Текст книги "Не мой шеф (СИ)"

Автор книги: Ария Шерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7. Неуклюжее наступление

После того утреннего инцидента в кухне Хе-Джун перешёл в режим стратегического планирования. Если традиционные методы управления персоналом не сработали, требовался новый подход. Его мозг, лишённый эмоциональных алгоритмов, начал строить логические цепочки, основанные на её реакции. Она хочет видеть в нём «человека». Значит, ему нужно демонстрировать «человеческие» паттерны поведения. Он составил список.

Вербальная положительная обратная связь. Комплименты.

Невербальные знаки внимания. Взгляд, мимика.

Забота о личных потребностях (не связанных с работой).

Инициация неформального общения.

План был ясен. Исполнение – катастрофично.

На следующее утро, когда она принесла кофе, он, вместо того чтобы взять кружку, задержал на ней взгляд на секунду дольше обычного.

– Вы сегодня… хорошо выглядите, – произнёс он, и фраза прозвучала как зачитанная с листа инструкция по сборке мебели.

Со Дан, уже повернувшаяся к выходу, замерла. Её плечи напряглись. Она медленно обернулась, и в её глазах он прочёл не удовольствие, а настороженность и лёгкую панику.

– Спасибо, – пробормотала она и быстро ретировалась.

Пункт 1: провал. Анализ: возможно, недостаточно эмоциональной окраски. Или неверный контекст.

Он попробовал пункт 2. Во время её доклада по проекту он не сводил с неё глаз, пытаясь изобразить «заинтересованное внимание». Но его привычный аналитический взгляд, которым он просверливал графики и конкурентов, на человека действовал иначе. Она начала запинаться, краснеть, в конце концов опустила глаза в бумаги.

– Вице-президент, я… что-то не так?

– Нет. Всё в порядке. Продолжайте.

Пункт 2: провал. Эффект, обратный ожидаемому. Вывод: необходимо смягчать визуальный контакт.

Пункт 3 был сложнее. Как проявить заботу? Он заметил, что она в обед ест один и тот же лёгкий салат. Нерационально. Организму нужны белки, углеводы. В порыве логической заботы он подошёл к её столу в обеденный перерыв.

– Вы всегда едите это? – спросил он, указывая на контейнер.

Она вздрогнула, чуть не уронив вилку.

– Это… полезно.

– Скучно, – отрезал он, руководствуясь принципом «правда важнее такта». – В организме должен быть баланс. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака… протеиновый батончик. Дорогой, из органических компонентов, который он сам использовал после тренировок. Положил его рядом с её контейнером. – Попробуйте. Эффективнее.

Она смотрела на батончик, как на взрывное устройство, потом на него. Её лицо выражало такую смесь недоумения и ужаса, что он почувствовал необъяснимый позыв забрать свой «подарок» обратно.

– Спасибо, – прошептала она, так и не притронувшись к батончику.

Пункт 3: условный провал. Вывод: возможно, материальные «оптимизационные решения» воспринимаются как продолжение деловых отношений.

Отчаяние начало подкрадываться. Его безупречная логика давала сбой на каждом шагу. Он, который мог убедить в чём угодно совет директоров, не мог сделать простой комплимент.

Тогда он решился на пункт 4. Инициация неформального общения. Он позвонил ей по внутренней связи.

– Со Дан, зайдите, пожалуйста.

Она вошла, ожидая поручения.

– Садитесь.

Она села на краешек стула, поза «готова к прыжку».

– Я хотел обсудить… – он запнулся. Обсудить что? Погоду? Это было иррационально. – …ваше мнение о новом дизайне логотипа для дочерней компании.

Это было безопасно. Рабочая тема, но с элементом запроса личного мнения. Неформально, но в рамках профессии.

Она удивлённо подняла бровь.

– Вы… спрашиваете моё мнение как секретаря?

– Нет. Как человека с хорошим вкусом, – выдавил он из себя. Фраза «хороший вкус» была чистой воды импровизацией. Он понятия не имел, есть ли у неё вкус. Но у неё были аккуратные, неброские украшения и она никогда не нарушала дресс-код. Это казалось логичным.

Она смотрела на него, явно пытаясь понять, не издевается ли он.

– Я думаю… – она начала осторожно, – что предложенный вариант слишком агрессивный. Для компании в сфере эко-туризма нужно что-то… мягче.

– Спасибо. Я учту, – кивнул он, чувствуя странное облегчение. Диалог состоялся. Не идеально, но состоялся.

Он поднял глаза и увидел, как уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Скорее, сбитая с толку гримаска.

– Можно идти? – спросила она.

– Да. Спасибо, что… поделились мнением.

Она вышла. Он остался сидеть, анализируя микро-успех. Она ответила. Она среагировала на его попытку выйти за рамки «начальник-подчинённый». Это был прогресс. Медленный, мучительный, но прогресс.

Вечером, когда она собиралась уходить, он вышел из кабинета одновременно с ней. Они оказались у лифта одни.

– Я могу… подвезти вас? – спросил он, следуя пункту 4 (инициатива) и пункту 3 (забота о комфорте).

Она вздрогнула, как от щелчка тока.

– Нет, спасибо. Я на метро.

– В такой час метро переполнено. Неэффективно.

– Я привыкла, – она нажала кнопку вызова лифта, не глядя на него.

Лифт пришёл. Они вошли. Неловкое молчание в маленькой кабине было громче рёва двигателя. Он чувствовал её напряжение, исходящее от неё волнами. Он хотел сказать что-то, что снимет это напряжение, но его словарный запас для таких ситуаций был пуст.

– Прошлое предложение… – начал он, и она замёрзла, – я не хотел, чтобы вы восприняли его как оскорбление.

Она медленно повернула к нему голову. Её глаза в тусклом свете лифта были тёмными, нечитаемыми.

– Но я восприняла, – тихо сказала она. – И это не изменится от того, что вы… учите меня есть протеиновые батончики или спрашиваете про логотипы.

Лифт остановился. Двери открылись на её этаже парковки.

– Удачи, вице-президент, – сказала она и вышла, не оглядываясь.

Он остался в опустевшей кабине, которая понесла его вниз, в свой подземный мир. Провал. Полный, тотальный провал. Она видела сквозь все его неуклюжие попытки. Видела расчёт. И это её злило ещё больше.

Но странное дело. Сегодня, в этот момент провала, его накрыла не досада, а что-то иное. Уважение. Она была сильной. Не сломалась, не поддалась, не приняла его жалкие попытки «исправиться» как искупление. Она требовала чего-то настоящего. Чего-то такого, чего у него, возможно, и не было.

И это требование, вместо того чтобы оттолкнуть, начало вызывать в нём новое, опасное чувство – азарт. Не бизнес-азарт. Личный. Он всегда побеждал там, где можно было просчитать ходы. А здесь – нельзя. Здесь правила писала она. И ему, Хе-Джуну, впервые в жизни предстояло играть на чужом поле. Играть, чтобы не выиграть, а чтобы… быть допущенным к игре.

Он сел в машину, но не завёл мотор. Сидел в темноте и смотрел на вход в метро, куда она скрылась. Его план «неуклюжего наступления» провалился. Требовался новый. Более радикальный. Менее логичный. Возможно, даже отчаянный.

Но для этого ему нужно было понять, чего она хочет на самом деле. И единственный способ это сделать – перестать быть «вице-президентом» хотя бы на мгновение. А кто он тогда будет – он не знал. Это и было самым страшным.

Глава 8. Сломанный лифт

Напряжение росло, как давление в котле. Его «забота» становилась невыносимой. То он «случайно» оказывался рядом, когда она несла тяжёлые папки, и забирал их (она отбивалась, как от назойливой мухи). То оставлял на её столе не протеиновые батончики, а дорогой швейцарский шоколад (он лежал нетронутым, пока его не съела уборщица). Он словно робот, запрограммированный на «ухаживание», но не понимающий ни контекста, ни её отчаяния.

Со Дан чувствовала себя как в клетке с прозрачными стенами. Она могла видеть свободу – свой последний день, уход, новую жизнь. Но между ней и свободой стоял он. Не как угроза, а как навязчивая, неумолимая тень, которая своими неуклюжими жестами только напоминала об унижении его предложения.

В пятницу, за неделю до её финального ухода, случилось то, что должно было случиться. Поздний вечер, офис опустел. Она задержалась, чтобы отправить последние файлы по Сингапуру. Он, как всегда, был в своём кабинете. Когда она наконец выключила компьютер и собралась уходить, из-за его двери донёсся голос:

– Со Дан. На минуту.

Она вошла, ожидая очередного поручения на понедельник. Он стоял у окна, в полумраке, освещённый только светом настольной лампы и неоновым сиянием города за стеклом.

– Заявление я подписал, – сказал он без предисловий. – Официально ваш последний рабочий день – через неделю.

– Я знаю, – тихо ответила она.

– Я хочу, чтобы вы знали… – он обернулся, и его лицо в контрастном свете было резким, почти суровым. – Что я сожалею. Не о том, что пытался вас удержать. О том, как я это сделал.

Она не ответила. Что она могла сказать? «Всё в порядке»? Не было не в порядке.

– Вы были правы, – продолжил он, делая шаг к ней. – Я видел в вас только функцию. И это была моя ошибка. Глубочайшая.

Он стоял теперь так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимого, чистого, мужского. Её сердце заколотилось в предчувствии.

– Но теперь я вижу, – его голос стал тише, глубже. – Вижу, как ты поправляешь волосы, когда устаёшь. Как прикусываешь губу, когда сосредоточена. Как твои глаза темнеют, когда ты злишься. Я вижу женщину, Со Дан. И эта женщина… сводит меня с ума.

Его слова не были заученными. Они звучали сыро, с надрывом, будто их вырывали из него клещами. И в этом была страшная, опасная правда.

Он вскочил со стула, обходя стол. Логика не работала. Нужно было сменить тактику.

– И вы не считаете, что между нами могла бы возникнуть… страсть? – фраза прозвучала нелепо, и он это понял по её тут же вздёрнутой брови.

– Между нами? – она рассмеялась коротко, беззвучно. – Вы шутите? Вы же даже не смотрите на меня как на женщину.

Удар был настолько точным и болезненным, что у него перехватило дыхание. Не смотрит как на женщину? Это была самая чудовищная ошибка в его анализе. Он смотрел. Он видел изгиб её шеи, когда она наклонялась над документом. Запоминал, как свет играет в её волосах. Ловил запах её кожи в лифте и чувствовал, как что-то сжимается внизу живота – дикий, нерациональный импульс, который он тут же глушил как помеху. Он смотрел. Просто… не позволял себе видеть.

– Вы ошибаетесь, – прозвучало хрипло.

– О да? – она сделала шаг назад, к двери, её поза выражала полную готовность к бегству. – Покажите хоть одну эмоцию, которая не связана с работой! Злость? Нет, это раздражение от сбоя в системе. Радость? Радость от достижения поставленных целей.. А где желание, Хе-Джун? Где та самая, животная, нелогичная тяга, из-за которой мужчина теряет голову? В вас её нет. Вы – бесчувственный чурбан в дорогом костюме. И я не хочу быть очередным трофеем в вашей коллекции эффективных решений.

Она покинула помещение, тихо прикрыв за собой дверь, но с такой решительностью, что это было равносильно финальному удару.

Весь день слова звенели у него в ушах. «Бесчувственный чурбан. Не видит в тебе женщину. Докажи». Это был вызов. Не деловой. Личный. И он, всегда принимавший вызовы, не мог отступить.

Он начал своё неуклюжее, отчаянное наступление. Замечал её новую блузку («Синий вам к лицу» – прозвучало как диагноз). Предлагал подвезти после работы (она отказалась, сославшись на метро). Как-то раз, проходя мимо, «случайно» коснулся её руки, отбирая файл. Она вздрогнула, но не от волнения, а от раздражения, как от назойливой мухи.

Её равнодушие сводило его с ума. Оно било по самому больному – по его гордости, по его уверенности, что он может добиться всего. А тут – простая женщина, его же бывшая подчинённая, смотрела на него как на пустое место. Вернее, как на неприятную, но временную помеху.

Кульминация наступила в пятницу, ближе к концу дня. Офис пустел. Она задержалась, чтобы дослать последние письма. Он вошёл в комнату секретариата. Дверь в коридор была открыта, но они были одни.

– Со Дан.

Она обернулась от компьютера, усталое лицо ничего не выражало.

– Я всё отправила. Можно идти?

– Нет, – сказал он и шагнул вперёд.

Он действовал не по плану. Им двигала та самая, проклятая ею «животная тяга», смешанная с обидой и яростью. Он подошёл так близко, что она инстинктивно отпрянула, и её бёдра упёрлись в край её же рабочего стола. Он поставил руки по обе стороны от неё, зажав в импровизированную клетку из своих рук и дерева.

– Что вы делаете? – её голос дрогнул, но в глазах читался вызов.

– Доказываю, – прошипел он. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. Видел, как быстро бьётся пульс в её тонкой шее. Она не равнодушна. Она боится. Или… хочет? – Вы сказали, я не вижу в вас женщину. Вы ошибаетесь. Я вижу. Каждый день. Вижу, как вы прикусываете губу, когда сосредоточены. Как поправляете прядь волос. Как изгибается ваша спина, когда вы тянетесь к верхней полке. Я вижу всё. И это сводит меня с ума.

Она сглотнула, не отводя глаз.

– Это… не доказательство. Это наблюдение. Как за подопытным кроликом.

– А это? – он не выдержал. Одной рукой он схватил её за подбородок, не больно, но твёрдо, заставив смотреть прямо на себя. Его другая рука всё ещё опиралась о стол, закрывая путь к отступлению. – Разве так смотрят на кролика? Разве так… хотят кролика?

Он был так близко, что видел, как расширились её зрачки. Как её губы приоткрылись от шока. В её взгляде мелькнуло нечто помимо страха и злости. Растерянность. Любопытство. Искра.

– Отпустите, – прошептала она, но в голосе не было силы приказа.

– Скажите, что я вам не нравлюсь, – потребовал он, его голос был низким, хриплым от напряжения. – Скажите, что вы не чувствуете ровно ничего, когда я так близко. Скажите – и я отпущу. И больше никогда не трону.

Он лгал. Он бы не отпустил. Он бы нашёл другой способ. Но он молил, чтобы она не сказала этого. Чтобы его интуиция, его животное чутьё не подвело.

Она молчала, глотая воздух. Её грудь вздымалась под тонкой тканью блузки. Она пыталась отвести взгляд, но его рука на подбородке не позволяла. Прошла вечность.

– Вы… вам нельзя так, – выдавила она наконец.

– Почему? Потому что я ваш босс? Я уже нет. Потому что я «чурбан»? Возможно. Но чурбаны тоже… чувствуют. И этот чурбан, – он прижался лбом к её лбу, закрыв глаза, в отчаянии от собственной невоздержанности, – этот чурбан хочет вас так, что забывает, как дышать. Так что, пожалуйста… скажите, что я вам не нравлюсь.

Тишина. Только их общее, сбивчивое дыхание. Потом он почувствовал, как её рука медленно, неуверенно поднялась и легла ему на запястье – не чтобы оттолкнуть, а просто… коснулась. Её пальцы были холодными.

Это было не «да». Но это было и не «нет».

Он открыл глаза. Её взгляд был прикован к его губам.

– Я не знаю, что вы хотите от меня, – прошептала она, и это была первая по-настоящему искренняя фраза за весь день.

– Всё, – выдохнул он. – И ничего. Я просто хочу, чтобы вы перестали смотреть на меня как на сломанный механизм. Хочу, чтобы вы… увидели меня. Мужчину. Со всеми его неработающими алгоритмами и абсолютной, тотальной некомпетентностью в том, что касается вас.

Она медленно покачала головой, и в уголках её губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Горькую, смущённую.

– Вы добиваетесь своего самым дурацким способом.

– Это единственный, который я знаю, когда логика не работает.

Он отпустил её подбородок, но не отошёл. Его рука соскользнула со стола и легла ей на талию, притягивая ещё ближе, так что их тела едва не соприкоснулись. Она не сопротивлялась. Замерла.

– Так я вам… нравлюсь? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, детская, неуверенная нотка, которую он ненавидел в себе, но не мог сдержать.

Она посмотрела ему прямо в глаза. И наконец, сдавшись, тихо выдохнула:

– Чёрт вас побери, Хе-Джун… Да. Нравитесь. Противно до дрожи. И это самое нелогичное и неудобное, что случалось со мной за последние десять лет.

Он рассмеялся. Коротко, счастливо, облегчённо. И затем, не спрашивая больше разрешения, наклонился и поцеловал её. Не как в лифте – со звериной яростью. А медленно, вопросительно, давая ей время оттолкнуть.

Она не оттолкнула. Её губы дрогнули под его губами, а потом ответили. Сначала неуверенно, потом – с той самой страстью и обидой, которые копились годами. Её руки вцепились в его пиджак, не то чтобы притянуть, не то чтобы оттолкнуть.

Когда они разошлись, она была вся красная, губы опухшие, а в глазах – паника и восторг.

– Теперь вы совсем меня уволите? – пробормотала она.

– Никогда, – пообещал он, и это было самое искреннее обещание в его жизни. – Но условия труда… сильно изменятся.

Он отступил на шаг, дав ей пространство. Она тут же выпрямила блузку, потрогала волосы, избегая его взгляда.

– Я… мне нужно идти.

– Завтра, – сказал он не как вопрос, а как констатацию. – Здесь. В восемь. Не опаздывайте.

– Я увольняюсь, – напомнила она слабым голосом.

– Отложите, – попросил он. И в этом «пожалуйста» слышалось всё: мольба, надежда, обещание. – Дайте нам… дай мне шанс. Не как боссу. Как… тому самому чурбану, который хочет научиться чувствовать.

Она посмотрела на него долгим, непроницаемым взглядом, потом кивнула. Один раз. И почти выбежала из комнаты.

Хе-Джун остался один посреди опустевшего офиса. На губах – вкус её помады и её слёз (или это были его слёзы? Нет, не может быть). В груди – хаос и ликование. Он выиграл битву. Маленькую, дурацкую, абсолютно нелогичную битву. Он заставил её увидеть.

Дорога к её любви была ещё в тумане. Но он ступил на неё. И отступать было некуда. Да и не хотелось. Потому что впервые за всю жизнь цель казалась не просто достижимой, а единственно верной. Даже если для её достижения пришлось вести себя как идиот, зажимать женщин в углу и выпрашивать поцелуи, как мальчишка.

Он подошёл к её столу, коснулся стула, на котором она только что сидела. Он ещё был тёплым. Как и всё в его мире, наконец-то начинало потихоньку оттаивать.

Глава 9. Ключевая переменная

Авария была глупой, нелепой и на 100% не его виной. Грузовик, вынырнувший из-за поворота на мокром асфальте, скольжение, удар о отбойник. Его Aston Martin издал жалобный скрежет металла, а подушка безопасности шлёпнула его по лицу с дурацкой, обидной силой. Мир на секунду поплыл, потом встал на место. Физический ущерб: лёгкое сотрясение, порез на лбу (кровь заливала глаз, создавая драматичную, но неопасную картину), вероятно, треснувшее ребро. Ущерб операционный: сорваны две встречи, отложен важный звонок.

Он выбрался из машины под завывание сирен и моросящий дождь. Стоял, прислонившись к смятой двери, и давал показания полиции на автопилоте, пока медики осматривали его. Логический отдел мозга уже строил планы: вызвать замену машины, перенести встречи на завтра, уведомить совет директоров о временном ограничении. Но фоном, настойчиво, стучала одна мысль:«Она узнает. Из новостей. От кого-то в офисе». И эта мысль вызывала не раздражение от нарушения приватности, а странное, щемящее беспокойство.Она будет волноваться.

Он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Не его проблема.

И тут его телефон, который он держал в руке, завибрировал. Со Дан. Он посмотрел на имя на экране, и что-то ёкнуло у него в груди, больнее, чем от удара о руль.

– Алло? – его голос прозвучал хрипло.

– Где вы?! – её голос был сдавленным, почти истеричным, заглушал шум дождя и гудки машин на её конце провода. – Я видела в сводке новостей… номер вашей машины… это же ваш район! Вы там? Вы целы?

Он закрыл глаза. Онаузнала. И она не просто узнала – оназвонила. Голос её дрожал.

– Я на месте. Всё в порядке. Незначительные повреждения.

– Где именно? Я… я еду. Скажите адрес.

– Не нужно, – автоматически возразил он. – Здесь полиция, медики. Всё под контролем.

– Хе-Джун, ради всего святого, СКАЖИТЕ АДРЕС! – она крикнула в трубку, и в этом крике было столько первобытного страха, что все его логические доводы рассыпались в прах.

Он прошептал координаты. Она бросила трубку.

Следующие двадцать минут были самыми долгими в его жизни. Дождь усиливался. Его отправили в машину скорой, но он отказался ехать, отговорившись лёгкими повреждениями. Он стоял под навесом заправки напротив, завернувшись в алюминиевое покрывало, которое дал парамедик, и смотрел на дорогу. Каждая подъезжающая машина заставляла сердце биться чаще.«Это иррационально. Ей незачем быть здесь. Это неэффективно». Но он ждал.

И вот он увидел её. Старую, потрёпанную Hyundai, которая резко притормозила на обочине. Дверь распахнулась, и она выскочила, даже не захлопнув её. Без зонта. Под проливным дождём. Она была в домашних джинсах и простой футболке, волосы мгновенно промокли и прилипли к лицу. Она металась по обочине, её взгляд дико скользил по разбитой машине, по толпе, по скорым.

И в этот момент он понял. Понял всё. Это не было профессиональной заботой сотрудника. Это был чистый, неконтролируемый ужас человека, который боитсяпотерять. Его. Потерятьего.

Он вышел из-под навеса. Дождь тут же обрушился на него, но он не чувствовал холода.

– Со Дан, – позвал он негромко.

Она обернулась. Увидела его – мокрого, в алюминиевом покрывале, с запёкшейся кровью на виске. Её лицо исказилось. Не плачем. Облегчением, смешанным с новой волной страха. Она ринулась к нему через лужи, не замечая ничего.

– Вы… вы идиот! – выдохнула она, уже в двух шагах от него, осматривая его с ног до головы дрожащим взглядом. – Я думала… я видела машину на экране… она вся…

Он не дал ей договорить. Всё, что он строил годами – стены, протоколы, дистанцию – рухнуло в одно мгновение. Логика молчала. Говорило только тело, в котором всё кричало от потребности прикоснуться, убедиться, что оназдесь, что онаживаибоится за него.

Он шагнул вперёд, перекрыв оставшееся между ними расстояние, и схватил её. Не обнял. Схватил. Сильно, почти грубо, втянул её в себя, прижал к своей груди так, что она ахнула. Его руки сомкнулись на её спине, прижимая её мокрое, дрожащее тело к своему. Он вжался лицом в её мокрые волосы, вдыхая запах дождя, шампуня и её чистый, животный запах страха.

Она замерла на секунду, потом её руки медленно обвили его талию, вцепились в мокрую ткань его рубашки под покрывалом.

– Вы целы? – прошептала она ему в грудь.

– Да, – он прошептал в ответ, и его голос сломался. – Теперь – да.

Они стояли так посреди дождя, посреди хаоса аварии, не замечая ничего. Для него в этот момент мир состоял из двух точек: боль от рёбер и тепло её тела, впитывающее эту боль, делающее её ничтожной.

Он отодвинулся ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Капли дождя стекали по её щекам, смешиваясь со слезами? Он не был уверен. Его рука сама поднялась, и он большим пальцем стёр мокроту с её щеки.

– Ты примчалась, – констатировал он, не как упрёк, а как открытие величайшей важности.

– Ты позвал, – просто сказала она.

В этих словах не было никакого подтекста. Была голая правда. Он позвал – она приехала. Это был новый, не прописанный ни в одном контракте, протокол. Их протокол.

Парамедик прервал этот момент, вежливо кашлянув.

– Сэр, нам всё-таки нужно вас обработать и сделать рентген.

Хе-Джун кивнул, не отпуская её. Он держал её за руку, когда его усаживали в машину скорой для перевязки. Она стояла рядом, молча, и её пальцы были холодными и цепкими в его руке.

Позже, когда все формальности были улажены и он вышел от врача с аккуратным швом на лбу и рекомендацией покоя, она ждала его в приёмной. Сидела на пластиковом стуле, всё ещё мокрая, ссутулившись.

– Отвезу тебя домой, – сказал он.

– Ты не в состоянии вести.

– У меня есть водитель. Он уже ждёт.

В машине они молчали. Она смотрела в окно, он – на её профиль. В тишине роскошного салона отдавался каждый удар его сердца. Он анализировал произошедшее. Данные были неопровержимы.

Её реакция была немедленной и эмоциональной, выходящей за рамки служебных обязанностей.

Его собственная реакция (объятие, потеря самоконтроля) была столь же иррациональной и сильной.

Физический контакт привёл не к удовлетворению, а к усилению потребности в близости и безопасности данного субъекта (её).

Мысль о её возможном расстройстве причиняла боль большую, чем физические травмы.

Вывод:Субъект Со Дан перешёл из категории «ценный актив/проблема» в категорию «ключевая переменная, определяющая эмоциональное и физическое состояние оператора (Хе-Джуна)». Проще говоря: его благополучие стало зависимым от её благополучия и присутствия. А это, как он ни крутил определение, и была любовь. В самой своей примитивной, животной форме – страх потери, потребность в близости, готовность отбросить все правила.

Он любил её. Он, Хе-Джун, любил. Не «ценил», не «уважал», не «хотел сохранить». Любил. И это было страшно. И неизбежно. И… правильно.

Машина остановилась у её дома.

– Спасибо, – тихо сказала она, не глядя на него.

– Дан, – он остановил её, когда она уже взялась за ручку. – Твои… чувства. Ко мне. Они изменились? После сегодняшнего?

Она обернулась. В её глазах была усталость, растерянность и что-то ещё, глубоко спрятанное.

– Не задавай глупых вопросов, – прошептала она. – Просто… выздоравливай. И не попадай больше в аварии. Пожалуйста.

Она вышла и скрылась в подъезде.

Хе-Джун остался в машине, глядя на тёмные окна. Боль от рёбер была ничто по сравнению с новой, острой болью в груди. Болью осознания. И надежды.

Теперь он знал. Знал, что чувствует. Знал, что и она чувствуетчто-то– страх, заботу, связь. Этого было мало. Капелька в пустыне. Но этой капельки было достаточно, чтобы начать идти.

На следующее утро он пришёл в офис с новым планом. Не план «удержания актива». План «завоевания сердца». И первым пунктом в нём было: заставить её увидеть в нём не босса, не чурбана, а мужчину. Того самого мужчину, который чуть не разбился, но выжил – и теперь точно знал, ради чего.