Текст книги "Кожевник из Долины Ветров (СИ)"

Автор книги: Артем Град

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Кожевник из Долины Ветров

Глава 1. Точка отсчета

А вы задумывались, чем пахнет смерть? Смерть, как выяснилось, пахнет не ладаном, и пустотой она тоже не пахнет. Аромат прокисшего перегара, застарелой мочи и дешевой телячьей кожи – вот запах смерти .. смерти модельера

Я открыл глаза и тут же зажмурился. Казалось, мозг пронзила раскаленная спица, вошедшая где-то в районе левого виска и вышедшая через правое ухо. Веки казались сухими и шершавыми, словно их изнутри подбили наждачной бумагой самой крупной фракции.

– Твою мать… – то ли прошептал то ли прохрипел я, а скорее, прохрипел шепотом

Голос был не мой. Слишком низкий, надтреснутый, с каким-то булькающим присвистом в груди. Я заставил себя снова приподнять веки. Потолок. Низкий, затянутый серой паутиной, с темными разводами от протечек. Балки из старой сосны – когда-то добротные, а теперь изъеденные древоточцем.

Где это я? Последнее, что я помнил – это свет фар на встречной полосе и визг тормозов. А потом тишина. Холодная и окончательная.

Попытка сесть едва не закончилась катастрофой. Желудок спазматически сжался, подкатывая к горлу кислую волну. Я перевалился на бок, едва успев свесить голову с края… чего-то жесткого и вонючего, что служило мне кроватью. На пол выплеснулась скудная желчь.

– Прекрасно. Просто великолепно, Артур, – пробормотал я, вытирая рот рукавом.

И тут же замер, уставившись на свою руку.

Это не была рука сорокалетнего Артура Рейна, признанного московского модельера, чьи пальцы были длинными, чуткими и ухоженными, несмотря на специфику работы. Это была лапа. Широкая, с грязными, обломанными ногтями, покрытая въевшейся в поры сажей и какими-то застарелыми шрамами. И она дрожала. Нет, не так. Она ходила ходуном, как лист осины на ветру. Алкогольный тремор. Крупная, ритмичная дрожь, от которой не спрятаться.

Я с трудом сел, опираясь спиной о холодную стену. Комната начала медленно вращаться вокруг меня, постепенно обретая очертания. Это была мастерская. Или то, что от неё осталось. Вдоль стен стояли верстаки – массивные, из тяжелого дуба, но сейчас они были завалены каким-то мусором, обрезками испорченной кожи и пустыми бутылками из мутного зеленого стекла. Пахло сыростью и безнадегой. В углу сиротливо примостился раскройный стол, его поверхность была исцарапана так, будто на ней пытали диких кошек.

Попытался вызвать в памяти хоть что-то. Кто я? Где я?

Ладонь поплыла по теплой измученной древесине столешницы, собирая за собой слой пыли, упрямо заполняющей каждую морщину текстуры. В самом углу, под слоем застывшего воска, виднелись буквы, вырезанные твердой, еще детской рукой. Я провел по ним пальцами.

«Т-е-о».

Дерево под подушечками пальцев ощущалось странно – словно эти выемки были мне знакомы на ощупь уже много лет, хотя я видел их впервые. Это короткое имя отозвалось в голове глухим, неприятным эхом, но не принесло за собой ни фамилии, ни возраста, ни понимания того, как я здесь оказался. Просто знакомый рельеф на старом верстаке, который когда-то принадлежал кому-то другому. Или мне? И чьи это были воспоминания?

– Так, – я глубоко вдохнул, стараясь унять тошноту. – Значит, перенос. Другой мир, другое тело, все дела. И состояние этого тела – критическое.

Я попытался встать. Ноги были ватными, в коленях предательски щелкнуло. Я сделал шаг, едва не запутавшись в собственных обносках. На мне были надеты какие-то серые штаны из грубой холстины, заляпанные всем, чем только можно, и рубаха, которая когда-то была белой, но теперь по цвету напоминала старую половую тряпку.

Дойдя до верстака, я вцепился в его край. Дерево под пальцами было влажным и липким.

«Контур», – пронеслось в голове.

Я не знал, откуда взялось это слово, но как только я о нем подумал, реальность дрогнула. Перед глазами вспыхнула тонкая золотистая сетка. Она была полупрозрачной, едва уловимой, но стоило мне сфокусировать взгляд на верстаке, как мир преобразился. Объекты стали обрастать информационными слоями.

Объект : Верстак кожевника (кустарное производство).

Состояние : Критическое (Износ 84%).

Повреждения: Гниение древесины, грибковое заражение, многочисленные порезы глубиной более 5 мм.

Совет : Требуется глубокая шлифовка и пропитка льняным маслом.

Круто... Я моргнул. Сетка никуда не исчезла. Она подстраивалась под движение моих зрачков.

– Система? – шепнул я. – Или это особенность этого мира?

Я перевел взгляд на свои руки.

Объект : Оператор (Теодор Эйр).

Состояние : Сильная интоксикация (алкоголь, сивушные масла).

Дебаффы : «Алкогольный тремор» (Точность 3%), «Магическое истощение» (Уровень маны: 7%), «Общее истощение».

Статус : Профнепригодность 98% ; выведение оператора из строя 91%

Все таки Тео. Ну Тео, так Тео. – Я криво усмехнулся. Профнепригодность, значит. Старина «Тео» действительно старался поскорее отправиться на тот свет. Видимо, я занял это место как раз в тот момент, когда предыдущий владелец решил окончательно «выйти из чата».

Ну уж нет. Я умирал один раз, и мне не понравилось.

Я начал осматривать помещение более внимательно. Вонь была невыносимой. Нужно было хоть немного проветрить. Я направился к окну, затянутому мутным бычьим пузырем вместо стекла – Господи, и какой же здесь век? – Пузырь пожелтел и местами расслоился, пропуская лишь слабый, болезненный свет хмурого утра.

С трудом отлепив раму, я впустил внутрь струю холодного воздуха. С улицы донеслись звуки деревни: мычание коровы, далекий стук топора, крики чаек – видимо, где-то неподалеку была вода.

Воздух немного привел меня в чувство. Я обернулся и посмотрел на мастерскую взглядом профессионала.

Омерзение. Это было первое и самое сильное чувство.

Для человека, который привык к стерильности своей студии в Москве, где каждый инструмент лежал под определенным углом, а освещение было выверено до люмена, этот сарай казался личным адом. Всюду была пыль, перемешанная со стружкой и какими-то непонятными объедками.

Значит, я теперь кожевник? Не моя прямая специализация, но студенты Saint Martins часто проходят ротацию по разным мастерским. И я выбрал «Leatherwork» – кожевенное дело как дополнительный модуль на втором курсе. От заграничной стажировки надо брать максимум. Но не думал, что пригодится.

Взгляд упал на набор ножей для раскроя, валявшихся в куче мусора. Я подошел и взял один из них. Нож-полумесяц. Классика.

Объект : Шорный Нож кожевника (Сталь среднего качества).

Состояние : Безнадежно (Ржавчина 40%, зазубрины на режущей кромке).

Совет : Заточка невозможна без предварительной очистки и закалки.

Я провел большим пальцем по лезвию. Вернее, попытался провести, но рука дернулась так сильно, что я едва не полоснул себя по ладони.

– Проклятье… – я со злостью бросил нож обратно.

Тремор был моим главным врагом. Без твердой руки кожевник – просто человек, портящий шкуры. А в этом мире интерес у меня исключительно шкурный) И судя по тому, что я видел вокруг, Тео испортил их немало.

В углу, под слоем грязной ветоши, я заметил рулон кожи. С надеждой я откинул тряпку, но «Контур» тут же безжалостно подсветил рулон ярко-красным цветом.

Материал : Кожа теленка (второсортная).

Дефект : Пересушена, сожжена солью при дублении. Структура разрушена.

Пригодность : Только для заплаток.

Я медленно побрел вдоль верстаков, полагаясь на «Контур» в ревизии моей «новой» мастерской. Золотистая сетка послушно поползла по стенам, сканируя каждый угол.

Перед глазами поплыли строки данных.

Рабочая зона : Нарушение режима влажности. Риск деформации заготовок – 92%

Раскройный стол : Загрязнение поверхности (жиры, адгезивы). Риск порчи лицевой стороны кожи. Требуется восстановление покрытия.

Подготовка сырья : Инструментарий (Малое корыто) выведен из строя. Процесс замачивания невозможен.

Вердикт : Производственный цикл не рекомендован до устранения нарушений.

– Да уж..

Я остановился у шкафа с инструментами. Дверца висела на одной петле, обнажая пустые полки. Кажется, этот парень продал всё, что имело хоть какую-то ценность. Исчезли тонкие пробойники из закаленной стали, пропали профессиональные иглы разной кривизны, нет даже элементарных зажимов-пони. Остался только тяжелый молоток с оббитым бойком и пара старых шильев, которые больше напоминали гнутые гвозди.

Я протянул руку к шилу. Это было простейшее движение. Тысячи раз в своей прошлой жизни я брал инструмент, не глядя. Мои руки были моими лучшими друзьями, продолжением моей воли.

Но сейчас…

Как только пальцы приблизились к деревянной рукояти, «Контур» внезапно сменил цвет с золотистого на тревожный пульсирующий пурпур.

Внимание! Прогнозируемая ошибка захвата.

Причина: Нейромышечный спазм (Тремор).

Вероятность промаха : 45%.

Я стиснул зубы. – Посмотрим…

Я попытался схватить шило. Пальцы, покрытые слоем грязи, предательски дернулись в десяти сантиметрах от цели. Рука жила своей жизнью, выписывая в воздухе безумные зигзаги. Я попытался сосредоточиться, напряг предплечье, но это только усилило дрожь. Рука заколотилась о верстак, выбивая дробь.

– Тварь! – выдохнул я через силу и в отчаянии швырнул раздражающую кисть руки на столешницу. – ААА! – После шлепка, смешанного с хрустом, острая боль пронзила руку до самого локтя. Неприятно. Пора принять, что эта рука теперь моя..

Я накрыл правую руку левой, пытаясь силой прижать её к дереву. Это было унизительно. Я – человек, который мог прошить шов в пять стежков на миллиметр, теперь не мог просто взять шило со стола.

В груди поднялась волна холодной, расчетливой ярости. Я привык подчинять себе самый капризный материал: крокодиловую кожу, жесткий чепрак, капризный шелк. И это тело было просто еще одним материалом. Некачественным, гнилым, испорченным – но материалом.

Закрыл глаза и начал глубоко дышать, способ подсмотрел где-то на Ютубе: Раз. Два. Три. «Контур» начал успокаиваться, пурпурное сияние сменилось ровным янтарным светом.

Рекомендация : Используйте опору для локтя. Снижение динамической нагрузки уменьшит амплитуду дрожи на 15%.

Последовал совету. Положил локоть на верстак, прижав плечо к телу и медленно, очень медленно придвинул кисть к инструменту. На этот раз пальцы слушались лучше. Я обхватил рукоять шила. Холодное дерево, пропитанное потом и жиром многих поколений владельцев, коснулось моей ладони.

В этот момент в голове вспыхнуло нечто вроде воспоминания:

Маленький пацан сидит на этом самом табурете. Он едва достает подбородком до края верстака. Над ним стоит отец – высокий, широкоплечий мужчина с добрыми глазами и запахом дегтя от рук. – Смотри, сын, – говорит он гулким басом. – Кожа – это не просто шкура мертвого зверя. Это память. И если ты будешь честен с ней, она отдаст тебе свою силу. Нож должен петь, а не плакать. Помни об этом.

Я открыл глаза. Образ отца был настолько живым, что я на мгновение почувствовал запах дегтя.

– Нож должен петь, – повторил я хриплым голосом. – Твой нож сейчас не просто плачет, старик. Он воет от боли.

Я посмотрел на шило в своей руке. Оно было тупым, кончик загнут. Это был не инструмент, а издевательство. Но это было моё издевательство.

Табурет жалобно скрипнул под моим весом при попытке его оседлать. Ситуация была паршивой. У меня не было ни здоровья, ни инструментов, ни материала. А судя по обрывкам памяти, у меня еще и не было денег. Последние медные монеты были оставлены вчера в трактире «Кривой клык», и это сообщила мне уже не память, а долговая расписка на мятом куске бумаги возле ножки стола.

Мой взгляд блуждал по стенам, пока не зацепился за камин. Он был холодным, заваленным золой. А над ним, на двух кованых крюках, висело это.

Большой кусок серой, морщинистой шкуры. Она висела неровно, края были косо обрезаны, местами виднелись грубые, неумелые швы, наложенные поверх чего-то более древнего. Она была покрыта таким слоем пыли, что казалась частью стены.

– Это еще что за уродство? – прохрипел я.

Пришлось подойти, чтобы рассмотреть это непонятно нечто. Я провел пальцем по грубому рубцу на коже. Мои глаза видели не просто грязь, а преступление против ремесла. – Почему ты это сделал, приятель? дрожащий рез, сорванное клеймо, нарушенную логику плетения. – За что так изуродовал основу? – холодно спросил я прежнего владельца тела – Это была тончайшая работа, а теперь... – я поморщился. Всё походило на то, что он пытался ее починить или доделать. Ибо треть этой вещи, которая напоминала нагрудную броню, была исполнена филигранно. И Мастер, ее исполнивший, определенно обладал высоким уровнем. И что-то подсказывает, что это был отец того самого парня, чье тело досталось мне. Что до него, то он использовал обычную сапожную дратву – грубую, вощеную нить, которая совершенно не подходила для тончайшей структуры этой кожи и…

Мир на мгновение погас, а затем взорвался цветом.

Мои глаза расширились. Сквозь пыль, сквозь наслоения грязи и убогие стежки Тео, я увидел структуру. Это была не просто кожа. Это была сложнейшая сеть энергетических каналов, напоминающая кровеносную систему или микросхему. Золотистые нити пульсировали, хотя их свет был едва виден из-за черных пятен «некроза» материала.

Объект : ??? (Идентификация невозможна из-за повреждений).

Тип : Живая броня (класс: Легендарный/Поврежденный).

Текущее состояние : Угасание (Целостность структуры 12%).

Критическое замечание : Неумелое вмешательство вызвало гниение мана-каналов. Время до окончательного распада: 45 дней.

У меня перехватило дыхание. Даже в своем мире я не видел ничего подобного. Это был шедевр. Инженерная мысль, воплощенная в органике. И я… вернее, это тело… убивало его. Каждый кривой шов Тео действовал как удавка на горле живого существа. Он пробивал отверстия там, где должны были идти силовые линии, буквально разрывая «нервную систему» артефакта. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался чинить швейцарские часы с помощью молотка и гвоздей.

– Боже мой… – прошептал я

В глазах потемнело. Мана, которую потреблял «Контур», иссякла. Система мигнула и отключилась, погрузив мир обратно в серую, грязную реальность. Выходит, эта фича не бесконечная, надо узнать, как восполнять ману и ее расход.

Без золотистой сетки мастерская показалась еще более убогой. Захотелось просто лечь обратно на вонючую кровать и закрыть глаза. Навсегда.

Но в этот момент тишину разорвал скрип калитки. Я услышал шаги. Тяжелые, неспешные. Это были шаги человека, который идет сюда не с радостью, а с тяжелым долгом. Я выпрямился, насколько это позволяло изломанное похмельем тело. Поправил рубаху, хотя это и не помогло скрыть её плачевное состояние.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина неопределенного возраста, в чепце и засаленном фартуке, в руках она сжимала пустую корзину. При виде меня она набрала в легкие воздуха, чтобы что-то сказать, но внезапно осеклась.

Я не знал, как сейчас выгляжу. Но знал свой взгляд. Взгляд человека, который управлял коллективом в тридцать мастеров и сдавал заказы первым лицам государств. Я смотрел на неё не как виноватый пьяница, а как хозяин, которого отвлекли от важных дел.

– Чего? – сухо спросил я.

Марта моргнула. Её рот несколько раз открылся и закрылся.

– Ты… Тео? – неуверенно спросила она. – Чего это ты… Глаза какие-то… трезвый, что ли?

– Ближе к делу, – я прислонился к косяку, стараясь, чтобы она не заметила, как сильно дрожат мои ноги. – Ты пришла за ..?

– За деньгами! – снова взвилась она, но уже менее уверенно. – Три месяца, Тео! Три месяца ты кормишь меня обещаниями, а сам только и делаешь, что хлещешь сивуху в «Клыке»! Стефан сказал, что если ты сегодня не отдашь хотя бы пять медяков, он придет и заберет твой верстак на дрова!

Я посмотрел на неё. – Кто она, как ее зовут, кем была для Тео? – Я сосредоточился на «контуре», может, он что-то знает. За время нашего душещипательно диалога мана, должно быть, восстановилась на пару центов. Было понятно, что ее хватит примерно на 0 минут. – Давай, старик, ты нужен сейчас – «Контур» отозвался слабым свечением, выделив на теле женщины кожаный ремень.

Объект : Ремень из телячьей кожи (владелец Марта)

Износ : 47%

Рекомендации к восстан ….. ;*»(;)?(?»*№Хх – Контур погас, не успев закончить анализ. До свиданья, мана… нам будет тебя не хватать. Но то, что надо, я узнал!

– Марта, денег нет, – отрезал я, но обращение по имени создавало некоторую доверительную связь

– Ах ты ж… – начала она.

– Но они будут, – перебил я её. – Завтра. Приходи завтра к полудню.

Марта расхохоталась, и этот смех был полон горечи.

– Завтра? Сколько раз я слышала это «завтра»? Нет, голубчик. Либо сейчас, либо мастерской конец. Местный Лорд вчера прислал своего пристава. Сказали, если мастерская не приносит налоги и стоит в запустении, её передадут в пользу общины. А тебя – в долговую яму.

Информация ударила под дых. Значит, времени у меня еще меньше, чем я думал.

– Марта, – я шагнул вперед, выходя на свет. – Посмотри на меня.

Она невольно отступила.

– Я не тот Тео, которого ты знала вчера. Да, я болен. Да, у меня дрожат руки. Но я – мастер. Дай мне один день. Если завтра в полдень ты не получишь свои деньги – забирай верстак. Я сам помогу Стефану вынести его.

Женщина замолчала. Она долго всматривалась в мое лицо, ища привычные признаки хмельной мути, но не находила их. В моих глазах была только холодная, стальная уверенность Артура Рейна.

– Ладно, – наконец буркнула она. – Один день. Но только потому, что твоя мать была святой женщиной. Завтра, Тео. И не вздумай сбежать.

Она развернулась и пошла прочь, громко топая по грязи. Я закрыл дверь и привалился к ней спиной. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица.

– Завтра… – прошептал я. – Где я возьму деньги завтра? И кто такой Стефан?

Взгляд упал на руки. Они продолжали дрожать. Крупная, ритмичная дрожь, лишающая меня главного инструмента – точности.

Я вернулся к верстаку. Мой взгляд упал на обрывок кожи, который я недавно осматривал. «Только для заплаток», – говорил Контур.

А если…

Сел на табурет и закрыл глаза. В моем мире я не был кожевником. Я был конструктором первоклассной одежды. Знал, как ведет себя любая ткань, как скрыть шов, как сделать так, чтобы кусок материала стал продолжением тела.

В углу обнаружилась старая, разбитая обувь Тео. – Тео… надо начать привыкать к этому имени. А сапоги. Когда-то они были неплохими, но теперь подошва просила каши, а задники были стоптаны так, что ходить в них было мучительно. Маны для использования «контура» не было, да и без него было понятно, что это не уже не сапоги, а мусор.

Я усмехнулся. Если я не смогу стоять на ногах – не смогу работать. Если я не смогу работать – я умру. Надо решить эту проблему как можно скорее.

Взяв со стола грязную тряпку, я начал медленно, сантиметр за сантиметром, очищать верстак. Это было моим первым шагом. Ритуалом. Мастерская начинается с чистоты. Руки дрожали, тряпка выпадала, тошнота накатывала волнами, но я продолжал. Вытирал пыль, выбрасывал пустые бутылки, складывал инструменты в ряд. Через час верстак был чист, а мои руки были в крови – я содрал кожу о какую-то зазубрину, но даже не заметил этого.

Таинственную броня над камином... Она словно наблюдала за мной своими невидимыми очами. Пыльная, изуродованная, умирающая. – Что же ты такое? – Это мне еще предстояло выяснить

– Потерпи, – сказал я ей, и в моем голосе впервые появилась теплота. В руке я держал старый, тупой нож. Нужно было найти способ унять тремор, или найти способ работать вопреки ему. Артур Рейн никогда не сдавался перед трудностями материала, теперь не сдастся и Тео!

Первый день моей новой жизни начался. И он пах не перегаром (Хотя, о чем это я, запах перегара придется выветривать отсюда неделю!). Он пах надеждой. Слабой, как пламя свечи на ветру, но вполне ощутимой.

Я снова посмотрел на шорный нож: – Надо привести в порядок и тебя, приятель, мы оба слегка затупились...

*Это конец 1 главы. Друзья, ставьте лайки! Это мотивирует автора на дальнейшую работу)

Глава 2. Приговор

Тишина, воцарившаяся после моего короткого монолога с ножом, не была мирной. Она давила на барабанные перепонки, перемешиваясь с тяжелым пульсирующим стуком крови в висках. Уборка выжала из этого слабого тела последние соки. Теперь, когда адреналин от принятого решения начал спадать, тюрьма по имени «Теодор» снова захлопнула свои двери.

Каждая клетка кричала о похмельной жажде и желании сползти на пол прямо здесь, среди чистого верстака и обрывков старой кожи. Но мой разум, разум Артура Рейна, диктовал иное. В моем мире, в беспощадном блеске Haute Couture, ты мог быть эксцентричным или деспотичным, но никогда – сломленным. Мастер не может работать в грязи, но он также не может работать, выглядя как сточная канава.

– Соберись, – прохрипел я. Звук собственного голоса напугал меня своей чужеродностью. – Ты не тряпка. Ты – мастер. – Я заставил себя отойти от верстака и подошел к умывальнику в углу. Вода в тазу застоялась, подернувшись серой пленкой, но мне было плевать. Я погрузил в неё лицо, стараясь смыть запах перегара и пыли. Холод прошил мозг, на мгновение уняв огненный зуд под черепом.

Выпрямившись, я посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене парой кривых гвоздей. Из мутной, покрытой пятнами амальгамы на меня смотрело нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Сальные, спутанные волосы цвета грязной соломы, лицо цвета сырой извести и глаза… красные, воспаленные, с густой сеткой полопавшихся капилляров. Это не было лицом мужчины в расцвете сил. Это был посмертный слепок алкоголика, лет, казалось, на все пятьдесят, который каким-то чудом еще продолжал имитировать жизнь. Глубокие носогубные складки, мешки под глазами, в которых, казалось, скопилась вся пыль этой мастерской, и взгляд, в котором застыло бесконечное, тупое поражение. Жизнь «Теодора Эйра» была затяжным прыжком в бездну – и 35 лет, это точка, где земля уже слишком близко, чтобы надеяться на чудо.

Я присмотрелся к чертам лица. Под слоем грязи и следами излишеств угадывалась неплохая костная структура – высокие скулы, волевой подбородок, прямой нос. Если бы Тео не заливал себя дешевым пойлом последние лет 5, он мог бы стать отличной моделью для суровых мужских коллекций. Но сейчас это был лишь испорченный эскиз. Кожа была пористой, дряблой, лишенной того благородного сияния, которое дает правильное питание и уход.

В углу верстака сиротливо лежала колодка – грубая, вытесанная топором заготовка, которая больше подошла бы для копыта, чем для человеческой стопы. Мой профессиональный взгляд цеплялся за каждую выбоину на дереве, за каждый заусенец на металле. Работать этим в моем мире считалось бы пыткой

На краю стола я заметил обрывок пожелтевшей бумаги, ускользнувший от моего взгляда прежде. Я потянул его, и он едва не рассыпался в моих пальцах. Это был эскиз. Старый, уверенный рисунок мужского сапога с высоким голенищем. Линии были четкими, анатомически выверенными – рука мастера, который понимал распределение веса. Мой отец… или, скорее, отец Тео, знал свое дело. Рядом с этим чертежом лежала «моя» вчерашняя попытка что-то набросать – кривые, дрожащие линии, оставленные ослабевшей рукой алкоголика. Контраст ударил по самолюбию сильнее, чем похмелье.

– Падение империи в одном наброске, – прошептал я, сминая бумагу. – От творца до подмастерья, который не может провести ровную линию. Омерзительно.

Мое сознание, выкованное в бесконечных ночных марафонах перед неделями моды, отказывалось капитулировать, но биология этого развалины была на грани системного сбоя. Уборка, превратившаяся в яростную, почти маниакальную битву с многолетними залежами хлама, была закончена, но за неё пришлось платить. Сейчас, когда дневной свет начал настойчиво пробиваться сквозь щели в рассохшихся ставнях, я чувствовал себя не человеком, а плохо собранным манекеном, чьи шарниры забыли смазать еще в прошлом веке. Каждое движение сопровождалось сухим хрустом в суставах, будто внутри меня перетирался песок.

– Мы исправим это, – сказал я своему отражению, стараясь придать голосу ту сталь, что когда-то заставляла затихать подиумы столицы.

Надев сапоги – эти позорные изделия, которые смели называть обувью – я вышел на крыльцо. Деревенский воздух был слишком свежим для моего нынешнего состояния. Он буквально врывался в легкие, обжигая их. Свет ударил по глазам, как раскаленный прут. Я зажмурился, вцепившись в косяк, чтобы перевести дух, – Еще немного, надо идти, да...– Мир, представший перед моими глазами, оказался вызывающе, почти издевательски прекрасным. С высоты холма, на котором стояло моё теперешнее жилище, открывался вид на огромную долину. Это было полотно великого мастера: бескрайние изумрудные луга уходили за горизонт, колышась под порывами теплого ветра, словно живое море. Где-то вдалеке, среди густых рощ, серебрилась узкая лента реки, напоминающая расплавленную ртуть. Небо над головой было такого пронзительно-лазурного цвета, какой бывает только на самых дорогих шелковых тканях в свете подиумных софитов. Воздух был густым, напоенным ароматами цветущих трав и хвои – коктейль, который должен был пьянить, но сейчас лишь вызывал у меня глухое раздражение своим совершенством. Я смотрел на колыхание травы и видел в этом ритм идеальной драпировки. Если бы я мог перенести эти переливы зеленого и золотого на ткань, я бы покорил мир. Но реальность быстро возвращала меня на землю – под ногами была не ковровая дорожка, а пыльная, каменистая тропа. Чем ниже я спускался к жилым домам, тем сильнее природная чистота сменялась человеческим убожеством. Контраст был болезненным, как грубый шов на нежном батисте. Поселение внизу выглядело как гнойная рана на теле великана.

Ко всему я чувствовал, как левая нога при каждом шаге предательски заваливается вовнутрь.

Анализ Контура : Износ подошвы (лево) – 67%. Стачивание кромки под углом 40-56°.

Предупреждение : Возможно нарушение геометрии при движении.

Контур выдал это и снова потускнел, мерцая. – Полезная информация – подумал я, перешагивая через глубокую рытвину, оставленную тележным колесом. – Полезный девайс, но вопрос истощения маны все еще стоял остро. – Я заметил, что короткие вспышки Контура случались через полчаса час, возможно, мана восстанавливается, находясь в покое. Для начала надо поспать, там и узнаем. Выспаться не мешало не только резервам маны, но и моему изношенному телу, физические возможности которого, изрядно пропитанные ядами алкоголя, не просто оставляли желать лучшего, но и грозились приказать долго жить вообще.

– Столько тебе осталось, друг мой Тео? Ты не оставил мне ни одного исправного узла в этом механизме, потому что даже не удосужился вовремя заменить набойку.

Я шел по тропинке, и мой взгляд натренированный глазомер невольно вскрывал один дефект за другим. Покосившиеся заборы были не просто старыми – они были криво спроектированы, нарушая все законы симметрии. Дерево гнило там, где его не защитили элементарным навесом. Дома напоминали лохмотья нищего: крыши из гнилой соломы, поросшие жирным темным мхом, стены, заштопанные разномастными досками, которые даже не пытались подогнать по размеру. Это была архитектура отчаяния. Я проходил мимо огородов, огороженных палками, связанными растрепанной бечевкой. На грядках копошились люди, и их силуэты были изломаны неправильной нагрузкой. Вот старик в выцветшей рубахе – его правое плечо ушло вниз на добрых пять сантиметров из-за того, что он десятилетиями носит тяжести на одном боку. Вот женщина, чья походка напоминала движение сломанного механизма. Они не просто работали – они медленно убивали свои тела никудышным инструментом и еще более скверной обувью. Я смотрел на их походки – это было дефиле калек. Один заваливался на пятку, другой «косил» левой ногой, третья шла мелкими, семенящими шажками, стараясь не тревожить ноющие суставы. В моем мире походка была языком тела, здесь она была криком о помощи. Обувь, которую они носили, была преступлением против человеческой анатомии. Жесткая, негнущаяся кожа, отсутствие поддержки свода стопы, пятки, которые стачивались в острые углы.

На обочине я заметил старую охотничью собаку. Пёс пытался подняться, но его задние лапы разъезжались на скользкой грязи. Я замер, наблюдая. Даже животное здесь страдало от неправильной поверхности и отсутствия ухода.

– Даже у тебя нет нормальной опоры, приятель, – пробормотал я. – В этом мире всё, что касается земли, обречено на муку.

У самой дороги, где тропа вливалась в основную деревенскую улицу, между потрясающими лиловыми жакарандами, притаилась, запутавшись в кронах, тяжелая деревянна арка, встречающая и провожающая жителей и путников поселения. Надпись со внутренней стороны гласила «Вы покидаете Ольховую Падь. Пусть ваши дороги всегда ведут домой». – ..Красиво, даже пафосно, – я снова посмотрел на жакаранды. Даа.. природа здесь была великолепной. По-моему, природа, вообще, лучший архитектор) Чего не скажешь о жителях, как выяснилось, Ольховой пади.

Я пошел дальше. Здесь упадок ощущался еще острее. Воздух стал тяжелым от запаха навоза, печного дыма и немытых тел. Вот мимо пробежал мальчишка в рубахе, которая явно была перешита из отцовской. Плечевой шов висел у него почти на локте, мешая рукам двигаться свободно. Ткань натянулась на спине, готовая лопнуть от любого резкого движения. Один дом привлек моё внимание своей вопиющей асимметрией. Его левый угол просел так глубоко, что дверь висела ромбом. Хозяин, видимо, решил проблему, просто подтесав порог. Вся эта деревня – один сплошной подтесанный порог.

Я дошел до центрального колодца. Там уже собралась толпа – женщины с ведрами, мужчины, обсуждающие скудные новости. Я видел их как размытые пятна, но мой слух, обостренный бессонницей, улавливал каждый ядовитый смешок.

– Гляньте, явился! – раздался резкий, хорошо знакомый голос. Марта. Она стояла у колодца, сжимая ручки ведер. В её взгляде было столько привычной брезгливости, что она буквально вибрировала в воздухе. Рядом с ней стоял коренастый мужчина в плотницком фартуке, по всей видимости, Стефан. Он медленно попыхивал трубкой, глядя на меня с угрюмым подозрением. Он выглядел как человек, который привык доверять только тому, что можно потрогать руками, и Теодор явно не входил в список надежных вещей. Я подошел ближе. Толпа расступилась, создавая вокруг меня зону отчуждения.

Мужчина выпустил облако едкого дыма, прищурившись:

– Чего молчишь, Тео? Раньше ты за версту орал, что у тебя «лучшая кожа в Долине», а как до дела дошло – сдулся? – Плотник хохотнул, и его поддержал нестройный гул голосов. – Мы ведь помним, как ты ремень старосте чинил. Три дня возился, а он через неделю лопнул. И не по шву, а рядом. Значит, кожу пережег, горе-мастер!