефана. Это был сухой, короткий удар кулаком, от которого содрогнулись стены и жалобно звякнули инструменты на полках. Звук был таким уверенным, что я мгновенно пришел в себя. С трудом поднявшись, поковылял к верстаку и прихватил ближайшее шило здоровой рукой. Прихрамывая подошел к двери. За порогом царил густой предрассветный туман, скрывающий очертания домов и делающий мир призрачным.

– Кто там? – крикнул я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, хотя всё тело била мелкая дрожь. Ответа не последовало, но стук повторился – еще требовательнее. Я сжал рукоять шила в левой руке, и отворил тяжелую дверь так, что рука с ним оставалась невидимой за дверным полотном.

На пороге стоял мужчина, чья фигура в тумане казалась высеченной из глыбы базальта. Высокий, пугающе широкоплечий, в плаще из грубого вощеного хлопка с ружьем из великолепной вороненой стали на перевес. От него пахло хвоей, порохом и старой кровью. Охотник. Его лицо было пересечено глубоким шрамом, уходящим под капюшон, а взгляд был тяжелым и пронзительным, как у хищника, вышедшего на след добычи.

– Я ищу Александра Эйра, – Он развернул перед моим лицом кусок велена. На лоскуте отчетливо виднелось тисненое клеймо в виде крыла Пегаса, а рядом – расписка с размашистой подписью моего отца и словами: «Пожизненная гарантия мастерской Эйров».

Глава 7. Пожизненный контракт

Предрассветный туман вползал в открытую дверь мастерской, смешиваясь с запахом дерева вонючей ворвани. Матиаз, чье имя я прочитал в расписке, стоял неподвижно, его фигура неопознанного северного зверя все еще казалась монолитной частью ночных теней. Он не сводил глаз с клейма на куске ткани, символа, который для него был не просто торговым знаком, а синонимом абсолютной надежности в те моменты, когда между жизнью и смертью остается лишь сталь.

– Значит, Александр ушел, – голос Матиаза прозвучал глухо, как скрежет валунов на дне ледника. Он не злился. Он мрачнел, как человек, внезапно узнавший, что последняя точка опоры в этом предательском мире исчезла. – Пять лет... А я всё бродил по северным лесам, чувствовал, что мой патронташ будто... остывает. Думал, показалось, а вон оно вот как.

Он медленно перевел взгляд на разодранный поясной патронташ, выглядывающий из-под плаща. Для Матиаза это не была просто вещь из гардероба. Это был орган его собственного тела, который внезапно начал отказывать.

– А я помню тебя, – Охотник прищурился, вглядываясь в мое лицо сквозь полумрак мастерской. – Ты был совсем юнцом, когда я заезжал сюда в последний раз. Всё крутился под ногами у отца, смотрел в рот каждому встречному бродяге, жадно ловил каждое движение Александра, когда тот вымачивал шкуры. Теодор, верно? Тот самый малый, которому отец прочил великое будущее, а потом только горько вздыхал, глядя на твои успехи в трактирных драках – на лице охотника появилась улыбка, было видно, что он не осуждал юного Тео за буйный нрав.

– Теодор, – коротко подтвердил я, привалившись плечом к косяку, чтобы не рухнуть на глазах у гостя. Правое колено жгло огнем, пульсация в ране становилась невыносимой, а обожженная ладонь горела так, словно я всё еще сжимал раскаленный уголь.

– Отец болел долго. Угасал по капле. Но мастерская всё еще работает, как видишь. Я дал понять гостю, что можно пройти в дом, и потянулся к столу, чтобы отложить шило, предназначенное для самозащиты. Матиаз вошел, хмыкнув, окинул коротким, профессиональным взглядом мой плачевный вид: окровавленная повязка на бедре, грязная, пропотевшая рубаха, и этот предательский тремор в руках, который я не мог скрыть, как ни старался.

– Работает? Выглядишь ты так, парень, будто тебя тащили через скалистый перевал на аркане, а потом забыли пристрелить. Александр никогда не позволял себе такого... непотребства. У него в руках кожа пела, а у тебя они трясутся, как у последнего пропойцы с большой дороги.

Я стиснул зубы до скрипа. Скепсис Охотника задевал профессиональную гордость сильнее, чем любая физическая боль. В моем мире репутация стоила дороже жизни, а здесь она была единственным, что отделяло меня от канавы.

– Порядок в голове важнее порядка на полках, Охотник. Ремень твой пришел в негодность не из-за моей небрежности, а от времени и...– я решил не озвучивать лишний раз вторую причину -. Если пойдешь с таким на серьезное дело – патроны либо вывалятся в густую траву, либо застрянут в гнезде. Я могу его починить. Сделаю всё в лучшем виде, швы будут держать крепче, чем кости.

Матиаз сделал резкий шаг вперед. От него пахнуло горькой хвоей, холодом и въевшейся в поры плаща оружейной смазкой. Он бесцеремонно схватил меня за запястье. Его пальцы были жесткими и шершавыми, как стальные клещи захвата.

– Починить? Ты хоть понимаешь, о чем ты шепчешь своими бледными губами, сынок? – он рывком развернул мою руку ладонью вверх, рассматривая свежие ожоги от брони. – В тебе маны не наберется даже на то, чтобы поддерживать плотность собственных сосудов. Ты бледный, как трехдневный мертвец, и едва держишься за этот верстак, чтобы не опозориться. Как ты собрался браться за «контрактное» изделие, если ты сам пуст, как дырявый бурдюк?

Я замер, оглушенный его словами. Мана, чтобы поддерживать жизнь? Контрактное изделие? Контур в моей голове до этого момента выдавал лишь сухие цифры износа и векторы натяжения. Я воспринимал ману как некий технический ресурс, вспомогательный инструмент для точности, что-то вроде лазерного прицела или стабилизатора для рук хирурга. Но Матиаз говорил о чем-то другом.

– О чем ты? – я попытался высвободить руку, но он держал крепко. – При чем здесь моя жизнь и этот ремень? Это кожа и нити. Да, работа отца была за пределами понимания обычных латочников, но это всё еще ремесло, а не темное колдовство. Матиаз отпустил мою руку и горько, сухо рассмеялся. Этот смех не был издевкой, скорее глубоким сочувствием к моему невежеству, которое он принял за амнезию или глупость.

– Просто кожа? Теодор, ты или забыл, или прослушал, чему он тебя учил. Или он просто не успел рассказать, пока ты выигрывал в таверне очередной поединок? Потомственное ремесло – это не заштопать пару носков. Он плел узы. Изделие и мастер связаны, если мастер захотел эту связь создать. Пока мастер дышит – его мана течет по швам, отдавая изделию постоянную энергию и безупречную стойкость содинений. Оно не рвется под когтями, не гниет в болотах и не подводит в решающий миг, потому что за каждым игольным отверстием стоит воля живого человека. Это и есть пожизненная гарантия – гарантия самой жизни мастера.

Он с силой ткнул пальцем в ремень, и я увидел, как старая кожа под его нажимом жалобно сморщилась.

– Пять лет он держался на инерции, на остатках той силы, что Александр вложил в него перед смертью. Теперь мана ушла окончательно. Мне не нужен «просто ремень» от деревенского сапожника, который развалится через год внезапно где-то в глухой тайге. В тех местах, куда я хожу, второго шанса не дают. Если ты не можешь дать изделию эту прочность, если не можешь связать его с собой – ты ставишь под угрозу и мою жизнь.

В голове Артура Рейна начали со щелчком вставать на места детали гигантского механизма. Вот оно что! Это не просто "качественный товар", это симбиоз. Мастер не просто производит продукт – он становится его вечным «сервером» подкачки энергии. Это объясняло всё: и богатство семьи в прошлом, и то, почему Теодор Эйр медленно сходил с ума от осознания своей никчемности – он чувствовал, как наследство отца буквально рассыпается в пыль, а сам он не способен стать новым источником.

– И как восполнять эти запасы? – спросил я, глядя Охотнику прямо в глаза, пытаясь нащупать границы этого нового знания. – Если я свяжу ремень с собой, я ведь стану слабее? Часть моей энергии будет постоянно уходить на поддержание его прочности? – Матиаз пожал плечами, его взгляд стал отстраненным, словно он прислушивался к шуму леса за порогом.

– Каждый мастер находит свой способ пополнять колодец. Кто-то глушит дорогущие эликсиры из Ривенхолла, но они ядовиты и вместе с пользой наносят вред. Мана восстанавливается после доброго сна, как ты знаешь, но чтобы восполнить ее всю, ты должен спать неделями, а то и месяцами. Я – охотник, мой отец передал мне знания семьи охотников. Но ты... ты сейчас похож на человека, который не знает даже, как открыть заслонку в собственной груди. Найди того, кто знает больше.

Я быстро проанализировал ситуацию. Контакт с таким клиентом, как Матиаз – это билет в будущее. Если я смогу «переподписать» контракты отца, то создам вокруг себя живой щит. Таким людям, как этот Охотник, будет жизненно важно, чтобы я был жив и здоров. Ведь мой труп в канаве будет означать, что их драгоценная броня в ту же секунду превратится в обычную вонючую шкуру. Это была лучшая страховка в этом диком мире.

– Я починю его, – сказал я с той непоколебимой уверенностью, которая когда-то заставляла целые корпорации подписывать невыгодные им контракты с Артуром Рейном. – И я дам тебе ту гарантию, которую давал отец.

Матиаз долго молчал, вглядываясь в меня, словно пытаясь разглядеть под слоем грязи и слабости ту самую искру, которая делала Эйров легендами.

– Хорошо, – наконец произнес он, и я почувствовал, как воздух в комнате стал чуть менее разреженным. – У тебя есть час. Первый луч солнца коснется этого верстака – и я хочу видеть результат. Через час я уйду, если ты не свяжешь себя и изделие, то больше никогда меня не увидишь. А за мной уйдут и все те, кто еще помнит дорогу к этому дому. Покажи мне, что ты действительно его кровь.

– Двадцать пять золотых, – я назвал цифру, которая показалась мне значительной. Мне не было известно, много это или мало, я просто взял число из головы, ориентируясь на интуицию: Марта принесла 5 золотых монет от Стефана, и я просто увеличил эту сумму в пять раз. Хорошая сделка!

Охотник лишь коротко кивнул, даже не торгуясь.

Я тяжело опустился на табурет. Нога пульсировала так, что перед глазами плыли багровые пятна, правая ладонь саднила. Я понимал, что фактически у меня работает только одна рука, а вторая – лишь вспомогательный зажим. Тремор в пальцах был ужасающим, но стоило мне сосредоточиться на объекте, как Контур активировался, отсекая лишние чувства.

Текущий уровень маны: 9%.

Предупреждение : критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

– Плевать на повреждения. Показывай структуру, – приказал я мысленно.

Я подтянул к себе ремень и впервые по-настоящему вгляделся в работу отца через призму своего нового зрения. То, что я увидел, заставило меня затаить дыхание. Обычная на вид вощеная нить, которой был прошит патронташ, на самом деле была сложнейшим композитом. В её волокна были вплетены тончайшие, почти невидимые нити чистой энергии. У них был особый, нежно-лиловый оттенок – цвет спокойной, уверенной силы Александра. Но сейчас эти волокна выглядели как высохшие мумии насекомых: они крошились, истончались и рассыпались в пыль при малейшем натяжении.

Мне нужно было заменить их. Но как пропитать нить маной? У меня не было ни чанов для вымачивания, ни времени.

Я взял иглу и катушку самой прочной льняной нити, что была под рукой. Попробовал просто направить энергию из груди в кончики пальцев. …Тишина. Никакого отклика. Я закрыл глаза, пытаясь представить, как мана течет по моим нервам, как электрический ток по проводам и нащупал этот ручеек – он был тонким и холодным. Я толкнул его к рукам. В ту же секунду обожженную ладонь прошила такая боль, что я едва не закричал, и поток мгновенно оборвался.

– Ты теряешь драгоценные минуты, парень, – донесся из угла бесстрастный голос Матиаза.

Я проигнорировал его, концентрируясь на задаче. Артур не знал слова «невозможно». Если нить – это проводник, мне нужно стать генератором. Обмотав нить вокруг пальцев, буквально втирая её в кожу, я снова попытался вызвал поток маны. На этот раз я не старался его контролировать, а просто позволил ему выплеснуться через боль.