Текст книги "Волкодав (СИ)"

Автор книги: Аристарх Риддер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Сто двадцать долларов. НЕ дорого дядя Сэм ценит своих защитников от красной угрозы. Очень недорого. Но предложение хорошее. Не деньгами, но перспективами. Правда сходу надевать этот хомут вместо предыдущего я не собирался.

– Мне нужно подумать, – сказал я.

– Конечно. Вот моя карточка. Если решитесь – пишите или звоните. Мы всегда рады видеть в наших рядах настоящих патриотов.

Кокс собрал свои бумаги и встал.

– И еще, мистер Фуллер. Соболезную по поводу ваших родителей. Полковник рассказал. Тяжелая потеря.

– Спасибо.

– Знаете, возможно, именно сейчас вам нужно дело, которое поможет отвлечься от горя. Служба стране это лучшее лекарство от личных проблем.

Агент ушел, а я остался сидеть в пустом холле с его визитной карточкой в руках. «Эдвард Кокс, специальный агент, Бюро расследований, Вашингтон, округ Колумбия».

Бюро, Бюро, Бюро. Борьба с преступностью и радикалами. Интересная возможность, но пока рано принимать решения. Сначала нужно разобраться с наследством, устроить дела в Детройте, понять, что к чему в новой жизни.

Вечером я упаковал свои вещи. Две армейские сумки – больше у меня и не было. Одежда, документы, награды и несколько трофеев с войны. Весь мой багаж после двух лет службы.

Утром генерал-майор Хэй лично проводил меня до автомобиля – армейского Ford Model T, который должен был отвезти меня на вокзал в Батл-Крик.

– Удачи, сынок, – сказал он, пожимая мне руку. – И помните – двери Кэмп Кастера всегда открыты для вас. Если что-то понадобится – пишите.

– Спасибо за все, генерал.

– Да не за что. Берегите себя. И не давайте прошлому испортить будущее.

Водитель – молодой рядовой – завел мотор. Ford задрожал и тронулся по пыльной дороге, ведущей к воротам лагеря. Я обернулся и помахал генералу.

Дорога до Батл-Крик заняла около часа. Рядовой оказался болтливым парнем из Огайо, который с удовольствием рассказывал о местных достопримечательностях и девушках в городе. На вокзале он помог мне выгрузить сумки и пожелал удачи.

– Поезд на Детройт через полчаса, – сказал кассир. – Билет стоит два доллара пятьдесят центов.

Я купил билет и сел в зале ожидания. Впереди была дорога в Детройт, к наследству Роберта Фуллера, к новой жизни.

А в кармане лежала визитная карточка агента Кокса. Bureau of Investigation. Возможно, именно там начнется моя американская карьера.

Глава 5

Поезд подходил к Детройту на рассвете.

Я стоял в тамбуре вагона, прижавшись лицом к окну, и смотрел на открывающийся передо мной город. Сначала показались окраины – деревянные домики с верандами, где на верёвках сушилось бельё. Потом промышленные предместья с высокими кирпичными трубами, из которых валил чёрный дым. А дальше…

Дальше был совсем другой мир.

Твою ж мать!

Детройт 1919 года поражал воображение. Не картинами промышленного рая на земле – у нас воплотившихся фантазий об огромных заводах тоже полно. Контрастом.

Там, где в моих воспоминаниях простирались пустыри и заброшенные кварталы, кипела жизнь. Новенькие заводские корпуса из красного кирпича тянулись вдоль железной дороги – не руины с выбитыми стёклами, не остовы с провалившимися крышами, а работающие предприятия, дышащие паром и копотью. Рабочие в комбинезонах торопились на утреннюю смену. Грузовики Ford Model TT развозили товары по складам.

Я же был здесь. В две тысячи девятнадцатом, кажется. Или в восемнадцатом? Жена уговорила на «познавательное путешествие по Америке» – ей врачи посоветовали больше двигаться, а мне что, я уже тогда понимал, что времени осталось немного. Вот и поехали.

Детройт в программу не входил – какой нормальный турист поедет в Детройт? Но у меня там были старые контакты ещё с девяностых, когда мы пытались наладить дела с местной братвой. Ничего тогда не вышло – негры оказались совсем отмороженные, договариваться не умели, только стрелять. Но знакомства остались.

И вот я позвонил одному человеку, тот прислал охрану – двух здоровых чёрных парней на бронированном Escalade – и мы поехали смотреть город. Алла осталась в отеле, не её это развлечение.

Странное дело – в старости память стала работать по-другому. Раньше забывал, куда ключи положил, а теперь помню каждое слово, которое те ребята говорили. Каждую цифру, каждый факт. Врач сказал – бывает такое, мозг перед смертью как будто архивирует всё важное. Ну вот и заархивировал.

И повсюду – реклама. «Ford – автомобиль для каждой семьи!» «5 долларов в день на заводах Форда!» «Детройт – город будущего!»

Город будущего. Маркус – так звали одного из моих охранников – ржал, когда это рассказывал. «Мистер Иван, тут в пятидесятых почти два миллиона человек жило. А сейчас? Шестьсот тысяч, может, меньше. Дома стоят пустые, целые кварталы. Город обанкротился в тринадцатом году – самое большое банкротство в истории Америки. А начиналось-то как красиво… Мы были стальным сердцем Америки, а превратились в её ржавую задницу.»

На одной из платформ красовался выставочный образец – блестящий чёрный Ford Model T на мраморном постаменте. Вокруг него толпились люди, разглядывали, трогали хромированные детали. Табличка гласила: «15 миллионов автомобилей! Спасибо, Америка!»

Поезд медленно вползал на Мичиган Гранд Стейшн.

И тут я замер.

Величественное здание из серого известняка возвышалось над путями как собор индустриального века. Восемнадцатиэтажная башня с часами, три этажа пассажирского терминала, арочные окна высотой в два человеческих роста. Через огромные витражи лился утренний свет, играя на бронзовых светильниках и мраморных колоннах.

Я видел это здание. Маркус специально туда завёз показать. «Главная достопримечательность Детройта, мистер Иван. Символ, блядь, нашего трахнутого чёртовыми япошками города.»

Стёкла выбиты, потолки обвалились, на стенах граффити в три слоя. Голуби срут на мраморные полы. Бомжи ночуют, наркоманы ширяются по углам. Внутрь не пускают – опасно, может что-нибудь на голову упасть. Тридцать лет стояло заброшенным, с восемьдесят восьмого года.

«Форд его недавно купил,» – сказал тогда Маркус. – «Обещают миллиард вложить, всё восстановить. Посмотрим.»

А сейчас… Мать твою, он же прекрасен.

Я сошёл на перрон с двумя армейскими сумками. Станция гудела как улей. Пассажиры спешили к выходам, носильщики в красных форменных куртках таскали багаж на тележках с латунными ручками, торговцы газетами кричали заголовки: «Президент Вильсон выступает за мир! Забастовка в Питсбурге продолжается! Большевики угрожают Европе!»

Центральный зал станции захватывал дух. Я остановился посреди мраморного пола и поднял голову.

Сводчатые потолки высотой в несколько этажей были выложены тысячами керамических плиток. Мраморные колонны поддерживали галереи второго этажа. Бронзовые люстры, каждая размером с автомобиль, заливали пространство тёплым электрическим светом. На стенах – барельефы с изображениями локомотивов, кораблей, самолётов.

В будущем эти люстры украдут. Мрамор растащат. Плитки обвалятся от протечек. А потом Форд вложит миллиард, чтобы всё вернуть обратно. Идиоты – сохранить было куда дешевле, чем создавать с нуля. Да и одно дело вот эти вот красотки хрустальные, а другое дело китайский – а какой ещё? – новодел.

Люди строят, люди разрушают, люди восстанавливают. И так по кругу. Ничего нового.

Желудок напомнил о себе – последний раз я ел ещё в поезде, и то скудно. В дальнем углу зала виднелась вывеска: «Station Restaurant – быстро, вкусно, недорого!»

Ресторан располагался в боковом крыле станции, под высокими сводчатыми потолками. Интерьер был элегантным, но демократичным – мраморные столы, деревянные стулья с гнутыми спинками, белые скатерти, накрахмаленные до хруста. У стен тянулись длинные стойки, где можно было перекусить стоя.

– Доброе утро, сэр! – приветствовал меня официант в белом фартуке и накрахмаленном воротничке. – Столик или стойка?

– Столик, пожалуйста.

Он проводил меня к окну, откуда был виден весь зал станции. Меню было написано на доске мелом: клубные сэндвичи, мясные пироги, жареные яйца с беконом, картофель, кофе, пиво.

– Что будете заказывать?

– Клубный сэндвич, жареный картофель и кофе.

– Сию минуту!

Пока готовили заказ, я осматривался. Ресторан был полон – рабочие завтракали перед сменой, коммивояжеры изучали газеты за кофе, семьи с детьми делили большие порции.

И тут я заметил деталь, которая привлекла внимание.

В дальнем углу зала, отгороженном деревянной перегородкой, стояла отдельная стойка с табличкой «Цветные». Там, стоя, ели несколько негров – мужчины в рабочей одежде, женщина в форме горничной. Они заказывали те же блюда, платили те же деньги, но им не разрешали садиться за столы в основном зале.

Сегрегация, вот она как есть. Сейчас как раз самый её разгар. В армии негритянские полки, бригады и дивизии, само собой, командуют белые – кто пустит негра за стол на совещании старших офицеров и генералов? На гражданке всё то же самое, только ещё круче.

Стойка для цветных была короче и теснее. Никаких стульев – только высокая полка для тарелок. Официант, обслуживавший эту секцию, тоже был негром – пожилой человек с седыми волосами.

Один из чёрных посетителей – молодой парень в комбинезоне Ford – уронил вилку. Она откатилась к ногам белого за соседним столиком. Тот посмотрел на негра с таким выражением, будто ему под ноги насрали.

– Эй, чёрный! Подбери свою дрянь!

Молодой негр торопливо подошёл, подобрал вилку.

– Простите, сэр. Случайно вышло, сэр.

– Смотри у меня.

Негр вернулся к своей стойке, опустив голову. Его товарищи ничего не сказали – только переглянулись. Само собой, никто и не думал слова поперёк сказать. Запросто можно получить по морде прямо здесь, а полицейский потом тебя же и арестует.

Дикость на самом деле. И к тому же дикость лицемерная. С одной стороны – люди, на самом верху так и вовсе чуть ли не свобода, равенство и братство. А на деле – вот так. Отдельные столики, отдельные сортиры, комнаты ожидания и места в трамваях. Америка, страна мечты, мать её.

Зато сэндвич был отличным – свежий хлеб, сочное мясо, хрустящий бекон. Картофель зажарен до золотистой корочки. Кофе крепкий, ароматный.

Простая еда, но качественная. Не химия из пакетиков, а настоящие продукты.

За соседним столиком сидел пожилой мужчина с газетой. Заголовок на первой полосе: «Красная угроза растёт! Анархисты готовят новые теракты!»

– Страшные времена, – вздохнул он, заметив мой взгляд. – То война, то революции, то забастовки. Куда мир катится?

– Всегда что-то происходит, – ответил я. – Люди не меняются.

– Это точно. А вы военный? По выправке видно.

– Был военным. Демобилизовался.

– Из Европы?

– Из России.

– О, даже так! Вы были в самом центре борьбы с красной заразой. Позвольте пожать вам руку, солдат, – старый хрыч, кряхтя, подошёл ко мне. Рукопожатие у него оказалось вялым и холодным. Пеньку давно пора на кладбище, а он витийствует о том, в чём нихрена не понимает. – Тяжёлое дело. Но правильное. Большевиков надо остановить, пока они весь мир не подожгли.

Ага, конечно, прям вот подожгут, мировой пожар устроят. Дед, через сто лет этот вокзал будут ремонтировать китайцы – коммунисты, по сути.

Я допил кофе и расплатился – сорок центов с чаевыми.

На выходе из ресторана заметил отдельные туалеты. «Мужчины – только белые», «Мужчины – цветные», «Дамы – только белые», «Дамы – цветные». Четыре двери вместо двух.

О, а вот и оно – гадить положено в соответствии с твоим цветом кожи.

У выхода со станции стояли извозчики и таксисты. Белые с одной стороны, негры – с другой. Лошади у белых получше, коляски поновее. Цены, впрочем, примерно одинаковые.

– Такси! Такси! Быстро, недорого!

– Куда едем, приятель? – спросил водитель Ford Model T. Ехать в повозке, когда вот он – символ технического прогресса? Нет, увольте.

Я назвал адрес родительского дома. Водитель присвистнул.

– О, Вест-Сайд! Богатый район. Два доллара будет.

– Согласен.

Я закинул сумки в багажник и сел на переднее сиденье. Машина завелась с третьей попытки и тронулась по улицам Детройта.

Водитель оказался говорливым малым лет тридцати, с ирландским акцентом.

– Майк О’Брайен. Таксую уже пять лет. Детройт как свои пять пальцев знаю.

– Роберт Фуллер.

– А, Фуллер! Знаю эту фамилию. Адвокатская династия. Ваш отец, небось?

– Был.

– Понятно. Соболезную. Слышал про пожар в пансионате. Страшное дело.

Мы ехали по Джефферсон-авеню – главной артерии города. Справа и слева тянулись магазины, банки, офисные здания. Тротуары были полны людей – клерки спешили на работу, дамы рассматривали витрины, дети бежали в школу.

Живой город. Энергичный. Четвёртый по населению в Америке.

Маркус рассказывал: «В пятидесятых – четвёртый. А к двадцатым годам двадцать первого века – двадцать восьмой. Народ разбежался кто куда. Белые – в пригороды. Заводы – в Мексику и Китай. Чёрные – кто мог, тоже свалили. Остались только те, кому деваться некуда.»

Девяносто тысяч пустых домов. Сорок квадратных миль заброшенной земли. Целые кварталы, где не живёт никто. Кладбище, приговор американской мечте и американскому автопрому, вчистую проигравшему битву за собственный дом куда более технологичным и дешёвым японцам. Логичный исход из философии «да похер на расход бензина».

– А вы военный, я гляжу? – продолжал болтать Майк. – По осанке видно.

– Демобилизовался вчера.

– Из Франции?

– Из России.

– А что, мы и с ними воевали? Они же против бошей были. Хотя, там же сейчас эти, как их там… – парень, ты за дорогой смотри, а не свои полторы извилины напрягай. – О, большевики! Точно. Но мы же их победили, так?

– Это как посмотреть, – уклончиво ответил я.

– А теперь что планируете?

– Пока не знаю. Разберусь с наследством сначала.

– Правильно. А потом можете на завод устроиться. Форд хорошо платит – пять долларов в день!

– А негры тоже получают пять долларов?

Майк хмыкнул.

– Говорят, что да. Старик Генри вроде как принципиальный – работаешь на конвейере, получаешь как все. Но негров-то на конвейер пока почти не ставят. Они в основном уборщиками, грузчиками. На литейке, где жарко и вонюче – туда белый не пойдёт.

Прагматизм. Форд не из человеколюбия их нанимает – просто нужны рабочие руки, а негры в профсоюзы не лезут и не бастуют. Капитализм умеет обходить любые предрассудки, когда это выгодно.

Мы свернули на Вудворд-авеню. Здесь было ещё оживлённее – трамваи звонили, автомобили гудели, извозчики покрикивали на лошадей.

– Видите заводы Форда? – Майк указал на дымящиеся трубы вдали. – Хайланд-Парк. Там сейчас двадцать тысяч человек работают! Каждый день полторы тысячи машин делают.

В моём времени там музей. Часть завода превратили в туристический аттракцион.

– А что нового в городе? – спросил я. – Давно не был дома.

Таксисты во все времена – это городская, вернее даже уличная служба новостей. Они всё всегда знают.

– О, многое! На прошлой неделе полиция накрыла подпольный бар на Кэдиллак-сквер. А ещё слышали про взрывы? Анархисты бомбы рассылали – судьям, политикам. Власти в панике, боятся революции. А на прошлых выходных в «Золотом якоре» драка была – итальянцы с ирландцами что-то не поделили.

– Что за «Золотой якорь»? название вроде знакомое, но после ранения голова еще туго варит.

– Бар на Вудворд-авеню. Хороший, приличный. Владелец немец, но парень порядочный. Правда, после января закроется – сухой закон.

А, ну да. Морализаторы и малохольные типчики, стремящиеся понравиться псевдорелигиозной публике, буквально выстрелят себе даже не в ногу, а в яйца. В итоге страну захлестнёт такой вал организованной преступности, что только вылупившееся Бюро будет заниматься не красными, а всякими там Аль Капоне и бутлегерами.

Всё как всегда – прекраснодушные идиоты часть своего розово-единорожьего мира тащат в реальность, которая потом берёт за яйца всех, не только этих кретинов.

Мы въехали в западную часть города – Вест-Сайд. Здесь всё было по-другому. Широкие улицы, зелёные лужайки, большие дома с верандами и колоннами. Автомобили дороже, люди одеты лучше, даже воздух казался чище.

Богатый район. Белый, понятное дело. Неграм вход сюда заказан ещё долго – если ты, конечно, не чистильщик обуви или садовник.

– Вот мы и приехали, – сказал Майк, остановившись у двухэтажного дома из красного кирпича.

Дом был солидным, но не вычурным. Английский стиль, аккуратный сад, кованая ограда. На веранде стояли плетёные кресла.

– Красивый дом, – заметил Майк. – Ваши родители хороший вкус имели.

– Да.

Я расплатился с водителем и взял сумки. Майк помахал на прощание и уехал.

У калитки я остановился и достал из кармана связку ключей. Тяжёлые, латунные, с вензелем «F».

Ключи от чужой жизни.

Я открыл калитку, прошёл по дорожке к крыльцу. Ступеньки скрипнули под ногами – третья ступенька, как всегда. Память Роберта подсказывала: отец всё собирался починить, да руки не доходили.

Дверь была массивная, дубовая, с витражной вставкой. Медная табличка справа: «Профессор Роберт Э. Фуллер III, эсквайр»

Ключ повернулся в замке. Дверь открылась.

Внутри пахло полиролью, старыми книгами и домашним уютом. В прихожей висело зеркало в резной раме, стояла вешалка для пальто, лежал коврик с вышитыми цветами.

Я переступил порог и закрыл дверь за собой.

Теперь я был дома. В чужом доме, с чужими воспоминаниями, в чужой жизни.

Но это единственный дом, который у меня был сейчас.

Через сто лет этот район останется более-менее благополучным, богатые районы умеют защищаться, вернее их защищают деньги местных обитателей. Обнищает восточная часть, рабочие кварталы, негритянские гетто. Там будут пустыри и руины.

А Мичиган-Централ… Тридцать лет пустоты. А потом Форд вложит миллиард, чтобы всё вернуть.

История идёт по кругу. Строят, разрушают, восстанавливают. И так без конца.

А я – единственный, кто знает, что будет дальше.

Глубоко вдохнув и размяв плечи, я пошёл внутрь осматриваться. Как-никак мне здесь теперь жить. И может быть, очень и очень долго.

Глава 6

Я стоял в прихожей и осматривался. Дом встретил меня тишиной, той особенной тишиной жилых домов, где никого нет. Воздух неподвижный, пыльные лучи света падают через окна, где-то тикают часы.

Суббота. По воспоминаниям Роберта, экономка миссис Дженкинс по субботам не приходила, выходной день. Немолодая ирландка, работавшая в семье уже лет пятнадцать. Готовила, убирала, следила за хозяйством. Родители доверяли ей полностью, она даже ключи от дома имела на случай, если они задержатся в поездке. Но по субботам она была дома, со своими двумя дочками-школьницами.

Значит, я могу спокойно осмотреться, привыкнуть к новому дому.

Прихожая была обставлена добротно, но без излишеств. Темное дерево, резные детали, зеркало в дубовой раме. У стены стояла вешалка для пальто, тяжелая, основательная, явно служившая семье много лет. На полу лежал персидский ковер с замысловатым узором из голубых и красных ромбов.

Под ногами скрипнули половицы, это старый дом, построенный в 1890-х годах, когда Детройт только начинал превращаться в промышленный центр. Тогда здесь еще паслись коровы, а главной дорогой была грунтовая тропа к озеру. Теперь вокруг выросли особняки богачей и промышленников.

Я прошел в гостиную. Здесь чувствовались деньги и вкус. Обои в китайском стиле стилизованные журавли и пагоды на золотистом фоне, привозные, дорогие. Мебель красного дерева, обитая зеленым бархатом. Диван с резными подлокотниками, кресла с высокими спинками, журнальный столик на изогнутых ножках.

В углу стоял рояль, черный, лакированный, с нотами на пюпитре. Steinway Sons – лучший американский производитель. Такой инструмент стоил больше, чем иной рабочий зарабатывал за пять лет. На нотной деке стоит Моцарт, соната номер одиннадцать. Мать Роберта играла ее часто, особенно по вечерам после ужина.

Она вообще любила музыку. Я это помнил, не как личное воспоминание, а как чужую память. Маргарет Шеффилд-Фуллер, урожденная Шеффилд из богатой промышленной семьи. Могла бы выйти замуж за любого из десятков подходящих её статусу молодых богатеев, но выбрала бедного адвоката-идеалиста. Вечера, когда она играла после ужина, а отец читал газету в кресле у камина, попыхивая трубкой, были обычным делом. Именно это можно назвать идеальное время в кругу семьи.

На камине расставлен фарфор, настоящий, китайский, с тонкими росписями. Вазы, статуэтки, чайный сервиз на двенадцать персон. Дорогие вещи, купленные людьми, которые разбирались в качестве и могли позволить себе лучшее. На каминной полке также стояли серебряные рамки с семейными фотографиями – свадьба родителей, крещение Роберта, школьные и университетские снимки.

Я щелкнул выключателем. Люстра загорелась,хрустальная, массивная, с множеством подвесок, которые мягко звякнули от вибрации. Электричество в доме было проведено недавно, года три назад, судя по новенькой проводке. Не во всех домах Детройта было электричество, сейчас это роскошь, доступная не каждому. Многие все еще жили при свечах и керосиновых лампах.

Провода были аккуратно спрятаны в стенах, выключатели установлены в удобных местах. Отец не экономил на подобных вещах, считая их инвестицией в комфорт семьи.

В столовой меня встретил длинный стол из орехового дерева, рассчитанный на восемь персон. Полированная поверхность отражала свет из окна как зеркало. Стулья с высокими спинками, резной буфет с посудой за стеклянными дверцами. Фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, серебряные приборы – все для торжественных семейных ужинов и приема гостей.

На стенах висели семейные портреты, серьезные мужчины в костюках, дамы в вечерних платьях. Поколения Фуллеров, смотревших на мир с достоинством старых американских семей. Прапрадед в мундире времен Гражданской войны, дед в судейской мантии, отец в университетской тоге. Династия юристов и общественных деятелей.

Обеденный сервиз был выставлен в буфете – белоснежный фарфор с золотой каймой, английской работы. Рядом стояли хрустальные графины для вина, серебряные подсвечники, салфетки с вышитой монограммой «F». Все говорило о достатке и хорошем вкусе.

Кухня была современная по меркам 1919 года. Газовая плита «Magic Chef» – белая эмаль с никелированными ручками, четыре конфорки и духовка. Дорогая модель, которую рекламировали в журналах как «кухню будущего». Рядом стоял большой ледник – деревянный шкаф с металлическими стенками, куда каждые два дня привозили лед с ледового завода.

Медная посуда висела на крючках у плиты, кастрюли, сковородки, половники. Все начищено до блеска. На полках расставлены банки со специями, мукой, сахаром. В углу стоял небольшой столик для разделки мяса, а рядом – мойка с ручным насосом для воды.

На стене висел список телефонов – мясника, булочника, молочника, врача. В те времена большинство продуктов доставляли прямо на дом, особенно в такие приличные районы. Миссис Дженкинс только звонила и заказывала что нужно.

Все чистое, аккуратное видно что миссис Дженкинс хорошо следила за хозяйством. Даже в отсутствие хозяев кухня была готова к работе.

Я поднялся на второй этаж. Лестница скрипнула под моим весом – старое дерево, хоть и прочное. Перила были натертые до блеска, со сложной резьбой. На стене вдоль лестницы висели фотографии: семейная хроника Фуллеров. Свадьбы, крещения, выпускные, семейные пикники.

Наверху был коридор с несколькими дверьми. Спальня родителей, гостевая комната, кабинет отца, ванная комната и моя комната, вернее комната Роберта. Коридор был широкий, с высокими потолками, освещался большим окном в конце.

Дверь в мою спальню была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.

Комната была типично студенческой, но обставленной с комфортом. Книги на полках – учебники права, классическая литература, приключенческие романы. Плакаты на стенах – университетская футбольная команда, реклама автомобилей Ford, патриотические плакаты времен войны. У окна стоял письменный стол с множеством ящичков и отделений.

Кровать была односпальной, но широкой, с деревянным изголовьем резной работы. Матрас качественный, пружинный, не солома и не вата, как у бедняков. Покрывало в клетку, подушки в белых наволочках. Все говорило о том, что родители не экономили на комфорте единственного сына.

Я поставил на пол армейские сумки и сел на кровать.

Кровать чуть скрипнула под моим весом. За два года службы тело Роберта изменилось так как мышцы стали плотнее, плечи шире, грудная клетка развилась. Война и армейские тренировки сделали из университетского мальчика мужчину. Ежедневные марши с полной выкладкой, рытье окопов, рукопашная подготовка – все это не прошло даром.

Кровать, купленная для восемнадцатилетнего студента, теперь казалась тесноватой для двадцатилетнего ветерана войны.

Надо будет подумать о переезде в родительскую спальню. Master bedroom, как говорят американцы. Там кровать шире, мебель лучше, собственная ванная комната. Теперь я хозяин дома – имею полное право распоряжаться всеми комнатами.

На стене висел плакат университетской футбольной команды, Michigan Wolverines, сезон 1916 года. Роберт был квотербеком в школьной команде, потом играл за университет до ухода на войну. Парни в форме смотрели на меня с фотографии молодые, здоровые, уверенные в себе. «Michigan 1916 Big Ten Champions» гласила надпись снизу.

Рядом висел еще один плакат – «Uncle Sam Wants YOU for U. S. Army» с изображением дядюшки Сэма, указывающего пальцем на зрителя. Пропагандистский плакат, призывавший добровольцев. Роберт повесил его в 1917 году, когда принял решение идти на войну. Романтические представления о воинском долге и служении родине.

На столе стоял граммофон Edison Home Phonograph, модель с большой воронкой-громкоговорителем. Дорогая модель, раньше стоившая месячную зарплату квалифицированного рабочего. Рядом в специальном ящичке лежали восковые валики первые звукозаписи были именно на валиках, пластинки появились позже.

Записи были разнообразными: Джон Филип Суза и его знаменитые марши, популярные песни, классическая музыка. И рэгтайм, новая музыка негритянских кварталов, которую не все одобряли в приличных домах. Скотт Джоплин, Ирвинг Берлин – композиторы нового поколения, голодные до успеха и по хорошему наглые.

Среди валиков я нашел и несколько записей военных песен – «Over There», «It’s a Long Way to Tipperary», «Keep the Home Fires Burning». Песни, которые пели солдаты, во Франции. Роберту всё это нравилось, я же… равнодушён, если мягко сказать.

В ящике стола нашлись и письма от родителей, от однокурсников, от Элизабет. Я бегло всё это дело пробежал, ничего необычного, простая переписка простого но перспективного парня.

Но одно письмо привлекло внимание. Уведомление о том, что студент Роберт Фуллер может вернуться к учебе после окончания военной службы. Место за ним сохраняется.

Юридический факультет. Семейная традиция Фуллеров. Отец очень хотел, чтобы сын пошел по его стопам и стал адвокатом, защищал справедливость, служил обществу. Мать мечтала о другом чтобы сын стал богатым корпоративным юристом и вернул семье финансовое благополучие.

Интеренсые у миссис Фуллер взгляды на жизнь, то что я вижу вокруг себя, а вижу я комфорт и достаток, она очевидно не считала этим самым благополучием. Вот уж воистину, у одних проблема это голод а у другихъ слишком мелкий жемчуг

Среди книг на полке я нашел фотографию в рамке. Роберт и девушка – светловолосая, миловидная, в белом платье с кружевными оборками. Элизабет Харпер. Та самая невеста, которая прислала злое письмо в лагерь. На фото она улыбалась, прижимаясь к Роберту. Счастливая пара, влюбленные, строящие планы на будущее.

Снимок был сделан летом 1916 года, об этом говорила надпись на обороте. Пикник в Бель-Айл парке, катание на лодке, романтическое свидание. Элизабет выглядела очень молодой и красивой – типичная американская девушка из хорошей семьи.

На обороте рамки что-то было нацарапано ножичком неровные буквы: «R E forever. Summer 1916.» Роберт и Элизабет навеки. Лето 1916 года.

Наивность молодости. «Навеки» продлилось до весны 1917 года, когда он ушел на войну, а она решила, что не намерена ждать неизвестно чего от неизвестно когда вернувшегося жениха. Теперь она миссис Чарльз Миллер, жена преуспевающего бизнесмена.

Я убрал фотографию в ящик стола. Прошлого не изменить, а будущее еще не написано.

В шкафу само собой висела гражданская одежда, костюмы, рубашки, галстуки. Все хорошего качества, от лучших детройтских портных. Размер уже не подходил, плечи стали шире. Надо будет заказать новый гардероб или перешить старый.

Пора заняться трофеями.

Я поднял вторую сумку, более тяжелую, чем первая, поставил на стол и расстегнул кожаные ремни. Внутри лежало «богатство», военные трофеи, собранные за два года службы в Европе и России. Каждая вещь имела свою историю, каждая единица оружия свою боевую биографию.

Первой я достал шашку. Георгиевская шашка русского офицера, клинок в серебряных ножнах с чернением, с гравировкой на эфесе. «За храбрость» читалась надпись нынешней,дореформенной орфографией. Крутая, сбалансированная, острая как бритва. Настоящее боевое оружие, а не парадная безделушка.

Штык от винтовки Springfield M1903, длинный, треугольный в сечении, с кровостоком. Стандартное оружие американской пехоты. Этим штыком я убил немецкого солдата в рукопашной схватке – единственное убийство холодным оружием за всю войну и по совместительству мой первый труп.

Лицо того боша меня преследовало несколько недель, но штык я само собой оставил.

Потом пистолеты. Холодняк это хорошо но мы же цивилизованные люди! Убивать надо прилично а не вот это вот размахнись рука разздусь плечо, или как там было, не помню уже.

Colt M1911 – мой личный, армейский, с номером на рамке и выбитыми инициалами «R. E. F.» на рукоятке. Получил в лагере перед отправкой во Францию, носил всю войну а потом и в России тоже. Надежный, простой, убойный. Американская инженерная мысль в лучшем виде. Сорок пятый калибр останавливал любого противника с первого попадания.

Mauser C96 – немецкий трофей с характерной деревянной кобурой-прикладом. «Метла» или «красноголовый», как называли его солдаты за характерную рукоятку. Сложный механизм, капризный в уходе, но очень точный и мощный. Десять патронов в обойме против семи у Кольта. Взят с немецкого офицера в Мёз-Аргоннском наступлении. Это моя главная гордость. Фактически карабин и вообще очень убойная ма

Наган образца 1895 года, русский револьвер символ революции. Тяжелый, медленный в перезарядке, но абсолютно надежный. Мог стрелять даже после погружения в грязь или воду. Семь патронов в барабане, классика. Подобрал в одном из боев под Архангельском.

Luger P08 – еще один немецкий трофей, элегантный и технически совершенный. «Парабеллум», как называли его по патрону. Восемь девятимиллиметровых патронов, высокая точность, отличная эргономика. Статусное оружие немецких офицеров. Этот экземпляр был снят с убитого лейтенанта в траншее под Сен-Миелем.