Текст книги "Леди Бланш и мистер Грей (СИ)"

Автор книги: Арсений Либис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 19

Они ехали уже третий день. Дождь закончился ещё вчера, но лес, в который они вошли на рассвете, будто хранил в своих недрах всю сырость Англии. Воздух стал гуще и тяжелее. Запахи изменились: вместо морской соли и дыма городских очагов теперь пахло прелой листвой, влажным мхом и чем-то сладковато-горьким, похожим на старый дубовый лист, который долго лежал под снегом.

Гидеон ехал впереди. Бланш спала у него под камзолом, свернувшись тёплым клубком. Иногда она тихо вздрагивала во сне, и он чувствовал, как её когти слегка впиваются в рубашку.

– Мы уже близко, – сказал Ариэль негромко.

Робин ехала чуть позади, держа Финна за рукав, чтобы мальчишка не свалился с пони. Она молчала уже несколько часов. Лес сгущался. Сначала вокруг росли обычные дубы и буки, потом деревья стали ниже, корявее, будто кто-то намеренно гнул их к земле. Стволы покрывал толстый изумрудно-зелёный мох, мягкий, будто шерсть неведомого зверя. Между корнями росли бледные грибы, похожие на крошечные фонарики. Где-то в глубине леса кто-то перекликался птичьими голосами, но птиц не было видно.

Гидеон придержал коня и обернулся:

– Здесь можно остановиться. Лошади выбились из сил, да и Финн едва сидит в седле. Сделаем привал, разожжём огонь, переждём до полудня.

Ариэль резко покачал головой:

– Нет. Здесь нельзя останавливаться. Лес не любит, когда чужаки разводят костры.

Гидеон хотел ответить, но в этот миг пони Финна споткнулся о торчащий из мха корень. Мальчишка вскрикнул, потерял равновесие и полетел вниз. Глухой удар, всхлип, потом тишина.

– Финн! – Робин соскочила с лошади почти одновременно с Гидеоном.

Они подбежали к мальчику. Финн лежал на боку, прижимая руку к ушибленному плечу, лицо перекосило от боли, но глаза были открыты.

– Я жив, – пробормотал он сквозь зубы. – Просто нога…

Робин быстро ощупала его лодыжку.

– Вроде не сломал. Держись за мою руку, вставай.

Финн попытался подняться, охнул и снова осел на мох. Гидеон выругался сквозь зубы и огляделся. Лес вокруг будто стал ближе. Деревья стояли теснее, чем минуту назад. Воздух внезапно потяжелел, стал вязким, как перед грозой. Из ниоткуда пополз низкий зеленовато-серый туман. Он стелился по мху тонкой пеленой, поднимался выше, окутывал стволы, лошадей, людей.

– Что это? – тихо спросила Робин, поднимая голову.

Ариэль побледнел:

– Уходим. Сейчас же…

Однако ноги уже не слушались. Гидеон сделал шаг к лошади и почувствовал, будто к его щиколотке снова приковали каторжное ядро. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Бланш под его камзолом беспокойно зашевелилась, тяжело спрыгнула на землю. Она тоже выглядела сонной. Робин попыталась поднять Финна на руки, но сама опустилась на колени. Влажный туман уже доходил им до пояса. Он обволакивал путников тяжелым сладким запахом прелых листьев.

– Ариэль… – голос Гидеона звучал глухо, будто из-под воды. – Что… происходит?

Тот посмотрел в ответ чужим злым взглядом:

– Проклятые слуги Дьявола… Куда вы меня притащили?

Его рука скользнула к поясу, чтобы выхватить шпагу. Но ее не было. Он пошатнулся и медленно опустился наземь. Финн тихо всхлипнул и обмяк на мху, закрыв глаза. Робин ещё пыталась ползти к нему, но руки подкосились. Она упала лицом в мягкий зелёный ковёр. Гидеон успел опуститься рядом, прикрывая собой Бланш. Туман сомкнулся над ними плотным куполом.

***

Гидеон стоял в знакомой гостиной дома сэра Генри Эшбриджа. Всё было как прежде: тяжёлые бархатные портьеры, запах воска и табака, портреты предков на стенах. Только свет был другим: мутным и зеленоватым, будто проходил сквозь толщу воды.

Напротив него, развалившись в кресле, сидел Эдвард. Лицо его всё ещё хранило следы оспы, которые он тщетно пытался скрыть толстым слоем пудры. На Эдварде был щегольской камзол из серебристого шёлка, расшитый золотыми нитями, и новый парик, завитой в тугие локоны. Он криво и зло улыбался.

– Посмотри на себя, Гидеон, – сказал он лениво, поигрывая золотым перстнем на мизинце. – Какой бы дорогой камзол на тебя ни надели, он всё равно будет сидеть мешком. Потому что ты – сын прачки. И все твои манеры – лишь ужимки обезьяны, которую разрядили в одежду.

Гидеон сжал кулаки:

– Благородство не в крови, Эдвард. Благородство – это то, что человек носит внутри. Лев может родиться в семье бедняка, а овца в знатнейшем роде. Ты можешь быть сыном графа и при этом оставаться ничтожеством. А прачка может родить человека, который стоит десятка твоих титулованных друзей.

Эдвард хрипло расхохотался:

– Ах, какая красивая речь! Прямо из какого-то анонимного памфлета. Ты серьёзно веришь в эту чушь? Благородство – это право рождения. Его нельзя выучить, как латынь или фехтование. Его нельзя купить и нельзя украсть. Оно либо есть в крови, либо его нет. А у тебя его нет. Ты можешь копировать наши жесты, нашу речь, нашу походку… но внутри ты всё равно остаёшься грязным мальчишкой с улицы.

Гидеон сделал шаг вперёд. Голос его стал жёстче:

– А если я скажу тебе, что тоже сын сэра Генри?

Эдвард медленно выпрямился в кресле:

– Даже если это правда, – произнёс он почти шёпотом, – ты всё равно всего лишь бастард. А бастард – это та же обезьяна. Только родившаяся не в клетке, а в чужой постели. Ты никогда не будешь равен мне. Никогда.

Гидеон затрясся от ярости.

– Тогда выходи, – сказал он хрипло. – На шпагах. Здесь и сейчас. Я тебе покажу, кто из нас более благороден.

Эдвард усмехнулся:

– С тобой? Мне не по статусу марать клинок твоей грязной кровью.

Гидеон вспыхнул. Он рванулся вперёд и замахнулся для пощёчины. Он вспомнил, как в старых романах смывают оскорбление. Но рука прошла сквозь лицо Эдварда, как сквозь дым. Эдвард стоял на прежнем месте и тихо смеялся:

– Ты даже не можешь коснуться меня… Я для тебя недосягаем, как жемчуг для свиньи. Впрочем, чего ещё ждать от кошколюба!

– Что ты сказал?!

– То, что слышал, любитель пушистых хвостов! Ты настолько жалок, что не способен найти себе даже простолюдинку, а лишь жалкую тварь… Это хуже скотоложества.

Гидеон стоял, тяжело дыша.

– Ты меня слушал недостаточно внимательно, Эдвард, – сказал он, опустив глаза. – Я же сказал, что я не обезьяна и не свинья… Я – лев! И моя невеста принадлежит этому роду. И всякий, кто смеет оскорблять мою даму, будет иметь дело не с джентльменом, а хищным зверем!

Он оскалил зубы, обнажая звериные клыки. Его парик обратился гривой, зрачки стали вертикальными, из пальцев вылезли когти. Гидеон громогласно зарычал, а Эдвард в ужасе сжался в кресле. Лев прыгнул. Когда всё стихло, Гидеон стоял на четвереньках среди клочьев серебристого шёлка и растрёпанного парика. Он тяжело дышал, а из пасти капала тёмная жидкость.

***

Дом деда стоял на краю пустоши, и ветер всегда завывал в щелях, а по вечерам пахло вереском и дымом. Робин сидела на низкой скамье у очага, а напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел дед. Мужчина с обветренным лицом и глазами цвета серого гранита. Он курил трубку возле камина и смотрел на неё с той спокойной мудростью, которая всегда унимала её тревоги в детстве.

– Я присмотрел тебе хорошего мужа, Робин, – он выпустил колечко дыма. – Кузнец из соседней деревни. Парень крепкий, добрый, руки золотые.

Робин почувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна упрямства. Она вскинула голову и посмотрела деду прямо в глаза:

– Я не хочу замуж, деда. Ни за кузнеца, ни за фермера…

– Тебе эсквайра подавай? – пыхнул трубкой старик.

– Нет, я вообще ни за кого не хочу замуж!

– Ну так нельзя, сама понимаешь. Без мужа быстро обнищаешь. А тот и вовсе опустишься, станешь воровкой.

– А как же старая Агнесс?

– Так она ведьма. У нее муж сам Дьявол.

– Пусть и у меня такой муж будет… Всё лучше, чем эти.

Дед пристально заглянул ей в лицо. А потом засмеялся:

– Ух и норовистая… Вся в бабку. Она тоже меня едва терпела. Бывало, тянусь к ней приласкать, а она как плюнет. Так и любила меня при этом. Плюнет, а потом говорит… ну давай, старый мерин… М-да…

Дед прервался, поняв, что сболтнул что-то лишнее при девочке. Он выпустил целое облако дыма. Оно заволокло Робин, словно туман. Дед исчез, Робин была теперь не в его доме, а где-то в торфянике. Зло ухал филин. Вдалеке кто-то протяжно выл.

– Дед! – закричала Робин. – Дед, ты где?!

Ответом была тишина. Она шла, наступая ногами в грязь, звала то деда, то мать, то отца, то братьев… Но никто не отвечал. Она была одна, вокруг никого. Только злая серая ворона на ветви дуба.

– Теперь понимаешь, какова цена этой жизни? – каркнула она.

Робин вздрогнула и перекрестилась.

– Ну и дурочка… Если захотела Его в жены, так забудь о кресте!

– Я и его не хочу! – крикнула в ответ Робин. – Я сама проживу! Я выжила во время чумы! Я победила одна целую банду лондонских крыс!

– И где ты сейчас?

– Тут! Где мне еще быть?

– Ты на ноги свои глянь, дуреха! – гортанно засмеялась ворона и сорвалась прочь, тяжело взмахнув крыльями.

Робин посмотрела вниз и с ужасом увидела, что она уже по колено в болоте. Она дернулась, бесполезно. Трясина засасывала, дошла уже до груди. Робин захлебнулась грязью, выплюнула её и зарычала от бессильной ярости. Ворона возникла из тумана, сгустилась темным облачком у нее на плече:

– Одна не выберешься.

Робин не стала спорить. Она просто наклонила голову, схватила себя обеими руками за спутанные чёрные волосы и рванула вверх с такой силой, будто хотела оторвать себе скальп.

Что-то хрустнуло. В плечах вспыхнула острая боль. Но тело медленно, с мерзким чавканьем, начало подниматься из болота. Она тянула себя за волосы, скалясь от боли и злости, пока наконец не вывалилась на твёрдый край трясины.

Робин лежала на животе, тяжело дыша, вся чёрная от грязи. Потом медленно подняла голову и посмотрела на ворону:

– Я же сказала, – прохрипела она. – Сама.

Ворона зло каркнула и снова исчезла во мгле. Туман вокруг начал редеть. А Робин всё ещё лежала, сжимая в кулаках собственные волосы, и тихо, хрипло смеялась.

***

Бланш лежала головой на коленях Арабеллы, старухи с густыми чёрными волосами, в которых уже ярко проступали седые пряди. Её пальцы, унизанные кольцами и перстнями, медленно, привычно гладили голову Бланш, будто та всё ещё была маленьким котёнком.

– Зачем ты сделала меня человеком? – тихо спросила девушка.

– Потому что очень тебя полюбила, – ответила Арабелла, почесывая Бланш за ухом. – А кошке нельзя ничего завещать. Ни особняк, ни деньги, ни даже право жить в этом доме. Судьи просто забрали бы всё. А родственнице – можно. Я хотела, чтобы тебе было где жить.

Бланш закрыла глаза:

– Цена слишком велика.

Арабелла слегка наклонила голову, удивлённо приподняв брови:

– Неужели в человеческой жизни нет ничего хорошего?

– Нет, – просто ответила Бланш. – Ничего.

– Ты подумай, маленькая… Подумай хорошенько…

– Ничего, – просто ответила Бланш. – Они говорят о Боге и милосердии, а на деле поклоняются только золоту. Они жгут тех, кто слабее, и называют это праведностью. Они хотят либо забрать тебя себе, либо уничтожить.

– И это всё, моя девочка?

– Даже сами люди это понимают… Величайший из ваших поэтов писал об этом…

И вспоминать, что мысли замкнут рот,

И разум сносит глупости хулу,

И прямодушье простотой слывет,

И доброта прислуживает злу.

Арабелла засмеялась:

– Ой, а ты помнишь, чем сонет заканчивается?

Бланш озадаченно замолчала. Человеческая память иногда ее подводила. Она силилась, но не могла припомнить чем заканчивалось стихотворение. Арабелла покачала головой и тихо сказала:

– Я тебя не держу, маленькая. Ступай. Будь, кем хочешь. Кто я такая, чтобы удерживать тебя…

Бланш поднялась и вышла из комнаты. Едва она ступила на улицу, тело её сжалось, потяжелело. Она упала на колени, ее конечности стали кошачьими лапами. Она побежала по узкому темному переулку. Но она была там не одна. Множество горящих глаз следило за ней из подворотни. Бланш перешла на галоп, ей вслед слышалось тягучее противное мяуканье. Сотни котов бежали за ней, наскакивали, пытались прижаться. Но у неё не было течки, и она не хотела их. Кошка шипела, отбивалась, рвала когтями, пока не вырвалась на широкую мостовую.

Здесь её едва не сбила карета. Лошади вздыбились, заржали. Бланш отскочила в последний миг. И тут же дверца кареты распахнулась. Из неё выскочил Тристан Виндфорд. Он схватил её за шиворот одной рукой, второй вынимая серебряный амулет. Его глаза горели холодным торжеством:

– Наконец-то! Вот ты и попалась, порождение Преисподней!

Он начал мучить её. Амулет жёг шерсть, пальцы сжимали горло, голос читал молитвы, от которых кровь стыла в жилах. Бланш билась, царапалась, кричала уже почти по-человечески.

Но тут раздался боевой клич:

– Меч Господа и Гидеона!

Со всех сторон на Тристана бежали Гидеоны, вооруженные тростями. Бланш не могла даже сосчитать сколько их, но почему-то была уверена, что ровно триста. Тристан выругался сквозь зубы, боясь при этом хулить Господа. Он выпустил Бланш и побежал прочь, но Гидеоны окружили его, начали бить тяжелыми набалдашниками. Кошка закрыла глаза, не в силах вынести этого зрелища, а когда снова открыла, Гидеон был один. Тристана нигде не было. Юноша наклонился и осторожно поднял Бланш на руки. Она дрожала всем телом, он прижал её к груди, и она уткнулась мордой ему в шею.

– Я вспомнила… – сказала она ему.

– Что ты вспомнила, любимая? – спросил Гидеон.

– Чем заканчивается сонет…

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Да другу трудно будет без меня.

– Только ради тебя, – прошептала она беззвучно. – Только ради тебя я ещё хочу быть человеком.

Глава 20

Тристан открыл глаза. Он лежал на холодном чёрном мраморе. Вокруг стояли зеркала. Бесконечные, уходящие вверх до самого неба, которого не было, и в стороны до самого горизонта, которого тоже не было. Только ряды отражающих поверхностей, в каждой из которых дрожал его собственный силуэт. Свет лился непонятно откуда: бледный, зеленоватый, как таинственное свечение гнилого дерева, он не отбрасывал теней, множил отражения до бесконечности. Юноша по привычке первым делом заглянул в ближайшее зеркало. Он очень любил свое лицо, считал, что его внешность была следствием особого расположения Господа. Тем более, что мать всегда так говорила.

Его щеки были идеально чисты, ни следа уродливого шрама. Он с облегчением выдохнул. Все, что происходило с ним последние недели, все было просто сном, кошмаром. Или мороком Дьявола. Но он сумел его развеять. Совсем, как Христос в пустыне. Как он тогда сказал Врагу Человечества: «Отойди от меня, Сатана!». Такой же девиз на его амулете, изгоняющем бесов… Кстати, где он?

Тристан пошарил рукой за пазухой, и тысячи его двойников повторили этот жест. Пусто. Его амулета не было. Где же он? Может, обронил? Юноша начал лихорадочно шарить по мраморному полу. А потом краем глаза уловил движение. Подняв глаза, в одном из зеркал он увидел себя, только другого. На щеке сочащийся кровью шрам, одежда грязная и изорванная, будто он скитался месяц, не имея крова.

– Опять ты… – прошипел Тристан, выхватывая шпагу.

Уродливый двойник улыбнулся и повторил его жест. Тристан сделал выпад и пронзил его в зеркале. Оно зазвенело и осыпалось осколками. Но уродец тут же появился в соседнем отражении. Тристан снова ударил, но тут же во всех прочих зеркалах появилось отражение Нечистого.

– Христос, дай мне силы сокрушить легион демонов! – крикнул Тристан.

– Мы не демоны, – в один хрустальный голос ответили отражения. – Мы – Тристаны, твои предки.

– Меня не проведешь, порождение тьмы! – прорычал юноша, поражая очередное зеркало.

– Тебя никогда не удивляло, почему тебя так назвали? – спросил один из двойников. – Странное имя для доброго англиканина. Не Сайлас, не Джон, не Илеас, не Томас. Что за бретонское извращение!

– Так звали моего благочестивого прапрадеда! – отрезал Тристан.

– Верно! – ответил один из демонов в зеркале. Но нем была непривычная одежда, будто он жил несколько веков назад. – Это я! Тристан Виндфорд, прозванный Иерусалимским. Я построил церковь в Стоук-Холлоу. Я совершил паломничество в Святую Землю, где и закончил свой земной путь…

– Ты коварный демон с тысячью лиц! – ответил Тристан, разбив зеркало с Тристаном Иерусалимским.

– А ты знаешь, что меня назвали в честь Тристана Мученика? – спросил Тристан Иерусалимский из соседнего зеркала. – Он нес слово Божие язычникам на берегу Балтийского моря, и они принесли его жертву своим кровавым идолам!

– Знаю… – ответил Тристан. – Но ты просто принял облик моего предка!

Он с ненавистью ударил по зеркалу, где был его двойник, только изуродованный и обгоревший. Тот появился в соседнем зеркале и просипел обожженными губами:

– Я получил имя в память о Тристане Отшельнике, что жил на острове Иннис-Кэр. Он удалился от мира, чтобы в безмолвии молиться за души грешников. Сорок лет он прожил на той скале, питаясь рыбой и диким мёдом, и ни разу не ступил на большую землю. Когда его нашли мёртвым, тело его не истлело, а лицо сияло светом.

В одном из зеркал появился изможденный, но просветленный двойник Тристана. Рука юноши дрогнула, он отступил, с ужасом глядя, как в прочих зеркалах появляются его отражения в разных одеждах.

– А знаешь, кто я? – спросил Тристан с длинными косами, заплетёнными в тугие жгуты, перевитые кожаными шнурками.

– И знать не хочу! – крикнул охотник на ведьм, взмахнув шпагой.

– Я – Друстан, сын смертной женщины и Вортимера, вождь гаонтов, первый его служитель на Скале Ветров.

– Ты врешь, демон! – кричал в ответ юноша, разбивая зеркало за зеркалом.

– Меня уже тысячу лет называют демоном, – устало ответил Ариэль. – Но я всего лишь предок твоего рода. Вы служили мне, а потом один из вас, тоже Тристан, меня предал.

– Даже если так, – ответил Тристан, – истинная вера все равно восторжествовала! Как бы ни заблуждались мои предки, они пришли к Господу!

Торжествуя, он пронзил насквозь Друстана в зеркале. Но в другом тут же вместо его двойника в других зеркалах одновременно появилась новая картина. Горящее селение у подножия скалы. Дома пылали, дым поднимаелся к небу, и в дыму метались фигуры. Всадники в кольчугах с крестами на щитах врывались в поселение, рубя всех, кто попадается под руку. Старики падали под копыта лошадей. Женщины с криками пытались убежать, но их настигли, свалили на землю и потащили за косы прочь.

– Они пришли с юга, – сказал Ариэль, и в его голосе сквозила усталость. – Несли мечи и кресты. А Тристан Отступник показал им путь сюда… Но его сестра, ставшая наложницей завоевателя, родила от него нового Тристана…

Тристан стоял неподвижно. Зеркала вокруг него показывали ту же картину: девушка, склонившаяся над младенцем, шепчущая древнее имя.

– Ты носишь это же имя, – сказал Ариэль. – Тебе никуда не деться от истории своего рода. Знаешь, в чем главная особенность всех моих Тристанов? Они – искатели! Они неукротимо ищут истину! Тристан Иерусалимский в паломничестве, Отшельник в аскезе, Богослов в старых книгах… Даже Отступник усомнился во мне и искал нового бога. И нашел Христа!

Тристан резко вскинул шпагу:

– И нашёл спасение! В отличие от тебя, демон!

Он ударил. Но в то же мгновение все остальные отражения вспыхнули одним и тем же светом. В каждом из них теперь стоял один и тот же человек – сам Тристан. У него на щеке алел шрам.

Клинок вонзился в стекло. Оно не разбилось. Вместо этого по поверхности медленно потекла тёмная кровь. Тристан отдёрнул руку, глядя, как кровь стекает по его собственным пальцам.

– Что… это?

– Это твоя кровь, – ответил Ариэль тихо. – Каждый раз, когда ты убиваешь меня в зеркале, ты режешь себя.

В зеркалах вспыхнула новая картина. Тристан увидел себя в подвале ратуши. Он самозабвенно водил пером по животу связанной Бланш, чувствуя в этот момент не праведный гнев, а сладкое, тёмное удовольствие от власти.

– Нет… – прошептал Тристан. – Это было необходимо…

– Это было то же самое, что делал Отступник, – спокойно сказал Ариэль. – Он тоже верил, что служит истине, когда вёл завоевателей к моей скале. Он тоже молился, когда резал тех, кто ему верил. А потом его сестра родила от одного из убийц нового Тристана. И круг замкнулся.

Зеркала погасли одно за другим. Осталось только одно – прямо перед ним. В нём стоял Тристан с изуродованным лицом и пустыми глазами. Отражение медленно протянуло руку сквозь стекло и коснулось щеки настоящего Тристана. Пальцы были ледяными.

– Ты искал истину всю жизнь, – произнесло отражение его же голосом. – Вот она. Ты не охотник на ведьм. Ты – последний из рода, который предал своего бога и теперь убивает всех, в ком ещё осталась хоть капля древней силы. Ты повторяешь путь Отступника. И тебе это нравится.

Тристан упал на колени. Шпага выскользнула из пальцев и звякнула о мрамор. Он закрыл лицо руками.

– Что мне тогда делать? Выходит, я искал не то?

– Все искатели ищут, сами не зная, что именно… – мягко ответил Ариэль, присев рядом. Он выглядел, как самый первый Тристан с искусно заплетенными косичками. – Сейчас нам надо спастись из ловушки Корнелиуса.

– Какой еще ловушки?

– Мы пришли к одному старому алхимику и попались в его ловушку. Мы все спим на поляне. И этот сон может быть вечным. Мы с тобой обречены вечно спорить и сражаться. Но там, в мире смертных, будем постепенно врастать в землю, превращаться в зеленый мох.

– И как быть?

Ариэль улыбнулся, в одном из крупных осколков зеркала появилась картина: Тристан лежал в изумрудной зелени, положив руку на плечо Финна.

– Этот мальчик украл твой амулет в особняке. Носит его с собой, надеясь продать подороже, чтобы купить нам всем места на корабле. Потому, когда я его случайно коснулся, ты смог вернуть власть над своим телом…

Тристан понимающе кивнул:

– Это очень сильная вещь… Копия инквизиторского амулета. Я заказал его у одного надежного ювелира, надписи перевел с латыни на английский…

– Я тоже это чувствую, – согласился Ариэль. – Тебе надо дотянуться до него. И тогда произнеси молитву твоему богу, и чары рассеются.

– А ты? Что будет с тобой?

Ариэль тихонько вздохнул:

– Ты знаешь ответ, Тристан Виндфорд. Мое время давно ушло. Спаси остальных. А я, наконец, обрету покой.

Тристан криво ухмыльнулся:

– А говорил, что тебе не страшны христианские молитвы…

– Повелителю ветра никогда нельзя верить до конца, – сказал Ариэль. – Давай, Тристан… Это будет сложно. Но я в тебя верю.