Текст книги "Не мой шеф (СИ)"

Автор книги: Ария Шерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 10. Первый день после

Офис «Группы Ю-Сан» в понедельник утром гудел, как улей. Но для Хе-Джуна весь этот шум свёлся к одному ожиданию. Он сидел за своим столом, пальцы нервно барабанили по столешнице. Шов на лбу под тональным кремом пульсировал едва заметной болью – напоминание о пятничном дожде, о её мокрых волосах и о том, как её тело дрожало в его объятиях.«Она что-то чувствует. Должна».

Дверь в секретариат открылась. Его спина выпрямилась сама собой. Вошла она.

Со Дан выглядела… безупречно. И абсолютно недосягаемо. Тёмно-синий деловой костюм, собранные в тугой узел волосы, лицо – маска профессиональной вежливости. Ни тени вчерашней паники, ни намёка на ту уязвимость, что была под дождём. Она прошла к своему столу, не глядя в сторону его кабинета, и начала обычный утренний ритуал: включение компьютера, проверка почты.

Хе-Джун наблюдал за ней через стеклянную стену. Вчерашняя капелька надежды стала закипать, превращаясь в раздражение.Она делает вид, что ничего не было. Стирает это. Он не позволит.

Он вышел из кабинета. Его шаги по коридору были чёткими, быстрыми. Она подняла на него взгляд, когда он остановился у её стола.

– Доброе утро, вице-президент, – голос ровный, как струна.

– Войдите ко мне, – сказал он, не в силах выдержать этот тон. – С докладом по текущим проектам.

Она кивнула, собрала планшет и последовала за ним. Как только дверь закрылась, атмосфера сменилась. Воздух стал густым, наэлектризованным.

– Как самочувствие? – спросил он, обходя стол и останавливаясь напротив неё. Его взгляд пристально изучал её лицо, ища трещинки.

– Вопросы по здоровью персонала – к отделу кадров, – парировала она, открывая планшет. – По проекту «Феникс» ожидается…

– Прерву, – он перебил её. – В пятницу. Ты примчалась под дождём. Почему?

Она замерла, пальцы сжались на краю планшета.

– Это было нерационально с моей стороны. Я позволила эмоциям взять верх. Больше такого не повторится.

– «Нерационально», – повторил он, и в его голосе зазвучала опасная мягкость. – Значит, ты признаёшь, что были эмоции.

– Беспокойство за бывшего начальника – нормальная человеческая реакция, – сказала она, всё ещё глядя в планшет.

– Бывшего? Ты всё ещё мой сотрудник. И как сотрудник, ты должна отчитываться о причинах невыхода на связь в экстренной ситуации.

Это была заведомая провокация, и они оба это знали. Она наконец подняла на него глаза. В них вспыхнул холодный огонь.

– У меня были отгулы. Личные. И я провела их, как сочла нужным. Если вам нужен отчёт о каждом часе – оформляйте официальный запрос. А теперь вернёмся к «Фениксу». Корейские партнёры…

– Чёрт возьми, «Феникс»! – он стукнул ладонью по столу, и она вздрогнула. – Я говорю о нас! О том, что было! Ты стояла под дождём, вся мокрая, и…

– И вы обняли меня, – закончила она за него, голос стал низким, острым. – Да. Было. Случайность. Адреналин. Больше ничего. Не стоит строить из этого далеко идущих выводов.

Он отступил на шаг, будто её слова ударили его физически.

– Больше ничего? – прошептал он. – Ты называешь это «ничего»?

– А что это было, по-вашему? – она отложила планшет и скрестила руки на груди, защитная поза. – Всплеск чувств? Нет. Для чувств нужна основа. Уважение, понимание, страсть. Что из этого есть между нами, Хе-Джун? Уважение? Вы уважаете меня как профессионала, не более. Понимание? Вы десятилетиями не видели во мне человека. Страсть? – она горько рассмеялась. – Где здесь место для чувств?

Каждое её слово было как удар ножом. Точно, метко. Он видел, как она строила эту стену – из его же прошлых слов, из его холодных поступков. И он ненавидел себя за то, что дал ей такой строительный материал.

– Ты ошибаешься, – прозвучало хрипло. – Я смотрю. Вижу. Просто… не умею это показывать.

– «Не умею», – передразнила она с ледяным презрением. – Это удобное оправдание, не правда ли? «Я чурбан бесчувственный, я не виноват». Знаете что? Я устала от этого. Я устала от ваших расчётов, от вашей логики, от того, что меня оценивают по KPI полезности. Я хочу, чтобы на меня смотрели ижелали. Просто так. Безо всяких выгодных контрактов. А вы на это не способны.

Он чувствовал, как теряет почву под ногами. Логика, его главное оружие, было обращено против него. Он подошёл ближе, пытаясь найти хоть какую-то слабину в её броне.

– А если бы я был способен? – спросил он, понизив голос.

– Докажите, – выпалила она, и в её глазах вспыхнул вызов. – Покажите хоть каплю той самой, нерасчётливой, глупой страсти! Где она? В ваших графиках? В ваших протоколах? Вы даже кофе пьёте по расписанию! Вы – машина. А я хочу живого человека!

Он замер. В её словах была правда. Ужасная, обидная правда. Он был машиной. И он сломался, когда её не стало рядом. А сейчас эта машина давала сбой, и из всех щелей лезли наружу дикие, неконтролируемые импульсы. И один из них сейчас кричал внутри:«Заставь её увидеть! Заставь её почувствовать! Любой ценой!»

Он сделал шаг вперёд, загоняя её к столу.

– Ты думаешь, у меня нет этой… страсти? – его голос стал опасным шёпотом. – Ты думаешь, я не замечал, как гнётся твоя спина, когда ты тянешься к полке? Как прикусываешь губу, когда думаешь? Ты для меня – не просто функция, Со Дан. Ты – навязчивая идея. Сбой в программе. И я не знаю, как это исправить. Кроме как…

Он не закончил. Его рука сама потянулась, чтобы коснуться её лица, но она резко отклонилась.

– Не трогайте меня, – выдохнула она, но в её голосе была не только злость. Была паника. Та самая, что была под дождём.

– Почему? – он не отступал. – Потому что я твой босс? Или потому что ты боишься, что если я дотронусь… твоя стена рухнет?

– Моя стена построена из вашего же равнодушия, Хе-Джун! – она оттолкнула его, выскользнув из ловушки между ним и столом. – И она крепка как скала. Я ухожу. Через неделю. И нам нет смысла играть в эти… в эти дурацкие игры. Вы не умеете в них играть. И я не хочу быть вашим учебным пособием по «освоению человеческих эмоций».

Она схватила планшет и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью.

Хе-Джун остался стоять посреди своего кабинета, сжав кулаки. Дыхание сбилось. В ушах звенели её слова:«Не умеете… не способны… машина…».

Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. Она была права. И она была не права. Она была права, что он – чудовищно неуклюж в этом. Что он ломал всё, к чему прикасался, пытаясь выразить то, что даже не мог назвать.

Но она ошибалась, думая, что в нём ничего нет. Там, внутри, бушевал ураган. Ураган, который начался с капель дождя на её лице и теперь грозился смести всё на своём пути. Ураган под названием «любовь». И ему нужно было научиться управлять этой стихией. Не чтобы подчинить её. Чтобы не разрушить то единственное, что имело значение.

Он повернулся, его взгляд упал на её пустой стол за стеклом. Через две недели он станет пустым навсегда. У него было четырнадцать дней. Четырнадцать дней, чтобы перестать быть машиной в её глазах. Четырнадцать дней, чтобы доказать, что в этом чурбане бьётся живое, пусть и израненное, сердце. И оно бьётся только для неё.

План «завоевания сердца» вступил в фазу жёсткого сопротивления. И Хе-Джун понял одну вещь: дипломатия не сработает. Нужен штурм. Прямой, неловкий, эмоциональный штурм. Именно тот, что произойдёт позже, в пятницу, когда он, доведённый до отчаяния её холодом, зажмёт её в углу и потребует ответа. Но до этого ещё несколько дней напряжённого противостояния, где каждое его слово будет обжигать, а каждое её равнодушие – ранить.

Он сел за стол, запустил компьютер. Но вместо графиков перед глазами стояло её лицо – сначала испуганное под дождём, потом холодное и надменное минуту назад. Две стороны одной медали. И он был готов на всё, чтобы увидеть третью – счастливую. Даже если для этого придётся разобрать себя по винтикам и собрать заново. Уже как человека.

Глава 11. Часы тикают

Время шло своим чередом, отсчитывая минуты тиканьем стрелок часов и завершением безупречно выполненных дел. Между ними установился странный и хрупкий уклад жизни. Он был вежлив, корректен, давал чёткие задания и не вторгался в её пространство без необходимости. Он больше не предлагал совместных обедов, но каждое утро на её столе стоял стакан свежевыжатого сока (она как-то обмолвилась о нём лет пять назад) рядом с привычным кофе для него. Это был немой, навязчивый знак: «Я помню. Я замечаю».

Со Дан ценила сок и ненавидела себя за эту слабость. Каждая такая мелочь – найденная ей нужная статья в архиве, которую она искала, молчаливое устранение мелкой проблемы до того, как она о ней заикалась – была минным полем. Это не было лестью. Это было… заботой. Той самой, которой не было десять лет. И от этого её обида, её праведный гнев начинали ржаветь, покрываться трещинами.

В пятницу, за неделю до её официального ухода, всё изменилось.

Он вызвал её к себе в конце дня. Офис уже пустел.

– Сядьте, – сказал он, когда она вошла. Голос был ровным, но в нём вибрировала какая-то новая, опасная нота.

Она села, ожидая очередного сложного, но делового поручения на последнюю неделю.

Он откинулся в кресле, изучая её. Его взгляд был тяжёлым, пристальным.

– Завтра, – начал он, – у меня деловой ужин. В «Клубе на вершине». Формальный. Мне нужна сопровождающая.

– Я передам запрос в отдел протокола, чтобы они подобрали подходящего сотрудника, – автоматически ответила она.

– Нет. Мне нужны вы.

– Вице-президент, я…

– Это не просьба, Со Дан. Это часть ваших обязанностей на последней неделе. Передача дел включает в себя и сопровождение на ключевых мероприятиях. Чтобы преемник понимал контекст.

Он говорил гладко, логично. Но в его глазах горел вызов. Он знал, что она откажется. Он ждал этого.

– Я не подхожу для такой роли, – сказала она, поднимаясь. – Я секретарь, не переговорщик и не лицо компании.

– Вы – лицо, которое знает все детали проектов лучше любого переговорщика. И вы идеально подходите. Вам даже не нужно будет говорить. Просто будьте там.

– Нет.

– Почему? – он тоже встал, медленно обходя стол. – Боитесь? Что я сделаю что-то неуместное? Даю слово – только деловое общение.

– Я просто не хочу.

– Вы боитесь себя, – сказал он тихо, останавливаясь в двух шагах от неё. – Боитесь, что проведя со мной вечер не в роли секретаря, а в роли… партнёра на переговорах, вы что-то почувствуете. Что ваша ненависть даст трещину.

Она замерла, поражённая его прямотой.

– У меня к вам нет ненависти. Есть равнодушие.

– Врете, – он сделал шаг вперёд. Она отступила, наткнувшись на край стола. – Вы не можете быть равнодушны к тому, кто десять лет был центром вашей вселенной. Даже если этот центр был чёрной дырой, которая засасывал всё, включая вас. Равнодушие – это когда забывают. А вы… вы помните всё. Каждую мою глупую привычку, каждый мой каприз. Вы помните меня лучше, чем я сам. Это не равнодушие. Это… навязчивая идея. С обоих сторон.

Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, чуть учащённое дыхание. Его зелёные глаза пристально изучали её лицо, ловя каждую микрореакцию.

– Вы снова говорите ерунду, – прошептала она, но голос дрогнул.

– Может быть. Но это моя последняя попытка достучаться до вас логикой. Она не работает. Поэтому завтра я попробую по-другому.

– Я не приду.

– Придёте. – В его голосе снова зазвучала та самая, железная уверенность, от которой сжималось сердце. – Потому что если вы не придёте, я позвоню вашему отцу.

Она ахнула, как от удара.

– Что?!

– Я позвоню ему. И скажу, что его дочь, лучший сотрудник, которого я когда-либо имел, уходит из-за того, что я влюблён в неё. И что я сделал ей предложение, и она отказала. И что я не знаю, как жить дальше. Я скажу ему всё. Честно.

Он говорил это абсолютно серьёзно. В его глазах не было и тени шутки. Это был шантаж. Грязный, низкий, отчаянный.

– Вы… вы не посмеете! – выдохнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Посмею. Потому что у меня не осталось других вариантов. Я пробовал быть вежливым. Пробовал быть человечным. Вы отгородились стеной. Остаётся только взорвать её. Даже если осколки ранят нас обоих.

Он взял её за подбородок, не больно, но твёрдо, заставляя смотреть на себя.

– Завтра в семь. Платье. Вечернее. Вы знаете, какое. – Он имел в виду то самое, синее, с корпоратива. – Я заеду за вами. Если вас не будет – я позвоню отцу. И приеду сам. И буду стоять под вашими окнами, как дурак, пока вы не согласитесь со мной поговорить. Поняли?

Она не могла вымолвить ни слова. От ужаса, от гнева, от какого-то дикого, запретного возбуждения, которое поднималось из глубин, несмотря на весь её разум.

– Вы сумасшедший, – прошептала она.

– Да, – согласился он, и впервые за весь разговор его губы дрогнули в подобии улыбки. – И это, кажется, единственное, что вас по-настоящему цепляет. До завтра, Со Дан.

Он отпустил её и отошёл к окну, повернувшись спиной. Сигнал, что разговор окончен.

Она вышла из кабинета на ватных ногах. Весь её мир, вся её решимость уйти и начать новую жизнь, вдруг закачались, как карточный домик под порывом ветра. Этот ветер был им. Безумным, опасным, не знающим границ.

Весь вечер она металось между яростью и паникой. Она могла не пойти. Но он действительно позвонит отцу. А отец… отец с его больным сердцем, с его верой в то, что она, наконец, «устроилась»… Он не поймёт. Будет волноваться. Может, даже приедет. Этот сценарий был невыносим.

И под всеми этими рациональными страхами копошилось другое, стыдное чувство… любопытство. Что он задумал? Что значит «попробую по-другому»? И почему её тело, предательское тело, помнило тепло его пальцев на подбородке и отвечало на него дрожью, совсем не похожей на страх?

Она подошла к шкафу и отыскала в глубине то самое синее платье. Надела. Посмотрела в зеркало. Женщина в вечернем платье смотрела на неё вызовом и страхом. Та самая женщина, которую, как он сказал, он десять лет не видел.

Завтра он её увидит. И она увидит его. Не босса. А мужчину, который дошёл до края и готов на всё. Это было страшно. Это было безумие.

Но впервые за много лет она чувствовала себя не инструментом, не функцией, а центром чьей-то вселенной. Даже если эта вселенная была хаотичной, опасной и управлялась сумасшедшим богом. Это было… живо.

Она сняла платье и села на кровать, обхватив голову руками. Она должна была ненавидеть его. Должна была бояться. А вместо этого она ждала завтрашнего вечера. И в этом ожидании было что-то горькое, сладкое и совершенно непоправимое.

Глава 12. Клуб на вершине

В семь вечера его чёрный лимузин уже ждал у её дома. Со Дан вышла, чувствуя, как лёгкий шёлк синего платья обволакивает её, как вторая кожа. Она потратила час на макияж и укладку не из-за него. Из-за себя. Чтобы надеть доспехи. Но в отражении лимузина она увидела не воина, а нервную, прекрасную женщину, идущую навстречу неизвестности.

Дверь открылась изнутри. Он был уже там. В смокинге. Он всегда выглядел безупречно, но сейчас это была какая-то иная, хищная безупречность. Его зелёные глаза скользнули по ней, от макушки до каблуков, медленно, оценивающе, и в них вспыхнул мгновенный, безудержный огонь, который он тут же погасил, отведя взгляд.

– Вы выглядите соответственно случаю, – сказал он голосом, который звучал чуть ниже обычного.

– Спасибо, – пробормотала она, садясь как можно дальше. Запах его парфюма, дорогого и холодного, смешался с запахом кожи и чего-то напряжённого, электрического.

Всю дорогу они молчали. Он смотрел в окно, она – на свои руки. Напряжение росло с каждой минутой, сгущаясь в салоне, как туман.

«Клуб на вершине» оказался не просто рестораном. Это был закрытый, полумрачный лаунж на верхнем этаже небоскрёба с панорамным видом на ночной город. Музыка – джаз, приглушённый, чувственный. Свечи, тёмное дерево, кожа. Атмосфера интимности и власти. Здесь не было «деловых партнёров». Был лишь столик на двоих у окна.

– Где… встреча? – спросила она, садясь.

– Она уже началась, – ответил он, ловя взгляд официанта. – Устрицы. Игристое. Для дамы – что-то из нового урожая Новой Зеландии, выберете сами.

Официант кивнул и исчез. Со Дан смотрела на Хе-Джуна, медленно понимая.

– Это не деловой ужин.

– Нет.

– Вы солгали.

– Да. – Он не стал оправдываться. – Я поставил вас перед выбором: быть шантажируемой или быть обманутой. Вы выбрали второе. Или первое. Неважно. Вы здесь.

– Зачем? – прошептала она, чувствуя, как гнев подступает, но тонет в море замешательства и этого дурацкого, предательского ожидания.

– Чтобы поговорить. Без титулов. Без офиса. Как мужчина и женщина. Всего один вечер. Если после него вы всё ещё захотите уйти – я открою дверь и никогда больше не побеспокою вас. И отцу вашему звонить не буду. Честное слово.

Он смотрел на неё, и в его глазах была та самая, незнакомая уязвимость, смешанная с железной решимостью. Он рисковал всем на одну ставку. Играл ва-банк.

– И о чём мы будем «говорить»? – её голос дрогнул.

– Обо всём. И ни о чём. Я хочу знать, какое мороженое ты любила в детстве. Что напугало тебя больше всего. О чём ты мечтаешь, когда смотришь в окно в парке. Я хочу знать тебя. Не ту, что работала на меня. Тебя.

Его слова, простые и немыслимые, обрушились на неё. Никто никогда не спрашивал её об этом. Никто. Даже отец, поглощённый своим горем, даже сестра, жившая своей жизнью.

– Это… – она сглотнула ком в горле. – Это несправедливо.

– Что?

– Быть таким… после всего. Быть человечным. Сейчас. Когда я почти свободна.

Принесли устрицы и вино. Он отпил, не сводя с неё глаз.

– Я опоздал. Я знаю. У меня нет оправданий. Есть только… желание наверстать. Хоть немного.

Он говорил. Не о работе. Он рассказывал глупые истории из своего университетского прошлого, как провалил первую важную сделку из-за наивности. Говорил о своей матери, которую почти не помнил. О том, как ненавидит одиночество в своём лофте, но не знает, как его заполнить. Он был откровенен, как никогда. И с каждой историей, с каждой улыбкой (неуверенной, редкой), стена вокруг её сердца давала ещё одну трещину.

Она тоже начала говорить. Сначала односложно, потом – больше. О том, как завидовала одноклассницам с мамами. Как боялась, что отец не выдержит. О первой, разбившей сердце любви в институте. О том, как мечтала иметь маленький домик с садом, а не квартиру в небоскрёбе.

Они говорили, смеялись, замолкали, глядя на огни города. Вино делало своё дело, снимая последние слои защиты. Она забыла, что он – Хе-Джун. Он был просто мужчиной напротив. Умным, сложным, травмированным, смотрящим на неё так, как будто она – единственный источник света в его тёмной вселенной.

– Танцуем, – заявил он вдруг, когда музыка сменилась на медленную, томную композицию.

– Я не умею, – автоматически возразилась она.

– Я тоже. – Он уже встал и протянул ей руку. – Поэтому нас некому будет осудить.

Она положила свою руку в его. Ладонь была тёплой, сильной, с шершавыми мозолями от занятий спортом. Он подвёл её к маленькому свободному пространству у стены, подальше от чужих глаз. И обнял.

Это не был танец. Это было медленное покачивание на месте. Его рука лежала у неё на талии, её рука – на его плече. Щека почти касалась его щеки. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань смокинга, слышала его дыхание. Мир сузился до этой точки – до него, до музыки, до биения её сердца, которое стучало так громко, что ей казалось, он его слышит.

– Я был слеп, – прошептал он ей в волосы. – Глуп и слеп. И теперь, когда я наконец вижу… ты уходишь.

– Ты сам всё испортил, – прошептала она в ответ, но в голосе не было прежней жёсткости. Была усталость и грусть.

– Знаю. – Он притянул её чуть ближе. – И я бы отдал всё, чтобы повернуть время вспять. Чтобы начать всё с начала. Увидеть тебя тогда. Не как секретаршу. Как тебя.

Она закрыла глаза. Это было слишком. Слишком искренне. Слишно больно. Слишком… желанно.

– Перестань, – попросила она.

– Не могу. Это всё, что у меня осталось. Слова. И эта одна ночь.

Танец закончился. Они вернулись за стол, но магия была разрушена. Теперь между ними висело неловкое, густое молчание, насыщенное всем сказанным и несказанным. Он заплатил, не глядя на счёт.

В лифте, спускавшемся с небес на землю, она смотрела на цифры, меняющиеся на табло. Он стоял рядом, не касаясь её. Напряжение вернулось, но теперь оно было другого рода – зрелое, болезненное, полное невысказанного желания и понимания, что всему приходит конец.

У её дома лимузин остановился. Он вышел, чтобы открыть ей дверь.

– Ну что ж, – сказала она, не глядя на него. – Вечер окончен. Ваше условие выполнено.

– Да, – сказал он. – Моё условие.

Она сделала шаг к подъезду, но его рука мягко обхватила её запястье.

– Со Дан.

Она обернулась. Его лицо в свете фонаря было бледным, глаза горели.

– Я сказал, что отпущу тебя, если ты после вечера всё ещё захочешь уйти. Но я солгал. Ещё раз. Я не могу.

И прежде чем она успела что-то сказать, он наклонился и поцеловал её.

Это не был поцелуй в лифте – яростный и отчаянный. Это был поцелуй человека, который нашёл воду в пустыне и не может оторваться. Медленный, глубокий, исследующий, полный тоски и обречённой нежности. В нём было прощание и мольба одновременно.

Она замерла, а потом её тело ответило само. Руки сами обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в волосы. Она отвечала на его поцелуй со всей страстью накопившейся обиды, тоски и этого дурацкого, непобедимого влечения, которое она так долго отрицала. Они стояли посреди тротуара, при свете уличного фонаря, и мир перестал существовать.

Когда они наконец разъединились, оба тяжело дышали. Его лоб упёрся в её лоб.

– Вот видишь, – прошептал он хрипло. – Ты тоже не хочешь уходить. Не вся. Не до конца.

Она отстранилась, чувствуя, как слезы подступают к глазам. От злости. На него. На себя. От бессилия.

– Это ничего не меняет, – сказала она, и голос её сломался. – Один поцелуй. Один вечер. Это не стирает десяти лет.

– Я знаю. Но это начало. Дай нам шанс. Даймнешанс. Не как боссу.