Текст книги "Волкодав (СИ)"

Автор книги: Аристарх Риддер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Следующее воскресенье, день, когда мне нужно было навестить миссис Билл, выдалось ясным и холодным.

Вообще, осень в Детройте, вернее вот эта её часть, очень эфеектная. Это время, когда клёны горят золотом и багрянцем, воздух пахнет дымом и палой листвой, а по утрам на траве серебрится иней. Красиво! Настолько красиво, что даже у меня, человека не склонного к сантиментам, что-то ёкнуло внутри, когда я вышел на крыльцо и вдохнул этот октябрьский воздух.

А потом, прямо сразу вслед за вот этой секундой восторга природой, у меня переключился режим. И я понял, что вот это вот всё – все эти багряные клёны, листва, иней и прочее – это здесь красиво. В моём богатом и благополучном районе. А в большей части Детройта октябрь – это просто октябрь. Это просто очередной месяц, в котором трубы, бесчисленные заводские трубы этого индустриального сердца Америки, всё так же чадят.

Тысячи и тысячи уставших уже с утра рабочих идут по своим цехам строить как свою личную скромную американскую мечту, так и общенациональный рай. И большая часть их усилий в результате конвертируется не в ростбиф и свежий хлеб на столе у этих самых рабочих, а в звонкую монету.

Ну или в приятный любому человеку шелест вечнозеленых бумажек с улыбающимися или серьезными портретами ныне мёртвых президентов и прочих политиков типа Гамильтона.

Когда эти мысли промелькнули у меня в голове, я ухмыльнулся. Что-то меня на какую-то околокоммунистическую риторику потянуло. Прям как будто бы перед выходом на эту прогулку я прочитал ещё не написанную «Одноэтажную Америку» Ильфа и Петрова. Надо вот эти игры разума как-то держать в узде, потому что не пристало агенту Бюро сомневаться в том, что он делает.

Прогулка закончилась достаточно быстро. Рекс обошёл свои владения, отметился у каждого второго столба. Царственно проигнорировал котов, кошек и собак. Поздоровался с местной красоткой, девочкой-пуделем, и вернулся домой с видом монарха, завершившего обход территории.

На кухне меня уже ждал завтрак. Сегодня это была яичница с ветчиной, свежий хлеб, масло, кофе. Кофе, к слову, у Милицы получался отменный. Она варила его по-сербски. Именно так. Моя экономка называла кофе по-турецки кофе по-сербски. Видимо, национальная гордость не позволяла использовать правильное название. Но в любом случае – гуща на дне турки и аромат такой, что хоть вывеску вешай на двери моего дома: «Кафана пани Милицы. Лучший кофе к западу от Стамбула».

– Мистер Фуллер, – сказала она, подливая мне вторую чашку, – вы сегодня в больницу поедете?

– Да, обещал привезти Рекса. Миссис Билл очень хочет его повидать. Доктор говорит, что это может помочь в её выздоровлении.

– Ну слава Богу, – вздохнула моя экономка и перекрестилась. – Может быть, наконец заберёт этого обжору. Ну сил моих больше нет смотреть, как эта псина просто уничтожает котлеты. Сколько можно кормить этого телёнка?

– Милица, ну посмотри на него, он же собака. Собаки любят мясо. Да и вообще, Рекс – воспитанный джентльмен. По-моему, он наоборот добавляет шарма дому. Если миссис Билл его заберёт, я буду по нему скучать.

– Если⁈ – тут же вскинулась Милица. – Что вы такое говорите, мистер Фуллер? Какое «если»? Когда миссис Билл его заберёт! Наконец-то миссис Билл его заберёт! «Если»! Вы как будто бы не хотите его отдавать!

На этом наша с ней очередная, и уже традиционная, пикировка по поводу Рекса закончилась. И я отправился собираться.

Серый костюм, рубашка, галстук. И само собой – пистолет в подмышечную кобуру. Да, агентам Бюро носить оружие формально не пристало, но сейчас, вообще-то, у меня мой законный выходной. А значит, я частное лицо. А частному лицу оружие носить можно. А такому частному лицу, как я, – не просто можно, но и нужно.

Закончив сборы, я глянул на себя в зеркало. То, что я увидел в нём, меня устроило. Можно отправляться на рынок.

Новенький «Хадсон» завёлся с полоборота. И я поехал.

* * *

Рынок в воскресенье оказался отдельной историей.

Огромная территория, кирпичные павильоны с навесами, ряды прилавков под открытым небом. Сюда стекались фермеры из всех окрестных графств. Октябрь – самый разгар сезона. Яблоки, груши, тыквы, кабачки размером с артиллерийский снаряд, банки с мёдом, копчёное мясо, сыры, даже виноград.

Ну и само собой – яблоки. Их величество яблоки. Мичиган, как оказалось, один из самых яблочных штатов в стране. И сорта – Northern Spy, Baldwin, Jonathan – отличались не только названиями, но и по сути. Горы яблок – красные, жёлтые, зелёные – лежали на прилавках, и запах от них стоял такой, что хотелось просто стоять и дышать.

Вот этот свежий аромат сада, детства, радости – он сразу погрузил меня в воспоминания о бабушкином доме и о каникулах, которые я проводил в деревне. Сразу вспомнилось, как я выходил в сад, срывал с ветки яблоко. Штрифель. По-моему, это был штрифель. А затем, даже не протирая, с удовольствием откусывал большой кусок этого восхитительного сахарного великолепия. Воспоминание было таким вкусным и ярким, что прямо сейчас мне захотелось яблок так сильно, что рот наполнился слюной.

Решено. Помимо обязательного для посещения больницы набора для миссис Билл куплю и себе яблок. Немного,фунтов десять, ну максимум двадцать. Ладно, тридцать фунтов яблок – вот чуть-чуть, чтобы и самому поесть, и попросить Милицу сделать повидло-варенье. В конце концов, когда наслаждаться яблоками во всех их видах, как не сейчас?

Для больничного гостинца я купил корзинку. Плетёную, аккуратную, с ручкой. Набрал помимо яблок груш, четыре штуки, красивых, спелых, с веточками. Подумав прикупил еще и винограда, пусть старушка порадуется.

И присовокупил к этому великолепию коробочку шоколадных конфет, красивую, с вышивкой на крышке. Упаковка Whitman’s Sampler, классика, которую, как оказалось, в Америке знал каждый.

Корзинка получилась обстоятельная, увесистая. Фрукты, конфеты. Сверху – красивая плетёная салфетка. Всё, что нужно для того, чтобы приличный молодой человек порадовал пожилую даму, поправляющую здоровье, испортившееся в том числе и по его вине.

Расплатился, всё вместе вышло меньше двух долларов, и пошёл к машине.

* * *

Домой я вернулся к часу дня. Поставил корзинку на переднее сиденье «Хадсона», вывел Рекса.

– Поехали, приятель. К хозяйке.

Рекс запрыгнул в машину и устроился на полу заднего сиденья. Не на диване – на полу. Лёг, положил морду на лапы. Ни суеты, ни беспокойства. Покойный мистер Билл, очевидно, приучил его ездить именно так – аккуратно, не пачкая обивку. Воспитание чувствовалось в каждом жесте этого пса.

Поехали.

Воскресный Детройт был почти пуст – само собой, если сравнивать с ним же в будний день. Очень много горожан ещё в церквях, на мессе, на богослужениях. Солнце светило ярко, но уже не грело – октябрьское солнце обманчиво.

До больницы Святой Марии – минут пятнадцать езды. Я ехал по Грасиот-авеню, потом свернул к Клинтон-стрит. Знакомый маршрут: неделю назад я проделал тот же путь, только без собаки и без корзинки.

Припарковался на улице, чуть дальше от входа, чем в прошлый раз. Так удобнее – ближе к калитке с Монро-стрит, через которую договорился зайти с доктором Маршаллом.

Вышел из машины. Взял корзинку и повесил её на левый локоть. В правой – поводок Рекса. Обе руки заняты, но ничего страшного.

Рекс вышел степенно, огляделся. Принюхался. Незнакомое место, новые запахи. Но вёл себя спокойно – ни лая, ни рывков. Настоящий джентльмен. Дэнди практически.

Мы с ним, кстати, отличная пара. Роб – парень крупный, и Рекс ему под стать. Смотримся просто шикарно. А уж если бы брать собаку в поле… Агент и его пёс.

Хотя нет. Это уже какая-то комиксятина полезла. Не хватало ещё красные трусы поверх трико напялить. Ну и плащ, да. Какой супергерой без плаща?

Мы пошли к калитке. Мимо кирпичной стены больницы, мимо окон первого этажа с распахнутыми форточками, мимо водосточной трубы, по которой стекала последняя дождевая вода.

Обычное воскресенье. Обычный визит.

Калитка с Монро-стрит была деревянная, невысокая, выкрашенная когда-то в зелёный цвет, который давно облез. Не заперта – как и обещал доктор Маршалл.

Я толкнул калитку и вошёл во дворик.

* * *

Он оказался небольшой. Две скамейки, два клёна с облетающей листвой, кирпичная дорожка от калитки до чёрного хода больницы. Окна первого этажа,закрытые, но за стеклом виднелись какие-то занавески. Тихо, спокойно, листья шуршали под ногами.

И женщина.

Она стояла у чёрного хода, справа от двери. Маленькая, худая, в сером фартуке санитарки поверх тёмного платья. Платок на голове. Руки красные, потрескавшиеся. Лицо старше, чем, наверное, было на самом деле.

Я её узнал. Не сразу, но узнал. Санитарка со второго этажа, если я не ошибаюсь. На прошлой неделе, когда я приходил к миссис Билл, она мыла пол в коридоре, а потом занялась дверьми. Бедная женщина. Руки у неё прям очень характерные – изъеденные химикатами и очевидно артритные. Видно, что жизнь тяжёлая и работает она с утра до ночи.

– Добрый день, – сказал я приветливо, проходя мимо.

Она не ответила.

Но посмотрела. И вот этот взгляд… Я поймал его краем глаза, и что-то внутри меня – не разум, нет, что-то более древнее, более звериное – среагировало. Подало сигнал.

Глаза у неё были странные. Не испуганные, не злые. В них было ожидание. Напряжённое, натянутое, как стальная проволока. Так смотрит человек, который знает, что через минуту произойдёт что-то. Который ждёт этого. Который хочет этого. Который жаждет этого.

Я отметил это. Где-то на периферии сознания зафиксировал: что-то не так. Но не обработал. Не успел. Потому что Рекс потянул поводок к скамейке, и вообще сейчас позовут миссис Билл, и…

Я повернулся к скамейке.

И увидел глаза санитарки снова.

Она смотрела не на меня. Мимо меня. За мою спину. На калитку.

И в этих глазах что-то изменилось. Страх и ожидание исчезли. Вместо них появилось другое. Торжество. Злобная, тёмная, страшная радость. Триумф.

А дальше всё произошло за долю секунды.

Инстинкт. Чистый инстинкт, вбитый куда-то в подкорку. Вот что у меня работало.

Сзади – топот. Быстрые шаги по кирпичной дорожке. Несколько человек. Бегут.

Корзинка полетела на землю. Яблоки рассыпались по кирпичам – красные, жёлтые, покатились в разные стороны. Коробка конфет упала в лужу от вчерашнего дождя.

Правая рука отпустила поводок. Рекс, освобождённый, отскочил в сторону.

И тут же – всё ту же правую под пальто и пиджак, к кобуре. Пальцы смыкаются на рукояти Кольта… движение – и вот я уже с оружием наготове.

Развернулся.

Трое.

У первого – длинного, с какими-то щегольскими усами – револьвер. Smith Wesson, тридцать восьмой калибр. Любимая игрушка полицейских. Он бежал первым. Второй – коренастый, низкий, в видавшей виды кожаной куртке. В левой руке ещё один револьвер, но не современный Smith Wesson, а что-то ковбойское, времён конца прошлого века. Ну и третий – белобрысый, самый молодой, со шрамом на подбородке. Он немного отстал, а в руке у него не револьвер, а пистолет. Маленький, плоский, хорошая бандитская игрушка. Такие носят в кармане, и оружие толком не видно.

Со стволами, но что ж вы как стадо-то ломитесь? Кто так делает?

Усатый выстрелил на бегу. Тридцать восьмой калибр хлопнул сухо и зло – пуля ушла в кирпичную стену, выбив красную крошку. На бегу, с вытянутой руки, на пяти метрах – промазал. Ожидаемо.

Я поднял Кольт и открыл огонь.

Раз – усатому в грудь. Сорок пятый калибр – это не хлопок, это удар. Тяжёлый, тупой, как кувалда по наковальне. Усатый дёрнулся, шагнул назад и сел на кирпичную дорожку. Медленно, почти аккуратно. И завалился на бок.

Два – коренастый, который успел поднять свой ковбойский антиквариат, но не успел навести. Пуля попала в горло. Он захрипел, схватился за шею. Из-под пальцев – фонтан крови. Упал на колени, потом – лицом в кирпичи.

Три – белобрысый. В плечо. Он вскрикнул, вцепился в простреленное плечо, выронил свой маленький пистолет. Тот проскользил по кирпичам и остановился у стены.

И надо отдать белобрысому должное. В отличие от двух его дружков, которые больше никогда и никуда не побегут по объективным причинам, у этого несостоявшегося убийцы всё в порядке с соображалкой. Он не стал играть в героя. Развернулся и побежал. К калитке, на улицу, прочь.

Правда, очень быстро этот его бег закончился. Потому что Рекс.

Шестьдесят килограммов немецкого дога рванулись с места как торпеда. Я даже не дал команды – пёс сам решил. Увидел бегущего человека, который секунду назад был частью группы, стрелявшей в его хозяина, – и решил.

Прыжок. Мощный, тяжёлый. Рекс обрушился на белобрысого сзади, сбил с ног. Тот упал лицом вниз, а немецкий дог навалился сверху и вцепился зубами в здоровое плечо. Впрочем, здоровым его можно было назвать ещё секунду назад. А сейчас о целостности плеча можно забыть.

Белобрысый заорал. От боли, от страха – там такой коктейль, что любого отправит в эмоциональный нокаут. Плюс ещё и этот сюрреалистический ужас. Собака у меня, мягко скажем, не маленькая.

А я медленно шёл к белобрысому, чувствуя внезапно вернувшуюся боль в раненой ноге. Вроде бы восстановление прошло хорошо, но сейчас боль вернулась, и я ощутимо хромал. Чёрт его знает, что это – может, фантомные боли, может, ещё что-то. Но сейчас некогда с этим разбираться. Это на потом.

Я медленно подошёл к Рексу с белобрысым. А потом…

– СДОХНИ, ТВАРЬ!

Женский голос. Высокий, сорванный, истеричный.

Я обернулся.

Та самая санитарка. Она стояла у стены, и в руках у неё был пистолет. Тот самый маленький чёрный Кольт 1903, который выронил белобрысый. Она его подобрала. Пока я смотрел на Рекса – шагнула, наклонилась, подняла.

Руки тряслись. Ствол ходил ходуном. Пальцы давили на спуск. Ничего. Она давила снова. Снова ничего. Ещё раз. И ещё.

Предохранитель. Кольт 1903 стоял на предохранителе.

Она не знала. Она никогда в жизни не держала оружие. Она просто схватила эту штуку и давила на всё, что попадалось под палец.

Я убрал свой Кольт в кобуру. Медленно. Демонстративно.

Подошёл к ней. Три шага. Она всё ещё давила на спуск, и глаза у неё были такие, что я на секунду – на одну короткую секунду – увидел не пожилую польскую санитарку, а мать. Мать, у которой убили сына.

Я узнал этот взгляд. Видел его раньше. В другой жизни, в другой стране.

Взял пистолет из её рук. Она не сопротивлялась – пальцы разжались сами, как будто из них вынули все кости.

– Вот тут предохранитель, пани, – сказал я тихо. – В следующий раз, когда захотите кого-то убить – снимите сначала.

Щёлкнул предохранителем. Поднял руку и выстрелил в воздух. Рядом с её головой. В полуметре.

И ещё раз. И ещё. И ещё.

Четыре выстрела. Тридцать второй калибр в упор рядом с ухом – не убьёт, но мозги вытрясет.

А потом, не давая ей опомниться, – вся моя доброжелательность и сочувствие куда-то исчезли. Сюрприз, однако. Я схватил её за одежду, встряхнул и тут же заорал в лицо:

– Кто послал⁈ Быстро отвечай, старая тварь! На кого они работали⁈ Отвечай!

Бить я её не собирался. Зачем, если достаточно было звука выстрелов над ухом и громкого крика в лицо? Эта старая карга тут же мне всё выдала.

– Войцех… Войцех… Возняк…

– Кто он Станиславу Возняку? – тут же спросил я.

– Дядя… это дядя Стася… и крёстный Марека, моего Марека… Ты убил моего Марека!

– Мой Марек! Мой Марек! – как заведённая повторяла она.

– Где живёт этот Возняк⁈ Отвечай! – тут же вернул я её в конструктивное русло, сильно встряхнув.

– Хэмтрамк… Комор-стрит…

В это время из больницы выбежали люди. Санитары, врачи и, что самое главное, – охрана. Она здесь имелась.

Я тут же достал из кармана удостоверение.

– Специальный агент Фуллер, Бюро расследований. Вы вызвали полицию?

– Да, сэр, – тут же откликнулся один из охранников.

Я, внутренне расслабившись, толкнул старуху в руки охраны.

– Задержите её. Ничего здесь не трогайте, ждём полицию.

Из окна второго этажа – из окна, за которым палата двенадцать – донёсся голос:

– Что там⁈ Что происходит⁈ Рекс⁈ Это Рекс лает⁈

Миссис Билл. Услышала выстрелы и лай своего пса.

– Всё в порядке, мэм! – крикнул я. – Рекс в порядке! Не волнуйтесь!

Ложь. Ничего не в порядке. Но ей сейчас не нужна правда.

Достал портсигар и закурил.

Хрен тебе, костлявая. Промахнулась ты в этот раз.

Да уж, принёс яблочки старушке, называется

Глава 21

Полиция приехала через семь минут. Два автомобиля, четверо патрульных, сержант. Для этого района – реакция молниеносная. Оно и понятно: больница Святой Марии стоит в приличной части города, здесь стрельба – событие из ряда вон. За последние лет двадцать самым громким преступлением в округе была попытка кражи уздечки у приезжего ковбоя из Техаса, и то потому, что ковбой оказался не один, а с парой друзей и револьвером. Так что два трупа во дворе больницы, изуродованный нападавший, воющая старуха в наручниках и здоровенный дог, облизывающий кровь с морды, – это, мягко говоря, выходило за рамки привычного.

Сержант оказался толковый. Оцепил двор, расставил патрульных, вызвал подкрепление. Я предъявил удостоверение, коротко обрисовал картину: покушение на федерального агента, нападавшие нейтрализованы, задержанная – соучастница.

А потом начали приезжать все.

Первым – через пятнадцать минут после стрельбы – появился Кокс. Один, на своём автомобиле, без пиджака, в одной жилетке – видимо, сорвался из дома, не одеваясь. Лицо белое, глаза бешеные.

– Роберт! Цел⁈

– Цел. Они – нет.

Он посмотрел на трупы, на Рекса, на Ядвигу, которую держали двое патрульных. Выдохнул.

– Чёрт. Чёрт, Роберт.

Через пять минут после Кокса подъехали ещё два автомобиля. Баркер – собранный, в пальто поверх костюма, с сигарой в зубах. За ним – Хэрисон, Пейн, Макинтош. Кэмпбелл и Уитмор появились чуть позже, но тоже появились. Полный состав детройтского отделения Бюро расследований – все восемь агентов, включая меня, – стоял во дворе больницы Святой Марии воскресным вечером в октябре.

Надо отдать должное моим коллегам. Оперативность была на высоте. Покушение на агента Бюро – это не кража уздечки. Это удар по всей конторе. И они это понимали.

Последним прибыл комиссар Коглан. На служебном автомобиле, с капитаном Маккензи. Коглан – в воскресном костюме, при котелке, с тростью. Видимо, оторвали от семейного ужина. Лицо серьёзное, но в глазах – азарт. Коглан любил такие дела. Громкие, ясные, с понятным злодеем и понятным героем.

– Роберт! – Он пожал мне руку. – Жив-здоров? Молодец. Ты им показал.

– Показал, – согласился я. – Двоих насмерть, третьего Рекс порвал.

Коглан покосился на дога.

– Славная псина. Надо бы ей медаль дать. – Он повернулся к Баркеру. – Артур, что мы имеем?

Баркер, к тому моменту уже осмотревший место и выслушавший мой доклад, ответил коротко:

– Организатор – Войцех Возняк. Хэмтрамк, Комор-стрит. Дядя Станислава Возняка, которого Фуллер застрелил в сентябре. Кровная месть. Наводку дала вот эта, – он кивнул на Ядвигу, – санитарка из больницы, мать одного из нападавших.

– Возняк, – повторил Коглан. Нахмурился. – Откуда я знаю эту фамилию? Маккензи?

– Войцех Возняк, – тут же прозвучал ответ, – Контрабанда, скупка краденого, рэкет. Числится в нашей картотеке с шестнадцатого года. Хэмтрамкская полиция не может или не хочет его брать.

– Теперь возьмут, – сказал Коглан. – Сегодня.

Он посмотрел на Баркера. Баркер посмотрел на него. Два руководителя – федеральный и городской – поняли друг друга без лишних слов.

– Комиссар, – сказал Баркер, – ваши люди проводят задержание. Мои – в сопровождении, координация и фиксация. Как обычно.

– Как обычно, – кивнул Коглан. – Маккензи, свяжитесь с тамошней полицией. Пусть подготовят специалиста из местных, кто знает дом. Я выделяю группу от Детройта.

– Сделаем, комиссар.

– Сегодня вечером, – подчеркнул Баркер. – Каждый час промедления – шанс, что его предупредят.

Всё. Машина завертелась. Спасибо пани Ядвиге за наводку, без неё пришлось бы искать Возняка неделями. А так имя, фамилия, улица. Нам оставалось только приехать и забрать.

* * *

Операцию подготовили меньше чем за два часа

И нам, Бюро, делать пришлось немного. Организация легла на полицию. Коглан выделил сержанта Мэрфи с шестью детройтскими полицейскими. Из Хэмтрамка присоединился сержант Новак, обамериканившийся поляк второго поколения, знавший район как свои пять пальцев, и его напарник, молодой патрульный Яблонски.

Новак знал Возняка лично.

– Войцех – тяжёлый человек, – сказал он во время короткого инструктажа на парковке у федерального здания. – Если учует неладное, уйдёт через задний двор, оттуда через забор к Козловским, а у них сквозной проход на Карпентер-стрит. Так уже было.

– Значит, перекрываем и Карпентер, – сказал Мэрфи.

– Именно.

От Бюро поехали пятеро: я, Кокс, Хэрисон, Пейн и Макинтош. Баркер остался в офисе – координировать, если понадобится что-то срочное.

Но мы, само собой, на первый план себя не выставляли. Бюро осуществляло, скажем так, помощь в координации операции. Полиция стучит в двери, полиция проводит арест, полиция обыскивает. Мы глаза, уши и блокнот.

* * *

Хэмтрамк вечером воскресенья был тих. Тише, чем в будний день: завод Dodge Main не дымил в полную силу, рабочие отдыхали, улицы пустовали. Только из окон лился свет, да где-то играл аккордеон – что-то тоскливое, польское, про утраченную родину.

Комор-стрит оказался маленькая улочкой с деревянными домами, заборами и бельём на верёвках. Пахло жареным луком и углём. Дом Возняка одноэтажный, обшитый вагонкой, с покосившимся крыльцом. Тёмные окна намекали на то что там никого нет, но Новаке сказал что это не так

Мы с Коксом припарковались на углу Комор и Карпентер. Хэрисон, Пейн и Макинтош – чуть дальше, на соседней улице. Полицейские подъехали с двух сторон. Тихо, без сирен.

Новак и Яблонски зашли со стороны Карпентер, перекрыли путь через двор Козловских.

Мэрфи со своими двинулся к парадному.

Ну а я стоял у машины, курил и наблюдал. Покушение на убийство это не федеральное дело, агенты Бюро для закона обычные граждане. Так что формально нас тут быть не должно.

Мэрфи поднялся на крыльцо, которое жалобно заскрипело, этот коп мужчина основательный, фунтов на двести двадцать. Постучал тяжело, властно.

– Полиция! Откройте дверь!

Тишина. Шорох. Потом – грохот со стороны заднего двора.

Мэрфи ударил ногой в дверь. Замок хрустнул.

А со двора раздался голос Новака, по-польски, потом по-английски:

– Stać! На колени! Руки за голову!

Что ж, это было ожидаемо. Возняк полез через задний двор и предсказуемо нарвался на Новака, который взял подозреваемого когда тот в одном исподнем уже был на заднем дворе соседа. Быстрый однако

Через три минуты всё было кончено. Возняк, на полу кухни, в наручниках, босой, в нательной рубахе и панталонах. Он оказался мужчиной приятным во всех отношениях невысокий, коренастый, сломанный нос, с маленькими глубоко посаженными глазами. НУ красавчик же!

Я вошёл после, когда поляк уже был в наручниках. Опять же это было нарушением, но кто бы мне это запретил, особенно после того как ребятки хозяева дома пытались наделать во мне маленьких симпатичных дырочек 38 калибра

Возняк увидел меня и дёрнулся так, что полицейскому пришлось навалиться ему на плечи.

– Ты! Ты! Мразь! Моего Стася! Моего крестника!

По-польски, по-английски, вперемешку. Ненависть, настоящая, звериная, такая, от которой жилы на шее вздуваются и глаза наливаются кровью. Это не было игрой. Возняк ненавидел меня всей душой, всеми потрохами, каждой клеткой своего коренастого тела.

– Голубчик, что ж вы так надрываетесь? – сказал я по-русски, он дёрнулся и замолчал от удивления, понмсмает меня, скотина, – Поберегите нервы. Вы что, не знаете, что все болезни от них? А вам же еще сидеть долго, лет 20 не меньше. Здоровье, дорогой мой, вам еще понадобится.

Тот тут же заткнулся и теперь смотрел на меня так как будто дырку просверлить пытался, смотри-смотри, урод, мне не жалко.

– Сержант, – обратился я к Мэрфи, – рекомендую тщательно осмотреть подвал. У подозреваемого могут быть тайники.

Мэрфи кивнул и отправил людей вниз.

Обыск занял около часа.

Нашли немало. В подвале, за фальшивой стеной контрабандный табак. Блоки, увязанные бечёвкой. Несколько коробок с автомобильными деталями, поршни, карбюраторы, новенькие, заводские. Краденое. Два револьвера и дробовик. Пачка наличных, около трёхсот долларов, завёрнутых в промасленную тряпку.

Стандартный набор мелкого хэмтрамкского бандита. Контрабанда, скупка краденого, немного оружия. Лет на пять-семь, если повезёт с судьёй. Но с учётом покушения на убийство, а это главное обвинение, всё остальное лишь довесок, Возняку светило значительно больше.

Чего мы не нашли, так это ничего политического. Ни листовки, ни газеты, ни брошюры. Ни единого клочка бумаги с условным портретом Ленина или призывом к пролетариям объединяться революции. Подвал Возняка был подвалом бандита, а не подпольной типографией. Что, собственно, и следовало ожидать, Возняк был шкурой и рэкетиром, а не идейным борцом за счастье рабочего класса. Хотя Кокс на это надеялся, всё-таки истерия вокруг красной угрозы потихоньку затапливаал страну и мой начальник не стал исключением.

Возняка увезли в участок. Полиция опечатала дом. Мы – Бюро – зафиксировали результаты обыска, описали найденное, составили протокол осмотра. Бумажная работа, тихая, скучная, необходимая.

На улицу высыпали соседи – женщиныв платках, старики, дети. Смотрели молча. Возняка в Хэмтрамке знали все, и его арест стал событием. Я стоял у машины и курил. Кокс рядом.

– Чисто, – сказал Кокс. – Контрабанда и ворованное. Ничего интересного для нас.

– Угу, – ответил я. – Ничего интересного.

Мы уехали. На этом, казалось, история с Возняком должна была закончиться. Обычное уголовное дело. Покушение, арест, суд, срок. Полицейская рутина, в которой Бюро сыграло свою привычную роль молчаливого помощника.

Но через три дня Возняк попросил о встрече.

О том, что Возняк хочет говорить, мне сообщил Мэрфи. Позвонил во вторник утром.

– Фуллер, твой поляк просит свидания. Говорит, у него есть что-то для федералов. Лично для тебя.

– Для меня?

– Его слова. «Скажите тому высокому, что я хочу поговорить. У меня есть кое-что, что ему понравится».

Я положил трубку и задумался.

Три дня в камере, три дня, чтобы посчитать варианты. Возняк не дурак. Он сидел и считал. Покушение на убийство – организатор. Показания Ядвиги, показания Кшиштофа. Оба соучастники, их слово можно оспорить, но два набора показаний, совпадающих в деталях это серьёзно. Плюс контрабанда, краденое, оружие. Адвокат перспективы у него тухлые

А если есть что предложить? Если есть информация, которая стоит дороже, чем молчание?

Возняк – местный криминал. Он знает Хэмтрамк как свои пять пальцев. Знает, кто кому что носит, кто за что платит, где что лежит. Информация – его валюта. Он всю жизнь ею торговал. И сейчас решил расплатиться.

Я зашёл к Баркеру.

– Возняк хочет говорить. Предлагает информацию.

Баркер поднял глаза от бумаг.

– Какого рода?

– Пока не знаю. Говорит, «что-то для бюро».

Баркер помолчал.

– Сходи. Послушай. Если что-то стоящее мы это обсудим. Но ничего не обещай. Мы не прокуратура, сделки – не наша компетенция.

– Понял.

– Возьми Кокса.

* * *

Камера предварительного заключения при центральном участке на Бодуэн-авеню. Я знал это место – сам тут сидел в сентябре, после перестрелки на Вудворд. Только тогда мне дали одиночную камеру с чистым бельём и ужин из кафе. Возняк таких привилегий не удостоился.

Его привели в допросную – маленькую комнату с одним столом и тремя стульями. Наручники не сняли. Он сел, положил руки на стол. Лицо осунулось за три дня, под глазами тёмные круги, щетина. Но глаза – всё те же. Злые, живые, считающие.

Мэрфи стоял у двери. Формально это его территория, его арестант. Мы с Коксом – гости. Консультанты.

– Ну, – сказал я. – Я слушаю, Войцех.

Он смотрел на меня. Долго. С ненавистью само собой, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Интересно что

– Я знаю, что мне светит, – сказал он наконец. По-английски, с заметным акцентом, но внятно. – Покушение. Десять лет, может пятнадцать. Если прокурор упрётся – двадцать.

– Возможно, – ответил я.

– Я не дурак, Фуллер. Ты убил моего племянника. Я хотел тебя убить. Не получилось. Ладно. – Он сцепил пальцы. – Теперь я хочу сделку.

– Мы не прокуратура, – сказал Кокс.

– Знаю. Но вы можете замолвить слово. Бюро имеет вес. Если вы скажете прокурору, что я помо это может многое значить.

– Зависит от того, чем ты поможешь, – сказал я.

Возняк помолчал. Облизнул губы. И начал говорить.

– В Хэмтрамке есть человек. Якуб Ковальский. Мастер в литейном цеху на Додже. Важный человек, все его знают. Секретарь в гнезде «Сокола» на Джозеф Кампо.

Я не перебивал.

– Ковальский пришёл ко мне два месяца назад. Сказал, что ему нужно спрятать кое-что. Ненадолго. На пару недель, может месяц. Заплатил пятьдесят долларов. Наличными.

– Что спрятать? – спросил я.

Возняк облизнул губы.

– Литературу. Книжки, газеты, листовки. Всё на английском, немного на польском. Коммунистическая агитация. Призывы к забастовке, к объединению рабочих. Портреты этого, бородатого… Маркса. И листки какие-то – списки, адреса, я не вчитывался. Мне за это не платили.

Кокс рядом со мной подался вперёд. Я почувствовал, как он напрягся. Коммунистическая агитация – это были волшебные слова для любого агента Бюро в двадцатом году. Магическое заклинание, от которого у моих коллег загорались глаза и учащался пульс.

– Где это хранится? – спросил я спокойно.

– У меня есть ещё одно место. Не на Комор-стрит. Другое. Ваши его не нашли.

– Адрес.

– Сначала обсудим условия.

Я посмотрел на Кокса. Кокс посмотрел на меня. Потом на Мэрфи.

– Войцех, – сказал я, – давай начистоту. Ты сейчас сидишь в камере с обвинением в организации покушения на убийство. Плюс контрабанда, краденое, оружие. Лет пятнадцать-двадцать. Это первый факт.

Второй факт, мы не прокуратура и сделок не заключаем. Да и вообще мы тут ни при чём. Бюро в делах городской полиции не участвует. Третий факт, но если то, что ты предлагаешь, окажется стоящим, мы можем рекомендовать, только рекомендовать прокурору проявить… снисходительность. Рекомендовать. Не гарантировать.Напомню, дружок, нас тут вообще нет. А если и есть то ты говоришь с частным лицом, которого хотел убить

Возняк это понимал. Он был не дурак. Он всю жизнь торговал и знал, что на рынке не всегда дают ту цену, которую хочешь.

– Ладно, – сказал он. – Рекомендация. Пусть будет рекомендация.

Помолчал. Пожевал губу.

– Флеминг-стрит, дом четырнадцать. Сарай во дворе. Замок навесной, ключ под третьим кирпичом от угла, справа от двери. Там два ящика. Стоят у дальней стены, накрыты мешковиной.