Текст книги "Не мой шеф (СИ)"

Автор книги: Ария Шерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 16. Правила новой игры

Последующие дни превратились в сюрреалистичный марафон на грани двух реальностей. Днём – офис, ледяная вежливость, передача дел. Ночью – его лофт, его кровать, его тело, его молчаливые, исследующие прикосновения, которые сводили с ума.

Они не обсуждали то, что происходит. Слова казались ненужными и опасными. Вместо разговоров были действия. Прикосновение его руки к её пояснице в переполненном лифте, когда они спускались в паркинг после работы (никто не видел). Его взгляд, тяжёлый и обещающий, через стеклянную стену кабинета, пока она разговаривала по телефону. Ночные сообщения без слов, только время и адрес.

Однажды вечером, когда она пришла к нему, он встретил её не у двери, а в дверном проёме спальни, опираясь о косяк. На нём были только низкие спортивные штаны. Он смотрел на неё, и в его глазах читался не вопрос, а вызов.

– Подойди сюда, – сказал он тихо.

Она подошла. Он не двинулся с места, заставляя её протиснуться в узкое пространство между его телом и косяком. Их тела соприкоснулись. Она чувствовала тепло его кожи, напряжение в мышцах.

– Сними это, – приказал он, кивнув на её блузку.

Раньше она бы взбунтовалась. Сейчас её руки сами потянулись к пуговицам под его пристальным, зелёным взглядом. Это был ритуал. Разоружение. Она сбросила блузку, потом юбку, осталась только в белье. Он не торопился. Его глаза медленно прошлись по её телу, и каждый сантиметр кожи под этим взглядом вспыхивал.

– Теперь ты, – прошептала она, касаясь резинки его штанов.

– Нет, – он поймал её руку, прижал ладонь к своей груди, прямо над бьющимся сердцем. – Сначала я.

Он опустился на колени перед ней. Его губы коснулись кожи её живота, чуть ниже пупка. Поцелуй был жгучим и невероятно нежным одновременно. Его руки скользнули по её бёдрам, снимая последние преграды. Она вскрикнула, когда его язык коснулся самого чувствительного места. Её пальцы вцепились в его волосы не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая уплывала из-под ног.

Он был методичен и безжалостен в своей щедрости. Он изучал каждую её реакцию, каждый вздрагивающий мускул, каждый прерывистый вздох, как учёный изучает редкое явление. И довёл её до края, до крика, до полного, ослепляющего падения в пустоту.

Когда она пришла в себя, дрожа и влажная, он всё ещё был на коленях, смотря на неё снизу вверх. Его губы блестели. Его глаза горели триумфом и чем-то ещё, более глубоким.

Он притянул её к себе, прижал к груди, его лицо уткнулось в её волосы.

– Ты пахнешь… моим мылом, – прошептал он, и в его голосе было странное удивление.

– Ты сам велел мне им пользоваться, – буркнула она в его грудь, всё ещё пытаясь отдышаться.

– Да. Но сейчас… пахнешь как часть этого места. Как что-то… своё.

Он сказал это так тихо, так неловко, что у неё внутри что-то дрогнуло. Это был не расчёт. Это была очередная сырая, неотфильтрованная правда. Он метил свою территорию, даже не осознавая этого.

Постепенно, помимо страсти, стали проскальзывать другие моменты. Как-то раз она застала его спящим на диване, с ноутбуком на коленях, в очках для чтения. Он выглядел уязвимым и уставшим. Она накинула на него плед, и он, не просыпаясь, потянулся к источнику тепла, обвив рукой её талию и притянув к себе. Она замерла, не решаясь пошевелиться, слушая его ровное дыхание и чувствуя странное, щемящее чувство, которое не имело ничего общего с желанием.

Другой раз она, сама того не ожидая, приготовила ужин, пока он был на экстренном созвоне. Простую лапшу, но с теми специями, которые, как она заметила, он любил. Он вошёл на кухню, увидел накрытый стол и замер.

– Что это? – спросил он, как будто видел инопланетный артефакт.

– Ужин. Ешь, пока не остыло.

Он ел молча, но его взгляд постоянно возвращался к ней, полный того самого, невыносимого недоумения, которое теперь, кажется, стало их общей чертой.

В последнюю пятницу её официальной работы они не занимались сексом. Он привёл её в лофт, зажёг камин (декоративный, но всё же) и принёс два бокала вина.

– Завтра твой последний день, – сказал он, откинувшись на диване.

– Да.

– Что будешь делать?

– Сначала поеду к отцу. Потом… не знаю. Буду искать другую работу.

Он кивнул, глядя на огонь.

– Я нашёл тебе консультанта. Для отца. Специалиста по постинсультной реабилитации. Он будет приезжать раз в неделю. Уже всё оплачено.

Она взглянула на него. Это снова был жест, лишённый логики. Не связанный с их «договором».

– Зачем?

– Потому что могу. И потому что хочу.

Он произнёс это просто. И в этой простоте не было расчёта. Было… желание. Его собственное, необъяснимое желание сделать что-то для неё. Даже после.

Она подошла к нему, взяла бокал из его руки и поставила на стол. Затем села к нему на колени, обняла за шею и прижалась лбом к его лбу.

– Спасибо, – прошептала она.

– Не за что, – он обнял её, и его руки были тёплыми и твёрдыми. Они сидели так долго, просто дыша в унисон, глядя на огонь.

Этот вечер был другим. Не было ярости, не было вызова. Была тихая, неловкая близость двух людей, которые сожгли мосты и теперь стояли на пепелище, не зная, строить ли новый дом или просто разойтись в разные стороны.

После ужина он не повёл её в спальню. Они сидели на диване, и он просто держал её руку в своей, проводя большим пальцем по её костяшкам.

– Что теперь? – наконец спросила она.

– Не знаю, – честно ответил он. – Я не умею… просить остаться. И не хочу давить.

– А что ты хочешь?

Он долго смотрел на их соединённые руки.

– Хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это не со мной. Но… – он поднял на неё взгляд, и в его глазах бушевала целая буря. – Но я хочу быть тем, кто делает тебя счастливой. Это иррационально и эгоистично.

– Да, – согласилась она. – Но это… честно.

Он наклонился, чтобы поцеловать её, и этот поцелуй был другим – медленным, горьковато-сладким, полным неизвестности. В нём не было жара последних недель. Была нежность, которая пугала ещё больше.

Именно в этот момент раздался оглушительный удар в дверь. Не звонок. Удар кулаком или чем-то тяжёлым. Хе-Джун мгновенно вскочил, поставив её за свою спину.

– Кто там? – его голос прозвучал ледяным лезвием.

– Открой, ублюдок! Знаю, что ты там! – проревел пьяный, искажённый ненавистью голос за дверью.

Со Дан узнала этот голос. Ли Мён Хо. Бывший менеджер среднего звена, которого Хе-Джун уволил полгода назад за растрату и подлог. Мужчина грозился местью, но все думали, что это просто слова пьяницы.

– Звони в охрану и в полицию, – тихо, но чётко приказал ей Хе-Джун, не отрывая глаз от двери. – В спальне есть кнопка тревоги. Иди.

Но было уже поздно. Послышался треск, и тяжёлая металлическая дверь (которую он, видимо, не удосужился как следует запереть в ожидании её) с грохотом отлетела от косяка. На пороге стоял Ли Мён Хо, красный от ярости и алкоголя. В руках он сжимал монтировку.

– А, и шлюха твоя тут! – зарычал он, увидев Со Дан. – Ну конечно! Заслужила повышение, да?

Хе-Джун сделал шаг вперёд, полностью закрывая её своим телом.

– Выходи, Ли. Это между нами.

– Между нами? Ты уничтожил мою жизнь! – мужчина размахнулся и с диким рёвом бросился вперёд.

Всё произошло за секунды. Хе-Джун, движимый чистыми рефлексами, оттолкнул Со Дан в сторону, в глубь комнаты. Монтировка со свистом рассекла воздух, целясь ему в голову. Он успел отклониться, и удар пришёлся по плечу с глухим, кошмарным стуком. Хе-Джун ахнул от боли, но не упал. Вместо этого он рванулся навстречу, схватив нападавшего за руку с оружием и пригнув его к полу. Они свалились в груду, началась молчаливая, уродливая борьба.

Со Дан, оглушённая страхом, увидела, как монтировка выпала из руки Ли и покатилась по полу прямо к её ногам. А в следующее мгновение Ли вырвался, его рука потянулась за блеснувшим в полумраке обломком стеклянной пепельницы. Он занёс её над головой Хе-Джуна, который пытался скрутить ему руки.

Она не думала. Тело среагировало само. Она схватила монтировку – холодную, скользкую, невероятно тяжёлую – и изо всех сил ударила ею по взмахнутой руке Ли.

Раздался отвратительный хруст. Ли завопил нечеловеческим голосом и замер, хватаясь за сломанную конечность. В этот момент снаружи послышались сирены и крики – охрана и полиция, наконец-то.

Хаос, который последовал, слился для неё в кашу из звуков и образов. Полицейские, скручивающие обезумевшего Ли. Парамедики, склонившиеся над Хе-Джуном, который сидел на полу, прислонившись к дивану, и левой рукой прижимал к правому плечу окровавленную тряпку. Его лицо было мертвенно-бледным, но взгляд был ясным. Он искал её.

Когда она бросилась к нему, отодвинув парамедика, он схватил её за руку. Его пальцы были ледяными.

– Ты… цела? – выдохнул он, и его голос сорвался на хрип.

– Да! А ты… – её взгляд упал на кровавое пятно, расползающееся по его рубашке.

– Ушиб. Трещина, возможно. Ничего страшного, – он попытался улыбнуться, но получилась гримаса боли. Парамедик осторожно отодвинул тряпку, обнажив глубокий, зияющий порез и неестественный угол ключицы. Со Дан почувствовала, как её тошнит.

– Вам нужна больница, сэр, – твёрдо сказал парамедик.

– Через минуту, – отмахнулся Хе-Джун, не отпуская её руку. Его глаза впились в неё. – Ты ударила его.

– Да.

– Ты могла пострадать.

– Ты пострадал вместо меня! – вырвалось у неё, и слёзы, которых она не замечала, хлынули ручьём. – Идиот! Зачем ты это сделал?

– Потому что иначе было бы невыносимо, – прошептал он, и его пальцы слабо сжали её руку. Потом его веки дрогнули, и он позволил парамедикам уложить себя на носилки.

В приёмном покое больницы царила своя суматоха. Ему сделали рентген, подтвердили трещину ключицы и глубокий разрез, наложили швы и зафиксировали руку повязкой. Ей, кроме царапины на колене и шока, ничего не было.

Он лежал на каталке в отдельной палате, куда его поместили «на наблюдение», когда она вошла. Он был бледен, под глазами – тёмные круги, но взгляд был острым.

– Они задержали Ли. У него с собой был нож. Кроме монтировки, – сказал он без предисловий. – Если бы ты не… – он замолчал, сглотнув.

– Не думай об этом, – сказала она, садясь на стул рядом.

– Я не могу не думать. Ты оказалась в опасности из-за меня. Из-за моих прошлых решений.

– Он был не в себе. Это не твоя вина.

– Моя, – настаивал он. – Я должен был предусмотреть риски. Я не предусмотрел. И чуть не… – он снова замолчал, и она увидела, как его челюсть напряглась.

Она взяла его здоровую руку. Он сжал её пальцы так сильно, что кости хрустнули.

– Дан, – он произнёс её имя с такой тоской, что у неё перехватило дыхание. – Эти две недели… Они были самообманом. Я думал, мы можем просто… гореть. А потом разойтись. Но сегодня… когда я увидел, как он бросается на тебя… – он закрыл глаза. – Я понял, что не могу. Не могу просто отпустить.

Она смотрела на него – на этого сильного, надменного, раненого мужчину, который признавался в своей слабости голосом, полным отчаяния.

– Что ты хочешь? – прошептала она.

– Всё, – открыл он глаза, и в них горел тот самый, невыносимый огонь, который она боялась и жаждала. – Но я не требую. Я прошу. Дай нам шанс. Настоящий. Не две недели. Не тайную интрижку. Всё. Со всеми моими ошибками, с моим ужасным характером, с этим… – он кивнул на повязку. – Со всем. Я научусь. Я буду учиться каждый день. Для тебя.

Это было не предложение руки и сердца. Это было предложение души. Голой, израненной, не знающей, как любить, но отчаянно желающей научиться.

Она долго смотрела на него, слушая тихий гул больницы за дверью. Вспоминала его тело, защищающее её. Свой удар монтировкой. Страх, который был не за себя, а за него. И это странное, щемящее чувство, которое было сильнее обиды, сильнее страсти, сильнее страха.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Но условия.

– Какие? – он замер, как перед приговором.

– Никаких больше предложений о браке как о бизнес-плане. Мы начинаем с начала. С обычного свидания. С прогулок в парке. Со знакомства заново. Ты – не мой бывший босс. Я – не твоя бывшая секретарша. Мы – просто Хе-Джун и Со Дан. Двое людей, которые… почти упустили друг друга.

На его лице медленно, неуверенно расцвела улыбка. Самая настоящая, не сдержанная, не расчётливая улыбка, которую она когда-либо видела.

– Принято, – прошептал он. – Могу я начать с того, чтобы пригласить самую смелую женщину на свете на свидание? Как только меня выпустят из этого заведения.

– Можешь, – она улыбнулась в ответ, и слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были другими.

Он потянул её к себе, и она осторожно, чтобы не задеть его плечо, прильнула к нему, положив голову ему на здоровую грудь. Они лежали так в больничной палате, слушая биение его сердца – учащённое, живое, настоящее.

Внезапный, дикий, опасный мир ворвался в их хрупкий кокон и разрушил его. Но на его месте, среди обломков страха и боли, появилось нечто новое. Не страсть. Не расчёт. Что-то, что только предстояло вырасти. Но семя было посажено. И полито кровью, и страхом, и этим новым, пугающим словом, которое пока не решался произнести никто из них.

Любовь.

Глава 17. Шкаф и поцелуй в щеку

Больница отпустила Хе-Джуна через сутки с целым ворохом предписаний: покой, обезболивающие, физиотерапия. Он выглядел бледным и уязвимым с этой белой повязкой, контрастирующей с его тёмной одеждой. Со Дан настояла, чтобы он ехал не в свой лофт, а к ней. «Там хоть еда нормальная есть, и за тобой будет кому присмотреть», – заявила она тоном, не терпящим возражений. Он, к её удивлению, не стал спорить.

Её квартира показалась ему крошечной, перегруженной книгами, растениями и тёплым беспорядком жизни. Он сидел на её диване, как инопланетянин на чужой планете, пока она готовила на крохотной кухне какую-то целебную похлёбку по рецепту тёти Кён.

Они почти освоились с этой новой, странной тишиной между ними, когда в дверь позвонили. Настойчиво. Это была Мин Ён, с лицом, искажённым паникой.

– Дан! Ты не представляешь! Папа… тетя Кён звонила, у него опять скачки давления, он в панике, собрал вещи и уже едет сюда на первой электричке! Он будет через полтора часа!

Лёд пробежал по спине Со Дан. Отец. Здесь. С ней – её бывший босс, которого она только что вытащила из больницы с переломом ключицы после драки с маньяком. Объяснять это сейчас… это было за пределами возможного.

– Ты уверена? Может, уговорить его?

– Я пыталась! Он сказал: «Дан одна, после той истории в новостях (о нападении в лофте уже просочилась информация), я должен её видеть!». Он уже в пути!

Со Дан обернулась к Хе-Джуну. Он уже встал с дивана, его лицо было серьёзным.

– Мне нужно уйти, – сказал он.

– В таком состоянии? – она указала на повязку. – Тебя остановит первый же патруль. Или ты упадёшь в обморок от боли. Это не вариант.

– Тогда… – её взгляд метнулся по комнате и остановился на старом, громоздком платяном шкафу в прихожей. – Туда.

Хе-Джун медленно перевёл взгляд со шкафа на неё. Его бровь поползла вверх.

– Ты предлагаешь мне… спрятаться. В шкафу.

– Да! Папа… он не должен знать. Он будет волноваться, задавать вопросы, я не смогу… Пожалуйста. Ненадолго. Он поспит пару часов и уедет.

Он смотрел на её испуганные, широко раскрытые глаза. Эта женщина, которая час назад без колебаний била монтировкой по вооружённому психопату, сейчас дрожала от перспективы объясняться с отцом. Это было так… по-человечески. Смешно и трогательно одновременно.

Он тяжело вздохнул (и тут же скривился от боли в плече) и направился к шкафу.

– Ладно, – процедил он, отодвигая вешалки с её платьями, которые пахли ей. – Но учти, условия моего контракта на «новые отношения» явно не включают пункт о сидении в шкафу. Я требую компенсацию.

Она чуть не рассмеялась сквозь панику, захлопнула дверцу, оставив щель. «Что я делаю? – думал Хе-Джун, уткнувшись лицом в её пушистый свитер. – Генеральный директор. С переломом. Сидит в шкафу. Пахнет лавандой и ей. Это абсолютный крах карьеры и достоинства».

Через час приехал отец. Со Дан суетилась, варила ему успокоительный чай, укладывала спать на диван. Со Чжэ Хо действительно был взволнован, но, увидев дочь целой и невредимой, быстро успокоился и, устав с дороги, почти моментально заснул под бормотание телевизора.

Когда в комнате послышалось ровное, тяжёлое дыхание, Со Дан на цыпочках подкралась к шкафу.

– Всё чисто, – прошептала она. – Выходи. Тихо.

Он вылез, скривясь от одеревеневших мышц и боли в плече. В полумраке прихожей они стояли друг против друга – она в пижаме, он – в помятой футболке и с нелепой белой повязкой.

– Спасибо, – выдохнула она.

– Не за что. Опыт, достойный включения в моё бизнес-резюме. «Высокий стрессоустойчивость, включая работу в стеснённых условиях с преобладанием запаха нафталина», – он понизил голос до шепота, и в нём зазвучала знакомая, насмешливая нотка. – Но полагаю, за такие экстремальные условия испытаний полагается бонус.

– Какой ещё бонус? – насторожилась она.

– Моральная компенсация, – он склонился к ней, и его зелёные глаза в темноте блестели. – Меня чуть не задушило пальто. Я терпел запах нафталина. Я слышал, как твой отец храпит. Я думаю, я заслужил… поцелуй. В щеку. Как школьник, которого прячут от строгого папы.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.Хе-Джун. Требует поцелуй в щеку. Как капризный ребёнок. Это было настолько абсурдно, настолько не вписывалось в образ холодного титана, что у неё внутри что-то перевернулось. Это было не про власть. Это было про… шалость. Про игру. Про что-то лёгкое и смешное, чего между ними никогда не было.

Она покраснела. К счастью, в темноте это было не видно.

– Ты с ума сошел, – прошептала она.

– Вероятно. Но мои условия остаются в силе. Иначе я сейчас громко чихну. От нафталина.

Она фыркнула, зажав рот рукой. Потом, бросив взгляд на спящего отца, быстро, словно обжигаясь, поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его щеке. К его коже, шершавой от усталости и недавней боли, но невероятно тёплой.

Он замер. Шутливый тон испарился. Её прикосновение, нежное, стремительное, как полёт мотылька, обожгло его сильнее, чем удар монтировки.

– Спасибо, – тихо сказал он, и голос его вдруг стал серьёзным, глухим. – Теперь… думаю, мне пора. Пока я не начал требовать чего-то большего.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Провела его к двери. Он вышел в прохладную ночь, оставив её стоять в прихожей с пальцами, прижатыми к губам, которые только что коснулись его щеки.

На улице, прислонившись к стене подъезда, Хе-Джун прикрыл глаза. Боль от ключицы была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Ревность к спящему отцу? Абсурд. Желание вернуться и увести её с собой, несмотря ни на что? Иррационально. И этот поцелуй… этот дурацкий, выпрошенный поцелуй в щеку…

Он понимал. Понимал отлично. Это была не игра. Это был крик его собственной души, запертой в железной клетке логики, о простых, глупых, человеческих вещах. О праве на нежность. На смех. На тайну. На то, чтобы прятаться в шкафу и получать за это награду в виде прикосновения любимой женщины.

«Любимой». Слово уже не пугало. Оно просто было. Как факт. Как его сломанная кость.

Он посмотрел на тёмное окно её квартиры. Там спал её отец. Там была её жизнь. И ему нужно было найти в себе смелость не вломиться в эту жизнь с деловым предложением, а… постучаться. И попроситься внутр. Даже если придётся снова сидеть в шкафу. Потому что там, внутри, было то единственное, что имело для него смысл.

Он поправил неудобную повязку и медленно зашагал по ночной улице, чувствуя, как на душе становится и больно, и невероятно светло. Он шёл не в свою пустую крепость. Он шёлотнеё. И впервые это движение вперёд было не бегством к новым целям. Это был шаг навстречу чему-то настоящему. Даже если этот путь начинался с тёмного шкафа и дурацкого поцелуя в щеку.

Глава 18. Ветка вишни в феврале

Через месяц. Вечер. Кофейня «Тихий час»

Со Дан раскладывает новые книги по полкам. Над дверью звенят колокольчики. Входит мужчина в дорогом пальто, который явно выбивается из общего фона. Профессор, кот, презрительно фыркает с полки.

Хе-Джун подходит к стойке, где она вытирает бокалы.

– Мне нужен совет, – говорит он без предисловий.

– По какому вопросу? – она поднимает на него глаза, и в уголках губ играет улыбка.

– По вопросу ухаживания за женщиной, которая теперь работает в кофейне и принципиально отказывается от моих попыток купить для неё отдельный книжный магазин. Говорит, что это «неравные условия».

– Умная женщина, – соглашается Со Дан, ставя перед ним чашку. – Чай. Ромашковый. Успокаивает нервы. А совет такой: начни с малого. Принеси ей не орхидею из Швейцарии, а… ветку цветущей вишни. Если найдёшь в это время года.

– Задача принята, – он делает глоток чая и морщится. – А… кофе?

– Кофе ты получишь, когда расскажешь, как прошла встреча с японскими инвесторами. И почему на тебе галстук, который я тебе дарила на день рождения три года назад.

Он смотрит на неё, и в его зелёных глазах, таких серьёзных и таких живых, отражаются огни кофейни и её улыбка.

– Это, – говорит он, поправляя галстук, – уже совсем другая история. И она только начинается.

Найти цветущую вишню в Сеуле в конце февраля было задачей уровня миссии невыполнимой. Но Хе-Джун не был бы собой, если бы не попытался. Он задействовал не связи (это было бы слишком просто и пахло бы старыми методами), а логику. Оранжерея. Ботанический сад. Частные коллекции. Через два дня, после серии вежливых, но настойчивых переговоров и пожертвования в фонд сада, у него в руках была небольшая, хрупкая веточка с нежными розоватыми бутонами, помещённая в специальный футляр с увлажнением.

Он пришёл в «Тихий час» не в час пик. Она стояла на стремянке, пытаясь водрузить на верхнюю полку тяжёлый фолиант по истории искусства. Профессор внизу наблюдал с явным неодобрением.

– Позвольте, – раздался его голос у неё за спиной.

Со Дан вздрогнула, чуть не уронив книгу. Он уже был рядом, его руки обхватили её талию, чтобы помочь ей слезть, а потом легко взяли том из её рук и поставили на нужное место.

– Спасибо, – сказала она, спускаясь, чувствуя, как подступает жар к щекам от неожиданности и от его прикосновений, которые всё ещё были событием.

– Не за что, – ответил он, и тогда она заметила длинную, узкую коробку в его руке.

– Что это?

– Домашнее задание, – сказал он, протягивая ей коробку. – Точнее, попытка его выполнения.

Она открыла крышку. Внутри на мягкой подложке лежала та самая ветка. Бутоны были закрыты, но один уже лопнул, показывая край бархатистого лепестка. От неё пахло весной, хрупкостью и чудом.

– Боже, – прошептала она, касаясь пальцем одного из бутонов. – Ты нашёл… Как?

– Это секрет, – он сделал вид, что поправляет несуществующую пылинку на рукаве, но она видела, как довольны уголки его губ. – Ты сказала «ветка цветущей вишни». Я принёс ветку цветущей вишни. Условия выполнены?

Она подняла на него глаза. Он стоял перед ней, этот могущественный, сложный человек, и ждал её оценки, как школьник. И в этот момент она поняла, что больше не боится. Не боится его власти, его денег, его прошлого. Она видела просто мужчину, который старается. И это было бесконечно трогательно.

– Условия выполнены блестяще, – сказала она, и её голос дрогнул. – Но ты знаешь, что она завянет через пару дней?

– Знаю, – кивнул он. – Но я буду приносить новую. Каждую неделю. Пока на улицах не зацветут настоящие деревья. А потом… потом мы будем смотреть на них вместе.

Это было его новое «предложение». Не навсегда. Не контракт. А серия недель. Серия маленьких обещаний. Она поставила коробку на стойку рядом с кассовым аппаратом, где ветка выглядела как самый драгоценный и нелепый экспонат.

– Она прекрасна. Спасибо.

– Рад, что тебе нравится. – Он помолчал. – А насчёт кофе и отчёта о встрече… Могу я получить свой кофе сейчас? Встреча прошла успешно. Контракт подписан. А галстук… – он коснулся шелка у своего горла, – галстук я надел, потому что он напоминает мне о том, что ты видела во мне что-то человеческое даже тогда, когда я сам этого не видел.

Она молча повернулась к кофемашине. Сварила ему эспрессо, но не тот, «идеальный», а тот, который готовила для гостей кофейни – с щепоткой корицы, которую он, как она заметила, не выносил раньше. Поставила чашку перед ним. Вызов.

Он посмотрел на коричневую пыльцу на пенке, потом на неё. Поднял чашку, отпил. Не поморщился.

– Интересный вкус. Неожиданный.

– Меняешь мнение о корице? – спросила она, опираясь локтями о стойку.

– Меняю мнение о многом, – ответил он, делая ещё один глоток. – Например, о том, что рабочий день должен заканчиваться в семь. Моя заканчивается сейчас. И у меня нет планов на вечер. Кроме одного. Если, конечно, у владелицы этой кофейни не найдётся для меня работы.

Она рассмеялась. Звонко, по-настоящему. Профессор открыл один глаз, удивлённый.

– Работа найдётся всегда. Можешь вытереть пыль с верхних полок. Ты высокий.

– Считай, что уже нанят, – он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и закатал рукава. – С чего начнём, босс?

Они провели так час. Он вытирал пыль, она расставляла книги. Иногда их руки встречались на одной полке, и он задерживал прикосновение на секунду дольше, чем нужно. Иногда она ловила его взгляд, полный тихого, сосредоточенного обожания, и отводила глаза, чувствуя, как теплеет внутри.

Это было просто. И сложно. Просто – потому что не нужно было думать о графиках и контрактах. Сложно – потому что каждое слово, каждый жест теперь имел новый, личный вес. Они были как два сапёра на минном поле своего общего прошлого, осторожно прокладывая новые тропинки.

Когда кофейня опустела и они закрывались, он помог ей вынести мусор.

– Итак, – сказал он, когда они остались одни в полумраке зала, освещённого только светом вывески. – Я выполнил два условия. Принёс ветку. Помыл полки. Что полагается в качестве премии?

– Чашка бесплатного кофе уже была, – парировала она, надевая пальто.

– Я думал о чём-то менее съедобном, – он осторожно прикоснулся к её волосам, снимая невидимую соринку. – Например, о прогулке. До твоего дома. Без лимузина.

Она посмотрела на него, потом на ветку вишни на стойке, которая казалась маяком в этом уютном, книжном мире.

– Хорошо, – согласилась она. – Но только если по пути ты расскажешь, какна самом делепрошла встреча. Без глянца.

Он улыбнулся, и это была не та редкая, кривая улыбка бизнесмена, а лёгкая, открытая улыбка человека, которому есть что рассказать.

– Они пытались надавить на пункт о штрафных санкциях. Я чуть не сорвался. Но потом… потом я представил, как ты закатываешь глаза, если я провалю сделку из-за своего характера. И нашёл компромисс. Спасибо, кстати.

Они вышли на улицу. Февральский ветер был колючим, но она не чувствовала холода. Его рука нашла её руку, и их пальцы сплелись. Её рукавица, его кожаная перчатка – барьер, который они пока не решались убрать. Но и этого было достаточно.

Они шли медленно, разговаривая о пустяках. О том, что кот сегодня утром разбил кружку. О том, как её сестра Мин Ён собирается на свидание вслепую и паникует. О том, что его новый секретарь наконец-то запомнил, как он пьёт кофе.

У её подъезда он остановился.

– Я могу… позвонить тебе завтра? – спросил он. Не «я позвоню». А «могу ли я?»

– Можешь, – кивнула она. – Но не до девяти утра. Я буду спать.

– Условие принято, – он поднёс её руку в рукавице к своим губам и поцеловал ткань над костяшками пальцев. Жест был старомодным и невероятно искренним. – Спокойной ночи, Со Дан.

– Спокойной ночи, Хе-Джун.

Она поднялась к себе, не оборачиваясь. Но знала, что он стоит и смотрит ей вслед, пока свет в её окне не зажёгся. Только тогда он развернулся и ушёл своей дорогой.

Дома, перед сном, она поставила ветку вишни в вазу с водой и поставила на тумбочку у кровати. Один бутон за ночь раскрылся полностью. Нежный, розовый, невероятный в своей хрупкой стойкости.

Она ложилась спать, глядя на него, и думала, что, возможно, любовь – это и есть такая вот ветка вишни в феврале. Кажется невозможной. Требует невероятных усилий, чтобы просто быть. Но если кто-то нашёл в себе смелость её принести… самое меньшее, что можно сделать – это поставить в воду и дать шанс расцвести.

Засыпая, она улыбалась. Завтра он позвонит. И, возможно, принесёт новую ветку. И они снова будут вместе протирать пыль с полок и говорить о всякой ерунде. И потихоньку, шаг за шагом, учиться быть просто «мы». Без титулов. Без офиса. Без прошлого. Только с этим хрупким, распускающимся настоящим.

А это, как оказалось, было самой сложной и самой желанной работой в её жизни.