Текст книги "Не мой шеф (СИ)"

Автор книги: Ария Шерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4. Просто факт

Слова ударили в тишину, как выстрел. Они не парили в воздухе, они упали на пол с тяжёлым оловянным звоном, и Со Дан почувствовала, как подкашиваются ноги. Она смотрела на него, на его бесстрастное лицо, и пыталась отыскать в его глазах хоть намёк на шутку, на безумие, на что угодно. Ничего. Только холодный ясный расчёт.

– Вы… что? – прошептала она. Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

– Я предложил тебе брак, – повторил Хе-Джун, как будто разъясняя сложный пункт контракта. – Это решит твои проблемы. Ты получишь стабильность, статус, финансовую безопасность. Сможешь иметь детей, если это так важно. И останешься в компании, возможно, в ином качестве. Это логично.

Логично. Это слово вонзилось в неё, как ледяной шип. Вся её боль, мечты о простом человеческом тепле, тоска по чему-то настоящему – всё это для него было набором переменных в уравнении. И он только что нашёл решение. Самое эффективное. Самое бесчеловечное.

– Вы предлагаете мне… контракт? – её собственный голос звучал отстранённо, будто доносился из другого конца туннеля.

– Я предлагаю взаимовыгодное партнёрство, – поправил он, слегка склонив голову. – Мы знаем друг друга десять лет. Мы эффективно работаем вместе. У нас общие ценности: порядок, надёжность, преданность делу. Это прочный фундамент. Более прочный, чем у многих, кто строит отношения на мимолётных чувствах.

Каждое его слово было похоже на удар маленького молоточка по хрустальному куполу, под которым она прятала свои самые сокровенные глупые надежды. Теперь этот купол трещал, осыпаясь осколками прямо ей в душу.

Она представила, как говорит «да». Как надевает обручальное кольцо и продолжает варить ему кофе в 8:30. Как составляет его график и график детских врачей. Как он, вернувшись с работы, будет спрашивать не «как твой день, дорогая?», а «ты отправила факс в Гонконг?». Её мечта о семье превратилась бы в сделку. В пожизненное секретарское обслуживание с новой, унизительной должностью: «жена-сотрудник».

– Вы ничего не чувствуете ко мне, – констатировала она не вопросом, а утверждением.

Хе-Джун на мгновение замер. Казалось, он впервые задумался не о практической, а о эмоциональной стороне вопроса.

– Уважение – это тоже чувство, – сказал он после паузы. – Глубокая признательность. Доверие. Это более ценно, чем… сиюминутная страсть. Страсть проходит. А доверие и общие цели остаются.

Он был абсолютно искренен. В этом и заключался весь ужас. Он действительно считал, что предлагает ей лучшее, что может предложить. Всё, что у него было.

Со Дан медленно поднялась со стула. Ноги были ватными, но они держали. Она посмотрела на него – на своего босса, человека, чьё мнение и одобрение были для неё важны почти десять лет. И в этот момент она увидела его по-настоящему. Не харизматичного лидера, а эмоционального калеку, который настолько забаррикадировался в своём мире расчётов и эффективности, что разучился понимать простейшие человеческие порывы. Ей стало вдруг жалко его. И эта жалость была последней каплей.

– Нет, – сказала она тихо, но так чётко, что слово прозвучало как хлопок двери.

Он не ожидал отказа. Лёгкое недоумение промелькнуло на его лице.

– Со Дан, подумай…

– Я всё обдумала, – перебила она его. Впервые в жизни. – Я не хочу быть частью вашего бизнес-плана. Не хочу быть «логичным решением». Я хочу быть любимой. Безумно, нелогично, неэффективно. Я хочу, чтобы мужчина сходил с ума от мысли, что может меня потерять, а не составлял список преимуществ моего присутствия в его жизни. Я хочу, чтобы меня обнимали не потому, что это снижает уровень стресса, а просто потому, что не могут не обнять.

Она говорила, и с каждым словом внутри неё что-то выпрямлялось, крепло. Пламя горечи и обиды превращалось в чистый холодный огонь собственного достоинства.

– Ваше предложение… это самое обидное, что со мной случалось за все эти годы, – голос её окреп. – Потому что оно показывает, что вы так и не увидели во мне человека. Только функцию. И я не могу принять жизнь, в которой я навсегда останусь для вас «эффективным активом Со Дан».

Хе-Джун слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных глаз что-то дрогнуло, словно он увидел на экране своего внутреннего компьютера фатальную ошибку, которую не мог исправить. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, снова предложить «скорректировать условия», но она уже повернулась к двери.

– Моё заявление об увольнении лежит у вас на столе. Прошу рассмотреть его в установленный законом срок, – бросила она через плечо уже чисто деловым секретарским тоном. И вышла.

За дверью она прислонилась к холодной стене, дрожа всем телом. В ушах стоял звон. Из кабинета не доносилось ни звука.

Она прошла к своему столу на ватных ногах. Коллеги по открытому пространству старательно не смотрели в её сторону, но напряжение висело в воздухе густым туманом. Новость, должно быть, уже поползла по этажу.

Ей нужно было уйти. Сейчас. Она собрала личные вещи в картонную коробку: чашку с надломленной ручкой, фотографию с сестрой и отцом в деревне, засохшую веточку розмарина. Всё уместилось в одну коробку. Десять лет жизни.

Когда она с коробкой в руках направлялась к лифту, из кабинета Хе-Джуна вышел его помощник, молодой стажёр Ким, с растерянным видом.

– Госпожа Со… вице-президент просит вас на минуту.

Она замерла. Чего он ещё хочет? Чтобы она вслух разъяснила все пункты своего отказа? Она глубоко вдохнула и вернулась.

Он стоял у окна, спиной к ней, глядя на город.

– Вы правы, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был приглушённым, лишённым всякой интонации. – Это было оскорбительно. Я не хотел… я не думал, что это может быть воспринято именно так.

Он повернулся. Его лицо было усталым. По-настоящему усталым, а не просто сосредоточенным.

– Ваше заявление я подпишу. Отработка – две недели. Если вы, конечно, не захотите уйти раньше.

– Я отработаю, – тихо сказала она.

– Хорошо. – Он сделал паузу. – Ещё кое-что. Страховка вашего отца. Та, что через компанию. Она будет прекращена после вашего ухода.

– Я знаю.

– Я… оформил на него другой полис. Независимый. Всё оплачено на пять лет вперёд. – Он произнёс это быстро, глядя куда-то мимо её плеча, как будто признавался в технической ошибке. – Это не обязательство. Не требующее отступных. Просто… факт.

Со Дан онемела. Она смотрела на него, пытаясь понять, что это – новый ход? Попытка привязать её долгом благодарности?

– Зачем? – выдохнула она.

– Потому что его здоровье не должно зависеть от вашего трудового договора, – ответил он просто. – Это нелогично.

И в этой чудовищной, вывернутой наизнанку логике было что-то, от чего у неё снова подступили слёзы к горлу. Не от обиды. От чего-то другого, сложного и непонятного.

– Спасибо, – прошептала она, не в силах вымолвить больше.

– Не за что, – он снова отвернулся к окну. Сигнал, что разговор окончен.

Она вышла в последний раз. В лифте, спускаясь вниз, она прижимала к груди коробку с пожитками и думала о страховке. О том, что где-то в его безупречной системе расчётов вдруг нашлось место для жеста, который не приносил выгоды. Для «просто факта».

Это ничего не меняло. Она всё равно уходила. Но теперь её уход был отравлен не только обидой, но и этой странной, неудобной благодарностью. И мыслью, что человек за той дверью, возможно, не совсем монстр. А просто очень, очень потерянный. И так же одинок, как и она. Просто его одиночество было обшито дубом и кожей и называлось «кабинет вице-президента».

Глава 5. Тишина после взрыва

Два дня Со Дан провела в подвешенном состоянии. Официально она была на больничном – терапевт без лишних вопросов выписала справку о «переутомлении». Настоящей причиной была необходимость отдышаться, собрать осколки себя после того взрыва в кабинете Хе-Джуна.

Она не включала рабочий телефон. Личный молчал. Мин Ён, видя её состояние, отменила все свои планы и устроила дома «детокс от всего мужского рода», как она это назвала. Они смотрели глупые ромкомы, ели мороженое прямо из ванночек, и Со Дан старалась не думать о зелёных глазах, смотревших на неё с холодным расчётом.

Но не думать было невозможно. Её мозг, привыкший анализировать, теперь разбирал на части тот короткий, чудовищный диалог. «Исключительный актив… взаимовыгодное партнёрство… логично». И потом – страховка. Этот нелогичный, щедрый и абсолютно немой жест. Они не складывались в одну картину. Получалась какая-то сюрреалистичная мозаика, где кусок льда лежал рядом с тёплым угольком.

На третий день она заставила себя проверить рабочую почту. Ожидала увидеть письма от HR, от коллег-сплетников, может быть, даже гневное послание от него. Но в папке «Входящие» царил почти неестественный порядок. Несколько писем о текущих проектах от коллег, стандартные уведомления из бухгалтерии. И одно – от него.

Тема: «Вопросы по сингапурскому проекту». Время отправки – 7:05 утра сегодняшнего дня.

Она открыла письмо, чувствуя, как сердце ёкает. Текст был сухим, деловым, почти идентичным тем, что он слал каждый день последние десять лет. Перечень задач, уточнения, сроки. В конце, после подписи, отдельной строкой:

«Со Дан, передача текущих дел будет осуществляться по плану, который я направлю позже. До его получения продолжайте работу в обычном режиме. Х-Д.»

«В обычном режиме». Как будто ничего не произошло. Как будто она не называла его предложение самым обидным оскорблением в своей жизни. Он стирал это. Игнорировал. Возвращал всё в безопасные, профессиональные рамки. Это было… удобно. И бесконечно унизительно по-новому. Потому что означало, что её эмоциональный взрыв для него был всего лишь досадной помехой, шумом, который нужно отфильтровать.

Она ответила кратко: «Поняла. Готовлю материалы по Сингапуру. С.Д.»

Весь день она провела дома, пытаясь работать удалённо, но мысли путались. Она злилась. На него – за эту ледяную выдержку. На себя – за то, что эта выдержка её задевала. Чего она хотела? Чтобы он преследовал её? Умолял? Это было бы столь же невыносимо.

Вечером Мин Ён притащила домой пиццу.

– Ну что, железная леди, готова вернуться в ад? – спросила она, разливая колу по стаканам.

– Он ведёт себя так, будто ничего не было, – сказала Со Дан, отламывая кусок пиццы. – Как робот, у которого стёрли память о сбое.

– А может, он просто не знает, как ещё себя вести? – предположила Мин Ён. – Ты же сама говорила – он в отношениях людей видит только таблицы Excel. Ты выпала из его таблицы «сотрудник», а в таблицу «женщина, которую я оскорбил» он записывать не умеет. Вот и делает вид, что всё по-старому.

Возможно, сестра была права. Эта мысль не приносила утешения. Она делала его не монстром, а инопланетянином, который пытается копировать человеческие реакции, но у него плохо получается.

На следующее утро она всё-таки пошла в офис. Надела свой самый безликий костюм, собрала волосы в тугой пучок – надела доспехи. Лифт поднимался на её этаж, и с каждым этажом ком в горле становился больше.

Офис встретил её гулкой, натянутой тишиной. Коллеги бросали украдкой взгляды, тут же отводя глаза. Новость, безусловно, облетела все этажи. «Та самая Со Дан, которая отказала Хе-Джуну». Она стала достопримечательностью.

Её стол был безупречно чист. Даже чище, чем обычно. Кто-то явно протёр пыль. На мониторе ждало несколько новых писем, все строго по делу. Никаких «как ты?», «как самочувствие?». Она включилась в работу на автопилоте, благодарная за рутину, которая не требовала эмоций.

В середине дня в секретариат зашёл Чон Сок Чжин, партнёр Хе-Джуна. Увидев её, он замедлил шаг, и на его лице расплылась ядовитая, заинтересованная улыбка.

– Со Дан! Вернулась! А мы уж думали, тебя сожрало чудовище в башне нашего вице-президента. – Он подошёл ближе, понизив голос. – Надо же, какая храбрая. Отказать Хе-Джуну. Да ещё и так… эффектно. Весь этаж слышал, как ты хлопнула дверью.

– Это было необходимо, – холодно ответила она, не отрываясь от экрана.

– О, необходимо, – он усмехнулся. – Знаешь, он после этого два дня ходил как призрак. Молчал. Смотрел в одну точку. Интересный феномен. Никогда не видел, чтобы сбой в программе так на него влиял.

Со Дан ничего не ответила, но её пальцы замерли над клавиатурой. Два дня как призрак.

– Передай ему, если увидишь, – продолжил Сок Чжин, наслаждаясь эффектом, – что я готов купить билет на продолжение этого спектакля. Очень уж познавательно.

Он ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение, что она стала участником какого-то извращённого реального шоу.

Ближе к вечеру Хе-Джун вышел из кабинета. Он шёл куда-то с папкой в руках, его взгляд был направлен вперёд. Проходя мимо её стола, он слегка замедлил шаг. Не глядя на неё, коротко кивнул.

– Со Дан.

– Вице-президент, – кивнула она в ответ, опустив глаза.

Больше ничего. Ни слова о её «больничном», о скандале, о страховке. Просто «Со Дан» и «вице-президент». Старые, безопасные роли.

Когда он скрылся за углом, она отпустила воздух, которого, оказывается, не дышала. Это было хуже, чем любая конфронтация. Это было забвение. Её бунт, её боль, её унижение – всё это было помещено в папку «Закрытые инциденты» и отправлено в архив.

Внезапно её охватила ярость. Бессильная, жгучая. Он лишил её даже права на последнее слово. На свою собственную драму. Он просто перелистнул страницу.

Она встала и пошла в маленькую кухню, чтобы налить воды. Там, у окна, стоял он. Смотрел на вечерний город, держа в руке пустую ту самую серую кружку. Услышав её шаги, он обернулся. Их взгляды встретились.

В его зелёных глазах не было ни гнева, ни расчёта, ни даже привычной холодности. Была усталость. Такая глубокая, человеческая усталость, что она от неё оторопела.

– Я не знал, – тихо сказал он. Совсем не так, как в кабинете. Почти про себя. – Что это так… ранит.

Он сказал это и тут же, словно спохватившись, выпрямился, и маска деловитости вернулась на лицо.

– Завтра к десяти нужен финальный отчёт по Сингапуру, – произнёс он своим обычным тоном и вышел из кухни.

Со Дан осталась стоять у раковины, сжимая стакан с водой. Её ярость куда-то испарилась, оставив после себя лишь ледяное, щемящее недоумение.

Кто он? Машина, которая вдруг дала сбой и выдала строку кода, похожую на чувство? Или человек, который так глубоко закопал себя под алгоритмами, что теперь сам не может отличить сбой от искренности?

Одно она поняла точно: эти две недели отработки будут не просто передачей дел. Это будет хождение по минному полю, где под слоем профессионального льда таились невысказанные слова, обиды и это странное, неуместное «не знал».

А самое страшное было в том, что часть её – та самая, десять лет учившаяся читать малейшие оттенки в его голосе и взгляде – теперь с болезненным, запретным интересом ждала, что же произойдёт дальше.

Глава 6. Сбой в программе (Точка зрения Хе-Джуна)

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Звук эхом отозвался в слишком большом, слишком тихом кабинете. Хе-Джун остался сидеть за своим столом. Перед ним лежали два документа: заявление об увольнении Со Дан и его собственный мысленный отчёт о только что произошедшем инциденте, который его разум уже классифицировал как «катастрофический сбой в коммуникации. Уровень угрозы: критический».

Исходные данные: подчинённый, ключевой сотрудник (КС) Со Дан, подаёт заявление об увольнении.

Цель: сохранить КС.

Предпринятые действия: предложено повышение, улучшение условий, отпуск. Отклонено. Обозначена новая переменная – потребность в «семье».

Решение: предложить брак как оптимальное решение, удовлетворяющее её потребностям (стабильность, дети) и бизнес-интересам (сохранение КС).

Реакция КС: отказ. Эмоциональная вспышка. Классификация предложения как «оскорбительного». Уход.

Результат: провал. Потеря КС гарантирована. Дополнительный ущерб: нанесена эмоциональная травма (фактор требует анализа).

Он перечитал мысленный отчёт. Всё логично. Всё правильно. Каждое действие было основано на анализе данных и направлено на достижение цели. И всё пошло не так. Кардинально не так.

Он взял заявление. Буквы плясали перед глазами. «По собственному желанию». Желание. Иррациональная, не поддающаяся полному контролю переменная. Он всегда минимизировал её влияние, строя системы, в которых личные желания сотрудников совпадали с целями компании. У неё это десять лет работало. Что изменилось?

Он откинулся в кресле и уставился в потолок. В голове, вопреки всем протоколам, всплывали не данные, а образы. Не «КС Со Дан», а просто Со Дан.

Как она, ещё совсем юная, с тщательно скрываемой дрожью в руках, принесла ему свой первый идеальный кофе. Как она, не поднимая глаз, запоминала все его странные предпочтения (никакого кунжутного масла, переговоры с японцами только после обеда). Как однажды, три года назад, он застал её плачущей в подсобке (умер кто-то из родни), и она, увидев его, мгновенно вытерла лицо и извинилась «за непрофессионализм». Он тогда кивнул и прошёл мимо. Правильное решение. Личное не должно мешать работе.

А сейчас это «личное» взорвалось у него в кабинете. И он, вместо того чтобы проанализировать взрыв, испытал… что? Не досаду. Не гнев. Что-то острое, колющее, локализованное в районе солнечного сплетения. Дискомфорт.

Он встал и подошёл к безэховому окну. Внизу копошился город, живой, хаотичный, неэффективный. Он всегда смотрел на него сверху, как на схему. Сейчас схема не складывалась.

«Самое обидное, что со мной случалось…» – её слова вертелись в голове, как заевшая пластинка. Обида. Сильная эмоция, возникающая в результате несправедливого отношения. Он предложил ей лучшее, что мог, с его точки зрения. Стабильность, безопасность, статус. Почему это было несправедливо?

Потому что она хотела любви.

Любовь. Химическая реакция. Выброс гормонов. Ненадёжный, недолговечный, иррациональный фундамент для каких-либо долгосрочных обязательств. Он изучал это явление. С точки зрения эволюционной биологии и социологии – полезно для воспроизводства и сплочения группы. С точки зрения бизнеса – фактор риска.

Но она хотела именно этого. Риска. Безумия. Неэффективности.

И он, предложив брак, предложил ровно противоположное – максимальную эффективность и минимум риска. Он оскорбил не её профессионализм. Он оскорбил её… мечту. Её право на глупость.

Осознание этого было подобно короткому замыканию. Всё его безупречное логическое дерево решений было построено на неверной аксиоме. Он исходил из того, что она, как и он, ценит рациональность превыше всего. Это было ошибкой. Фатальной ошибкой наблюдения.

Он вспомнил её лицо в момент отказа. Не страх, не подобострастие. Гнев. Чистый, яркий, живой гнев. И под ним – боль. Боль, которую он причинил. Новое, чрезвычайно неприятное ощущение присоединилось к дискомфорту в солнечном сплетении – чувство вины.

В его внутреннем лексиконе не было процедуры для обработки «чувства вины». Это был мусорный код, который нужно было удалить. Но он не удалялся.

Он провёл два дня, пытаясь работать. Новый временный секретарь был катастрофой. Кофе был отвратителен. График трещал по швам. Это раздражало, но было решаемо. Нерешаемым было другое – тишина. Не физическая тишина офиса, а та тишина, что воцарилась внутри него после её ухода. Отсутствие её лёгких шагов за дверью, шелеста бумаг, её голоса, чётко докладывающего о проблеме и уже имеющего три варианта решения. Эта тишина была громкой. И в ней звучало эхо её слов: «Я не «ресурс». Я человек».

Чон Сок Чжин, заглянув к нему в первый из этих двух дней, сел в кресло и закурил сигару, игнорируя запрет.

– Ну что, гений? Потерял свой самый ценный процессор? – спросил он без предисловий.

– Она подала заявление об увольнении. Я пытался её удержать, – ответил Хе-Джун, глядя в монитор, на котором цифры не складывались в смысл.

– «Удержать»? Каким, интересно, образом? Предложил стать вице-президентом по завариванию кофе?

– Я предложил ей выйти за меня замуж.

Сок Чжин поперхнулся дымом и разразился таким искренним, продолжительным хохотом, что Хе-Джун впервые за долгое время почувствовал позыв швырнуть в него тяжёлое пресс-папье.

– О боже… О боже вселенной! – выдохнул наконец Сок Чжин, вытирая слёзы. – Ты… ты действительно это сделал! Брак! Как слияние компаний! Хе-Джун, ты гениальный идиот! И, конечно, она послала тебя ко всем чертям?

– Она отказала, – холодно подтвердил Хе-Джун.

– Ещё бы! – Сок Чжин покачал головой, и смех в его глазах сменился почти жалостью. – Друг, ты не понимаешь. Люди – не активы. Их нельзя просто приобрести в стратегических целях. Особенно женщин. Особенно таких, как она. Она десять лет смотрела на тебя, как на бога. А ты посмотрел на неё, как на удобный стул. И предложил этот стул обшить дорогой кожей и поставить в свой кабинет навечно. Это не романтика. Это патология.

– Я предложил стабильность и…

– Заткнись о стабильности, – резко оборвал его Сок Чжин. – Ты предложил ей быть вечной слугой с кольцом на пальце. Ты не влюблён в неё. Ты просто не можешь смириться с тем, что что-то уходит из-под твоего контроля. И теперь твой бедный, перегретый мозг не знает, что делать, потому что столкнулся с чем-то, что нельзя купить, нельзя промоделировать и нельзя заставить работать по твоим правилам. Поздравляю. Ты наконец встретил проблему, которую не можешь решить. Добро пожаловать в человеческий клуб, дурак.

Он ушёл, оставив после себя запах табака и горькую, неудобную правду.

Теперь, стоя в кухне и глядя на её отражение в чёрном стекле окна, Хе-Джун ловил себя на мысли, что Сок Чжин был прав. Не полностью, но прав. Он не мог решить эту «проблему». Потому что это была не проблема. Это была женщина. Со своими правилами, своей болью, своей обидой на него.

Она вошла в кухню. Он обернулся. Увидел её широко раскрытые глаза, бледность, напряжение в плечах. И в нём что-то дрогнуло. Какая-то старая, давно заброшенная программа, отвечающая не за анализ, а за… эмпатию? Он не знал.

«Я не знал, что это так… ранит».

Слова сорвались с его губ сами, прежде чем цензура логики успела их остановить. Это была не стратегия. Это была капитуляция. Признание собственной слепоты.

Он увидел, как она замерла, как в её глазах промелькнуло что-то кроме гнева – шок, недоумение. И тут же, испуганный этой уязвимостью, он натянул обратно привычную маску. Отдал деловое поручение. Ушёл.

Но зерно было посеяно. Он не просто оскорбил её. Он ранил её. И этот факт, этот новый, мучительный параметр в уравнении, не давал ему покоя. Как исправить нанесённый ущерб, если стандартные методы (деньги, статус, логика) были отвергнуты как оскорбление?

Ответа не было. Но впервые за долгие годы Хе-Джун ощущал не раздражение от нерешённой задачи, а тихую, глухую тревогу. И желание. Не приобрести актив. А… понять. Понять, что он сделал не так. И, возможно, научиться делать правильно. Даже если для этого придётся переписать свои собственные базовые алгоритмы.

А это, как он начинал подозревать, будет самой сложной задачей в его жизни. Сложнее любого поглощения, любого кризиса. Потому что битва шла не на внешних рынках, а внутри него самого. И противник был страшный – он сам. Тот самый, что десять лет не видел в женщине у своего стола ничего, кроме эффективного инструмента.