Текст книги "Волкодав (СИ)"

Автор книги: Аристарх Риддер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Волкодав

Глава 1

– Роб… Роб, просыпайся, дружище!

Что за хрень?

Кто-то настойчиво теребил меня за плечо, тряс с упорством надоедливой мухи. Голос звучал откуда-то издалека, словно сквозь вату, и почему-то на английском. Акцент явно американский, но с каким-то деревенским оттенком – не нью-йоркский точно.

– Роб, черт возьми, открывай глаза!

А кто, собственно, Роб? И с какой стати этот Роб должен просыпаться, когда трясут за плечо меня?

В голове туман, мысли ползли как патока. Я попытался вспомнить, где нахожусь и что происходит, но память подкидывала обрывки образов: морозное утро, звон церковных колоколов где-то вдалеке, запах еловых веток… А потом – ничего. Провал.

Пришлось открыть глаза.

Первое, что я увидел – низкий, обшитый деревом потолок в каких-то двух метрах надо мной. Доски темные, местами почерневшие, с торчащими там и сям гвоздями. Все это медленно и ритмично раскачивалось из стороны в сторону, словно я находился в перевернутом маятнике.

Я повернул голову. Слева и справа – металлические кровати, установленные в два яруса. Простыни серые, застиранные до дыр. Подушки плоские, как блины. Одеяла армейские, цвета хаки. На кроватях лежали люди – кто-то стонал, кто-то просто смотрел в потолок пустыми глазами. Многие были в бинтах.

Больница? Но какая-то странная. Все выглядело архаично, как будто я попал в музей медицины XIX века. Или в советский госпиталь времен Великой Отечественной, притом в самом худшем его проявлении.

И эта качка… Мы что, на корабле?

– Наконец-то! – облегченно выдохнул голос рядом. – А я уж думал, ты совсем отъехал.

Я повернулся на звук. Надо мной склонился парень лет двадцати пяти, может чуть старше. Лицо худое, обветренное, наполовину забинтованное, видимо что-то с челюстью. Но хуже всего была правая рука. Точнее, то, что от нее осталось, культя чуть ниже локтя, аккуратно перебинтованная.

– Ты меня напугал, приятель, – продолжал он, устраиваясь на краю соседней койки. – Три дня дрых как убитый. Доктор говорил, что пневмония дает осложнения, но я думал, ты не такой слабак и какой-то кашель тебя не свалит.

– Ты вообще кто, – прохрипел я, по-английски что характерно, – а кто я?

– Да уж, у тебя видать совсем с головой плохо после этой болезни. Ладно, давай знакомиться заново. Билли Макдональд, – представился он, протягивая левую руку. – Из Огайо. А ты Роберт «Роб» Фуллер, из Мичигана. Помнишь? Мы в одной роте служили, в трехстах тридцать девятом полку.

Роб? Ну допустим. И при чем здесь какой-то полк?

Я попытался еще что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Во рту пересохло как в пустыне, язык прилип к небу.

– Не напрягайся, – успокоил Билли. – Три дня без воды, это нормально. Сейчас принесу.

Он поднялся и направился к дальнему концу помещения, прихрамывая на левую ногу. Я проследил его взглядом, пытаясь понять, что происходит.

Помещение оказалось длинным и узким, учитывая качку это скорее всего корабельный лазарет. Но не обычный военный госпиталь. Стены были обшиты темным деревом с резными элементами, потолок украшен лепниной, явно остатки пассажирского лайнера, поспешно переоборудованного под госпиталь.

Окна-иллюминаторы с мутными стеклами, но большие, первого класса, наверное. Сквозь них пробивался тусклый свет: то ли рассвет, то ли закат. Вместо изящных светильников висели грубые медицинские лампы. На стенах старинные инструменты, которые медицинскими-то язык не повернется назвать.

А качка продолжалась. Мерная, гипнотическая. Судно определенно шло по волнам.

Билли вернулся с кружкой воды. Помог мне приподняться и поднес к губам. Вода была теплая и отдавала металлом, но я выпил жадно, до последней капли.

– Лучше? – спросил он.

Я кивнул и попробовал заговорить:

– Где мы?

Голос звучал хрипло и непривычно. И почему-то с американским акцентом.

– На пути домой, приятель, – улыбнулся Билли. – На британском госпитальном судне «Калайан». До Лейта в Шотландии еще дня три, если ветер не переменится. А оттуда нас перегрузят на американский транспорт и домой. Тебе повезло, что тебя эвакуировали. Еще немного, и пришлось бы зимовать в этой проклятой России второй раз.

Россия? Какая Россия? И что это за корабль?

– Ты что, память потерял? – забеспокоился Билли. – Доктор предупреждал, что такое бывает после контузии. Ты помнишь, как попал в госпиталь в Архангельске?

Архангельск… Это слово отозвалось в голове странным эхом, но никаких воспоминаний не всплыло.

– Не помню, – признался я.

– Ну и черт с ним, – махнул он здоровой рукой. – Главное, что живой. А память вернется. Доктор говорит, у многих так после ранений. Мозги, они как механизм – иногда заедает, а потом само как-то проходит.

Он снова устроился на койке напротив и принялся рассказывать:

– Привезли тебя в госпиталь недели три назад. Весь синий, температура под сорок, бредил и матерился по-русски. Доктор сказал что пневмония, да еще и осложнение какое-то. Мы уж думали, не доедешь до дома. А ты вон как, отлежался и на поправку пошел.

Матерился по-русски?

– А что я говорил? – осторожно спросил я.

– Да всякую дрянь, – с усмешкой пожал плечами Билли. – Ты здорово нахватался русских словечек, пока мы в этом богом забытом месте были. Хорошо, что доктор не понимает, а то бы в рапорт записал. Такие выражения выучил, не для дамских ушей. Хотя, – он ухмыльнулся, – у нас такие дамочки сейчас появились, что сами кого хочешь пошлют ну очень далеко и надолго.

И тут меня накрыло.

Хлынули мои собственные воспоминания, четкие, ясные, словно вчера прожитые.

Я помнил все. Годы жизни в России. Детство в послевоенном Мурманске. Отец-слесарь, мать-учительница. Армия в семидесятых. Потом скользкая дорожка в криминал. Восьмидесятые, девяностые: время, когда я был авторитетом, когда мое слово решало судьбы людей. Потом трансформация, легализация, бизнес. Женитьба на Алле. Дети: Анна и Федор. Внуки. Болезнь. Смерть в собственном доме, в кресле у камина, с фотографиями всей жизни на коленях…

А следом, как мутная волна, накатили чужие воспоминания, обрывочные, неясные, словно просмотренные сквозь грязное стекло.

Высокий седой мужчина в очках… отец? Женщина у рояля… мать? Университетские аудитории, футбольное поле. Девушка с голубыми глазами – Элизабет? И письмо с холодными словами о свадьбе с другим.

Окопы во Франции, немецкие пулеметы. Награды: Крест «За выдающуюся службу» и «Пурпурное сердце». Россия, Архангельск, странная то ли война, то ли мародёрка. И в конце – болезнь, жар, ощущение смерти…

Чужая жизнь. Жизнь Роберта Фуллера, в чьем теле я теперь находился.

И вот тут мой многострадальный, а какой он еще в этой ситуации, организм сказал «хватит» и отреагировал самым неприятным для меня способом.

Меня буквально пробило электрическим разрядом, который прошёл от головы до пяток, и я закричал от боли, самой поганой, что я когда-либо чувствовал.

На заднем плане я слышал крики Билли «Доктор, доктор, Робу плохо», но его голос слабел, слабел и в результате вообще исчез. Я потерял сознание.

…

Очнулся через несколько часов. Надо мной склонился пожилой мужчина в белом халате с усами а-ля кайзер Вильгельм. Классический военный доктор, суровый, но не злой.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? – спросил он, светя мне в глаза маленьким фонариком.

– Нормально, – соврал я.

На самом деле в голове творилось что-то невообразимое. Воспоминания Роберта Фуллера теперь были мне доступны, как мои собственные. Я помнил его детство, учебу, войну.

– У вас была сильная контузия, – объяснил доктор. – Временная потеря памяти – это нормально. Не переживайте, все восстановится. Главное – больше отдыхайте.

Он ушел, а я остался наедине со своими мыслями.

Итак, факты. Меня зовут Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Мне двадцать лет. Я солдат американской армии, участник интервенции в Россию. Получил ранение и болезнь, сейчас возвращаюсь домой.

Честно сказать, я никогда не жаловал фантастическую литературу вообще и попаданческую в частности. Нет, не потому, что был каким-то не в себе литературным эстетом и приверженцем классической большой литературы, которой все, что ниже «Котлована» с «Чевенгуром», считается мусором и жвачкой для мозгов. Вовсе нет, просто как-то так получилось, что я всегда был человеком практическим. Да, практическим. Это наиболее правильное слово. И у меня никогда не было времени на такого рода чтение.

А вот когда я отошел от дел и у меня появилось много свободного времени, вот тогда я взял в руки книги, и нет-нет да и в моем круге чтения начали появляться попаданческие романы, в которых герои оказывались в самых разных ситуациях, временах и странах.

И надо же такому случиться – я сам стал одним из этих попаданцев.

Не знаю, это усмешка Бога или дьявола, но моим… как это называется… реципиентом стал не простой российский Вася, а американец. Да еще и военный. Да еще и участник интервенции в Россию – мою собственную страну.

Ирония судьбы.

Следующие два дня я провел в размышлениях, постепенно собирая мозаику. Мои собственные воспоминания были четкими и полными – годы жизни лежали в памяти как открытая книга. А воспоминания Роберта приходилось собирать по крупицам, как археолог восстанавливает древний сосуд из черепков.

Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Элитная семья, корни до «Мэйфлауэра». Университет, футбол, невеста, которая его бросила. Война, награды, Россия. Хороший парень – честный, принципиальный, немного наивный. Типичный американский идеалист.

А я? Я был совсем другим человеком. Иван Фёдорович Кузнецов, прошедший путь от советского мальчишки через криминальные девяностые к респектабельному бизнесмену нулевых. Человек, который знал цену жизни и смерти, власти и денег. Который умел читать людей, чувствовать их слабости и использовать их.

Контраст, что и сказать.

Билли то и дело подходил поболтать. Хороший парень, простой как грецкий орех. Сын фермера из Огайо, в армию пошел от банальной скуки. Да, так тоже бывает. Служил во Франции, а руку потерял у нас совершенно дурацким образом: на складе на него рухнул штабель ящиков со сгущёнкой. Оказывается, в Штатах она есть и вовсю используется в армии. Домой возвращался с пенсией инвалида и неясными перспективами. Ферма родительская разорилась, наследовать особо нечего.

– А у тебя, Роб, все в порядке, – говорил он с завистью. – Дом хороший ждет, родители живы-здоровы, денег хватает. Даже если нога будет прихрамывать после ранения – не страшно. Адвокатом станешь, как папаша планировал.

Да, с формальной точки зрения у Роберта Фуллера действительно все было в порядке. Семья элитная, корни аж до «Мэйфлауэра» дотягивались. Деньги есть, связи есть, репутация героя войны есть. Стартовые позиции отличные.

Но вот незадача: планировать жизнь предстояло не наивному идеалисту Роберту, а мне. А у меня были совсем другие планы и совсем другие принципы.

На третий день плавания я окончательно определился с решением.

Возвращаться в Россию смысла не было. Да, формально, да и не только, это моя родная страна. Но какая Россия в 1919 году? Гражданская война, разруха, хаос. Красные воюют с белыми, и те, и другие режут друг друга с маниакальной жестокостью. А любой, кто увидит меня, сразу поймет: передо ним американец. Интервент. Пособник белых.

Играть за белых тоже не хотелось. За время пребывания в Архангельске Роберт насмотрелся на эту публику. Отбросы, в основном. Безыдейные авантюристы, которым нужно только пить, играть в карты и трахать женщин. Бывшие офицеры царской армии, свалившие вину за поражение в войне на кого угодно, только не на себя. Представители «образованного общества», которые любили рассуждать о «Святой Руси», сидя в ресторанах на британские деньги.

К красным симпатий было больше, хотя бы по идейным соображениям. В конце концов, в своей предыдущей жизни я вырос в Советском Союзе, и коммунистические идеи мне были не чужды. Но попробуй объясни это красным командирам, когда ты в американской форме и с американскими документами.

Нет, логика была простая: нужно ехать в Америку. Встретиться с родителями Роберта, осмотреться, понять, что к чему, а потом уже думать о дальнейших планах.

Как это принято у всех приличных и не очень попаданцев из того потока книг, что я прочитал, родине помочь можно и нужно. Но сначала необходимо понять как.

В любом случае стартовые позиции отличные. Семья элитная, деньги есть, связи есть. Я герой войны с наградами. Образование начато, можно продолжить или поменять направление. Молодое здоровое, почти, тело, незапятнанная репутация.

Да и опыт у меня подходящий. Десятки лет жизни в России, из них двадцать в криминале, потом сорок лет в бизнесе и политике. Я умею разбираться в людях, чувствую, где можно надавить, где лучше уступить. Знаю, как работают власть и деньги. А в Америке 1920-х годов, судя по тому немногому, что знал из истории, как раз начинались интересные времена – сухой закон, мафия, коррупция. Красота же!

Самое то для человека с моим опытом.

Кроме того, никто не мешал мне использовать знание будущего. Правда, знания мои по американской истории были поверхностными, в основном то, что показывали в голливудских фильмах да изучали в школе. Но кое-что помнил. Великая депрессия начнется в 1929-м. Вторая мировая война – в 1939-м для Европы, в 1941-м для Америки. Холодная война сразу после горячей. Вьетнамы там всякие с сексуальными революциями. А там – развал СССР в 1991-м, 11 сентября 2001-го, кризис 2008-го…

В общем, материал для размышлений имелся.

К третьему дню плавания показался берег Шотландии.

Я стоял у иллюминатора, бывшего окна первого класса какого-то мирного лайнера, и смотрел на приближающиеся скалы. «Калайан» медленно входила в порт Лейт. На причалах суетились грузчики, готовились к приему раненых.

– Ну вот и добрались, – сказал Билли, подойдя ко мне. – А я уж думал, в этом Северном море утонем. Видишь американский транспорт? Вон тот, большой, с двумя трубами.

Я посмотрел в указанном направлении. У соседнего причала стоял крупный пассажирский пароход под звездно-полосатым флагом.

– SS Von Steuben, – прочитал Билли надпись на борту. – Немецкий трофей. Говорят, раньше кайзеровские богачи на нем в путешествия ходили. А теперь нас, героев, домой везет. Ирония судьбы, правда? Сначала богатых бошей катал, а теперь нас, простых парней из Огайо и Детройта с Мичиганом и Монтаной.

Ирония судьбы. Если бы он знал, какие иронии судьбы бывают на самом деле.

Через час нас начали перегружать. Ходячих раненых вели пешком по сходням, лежачих несли на носилках. Я шел сам, опираясь на трость – нога после ранения все еще побаливала.

На американском транспорте все было по-другому. Более просторно, светло, организованно. Чувствовалась разница между британской практичностью и американским размахом. Von Steuben действительно был бывшим трансатлантическим лайнером, роскошным, просторным. Немецким качеством постройки. Теперь его элегантные салоны были переоборудованы под госпиталь и казармы, но следы прежнего великолепия угадывались повсюду.

– До Нью-Йорка неделя хода, – объяснил американский санитар. – Условия лучше, чем на британском судне. Кормят по-американски. И доктора свои.

Я устроился на новой койке и подумал о том, что первый этап пути завершен. Россия – Британия – Америка. Каждый переход был символичным. Из одного мира в другой, из одной жизни в другую.

Впереди был океан. А за океаном – новая жизнь.

Глава 2

SS Von Steuben оказался совсем другим кораблем.

Где британский «Калайан» был практичным и суровым – как сам капитан Финч с его седой бородкой и молчаливым достоинством, – американский транспорт поражал размахом. Бывший немецкий лайнер сохранил следы прежней роскоши даже после переоборудования под военные нужды. Широкие коридоры, высокие потолки, резные панели из темного дерева – все напоминало о временах, когда по этим палубам прогуливались кайзеровские богачи.

Теперь здесь едут американские солдаты домой. Ирония так ирония, везут нас на трофейном судне. Хотя что тут удивительного? Победителям достается все. И корабли, и заводы, и земли. Так всегда было, так всегда будет.

Медицинская часть располагалась в бывших каютах первого класса. Просторные палаты на четыре-шесть коек, с большими иллюминаторами и приличной вентиляцией. Роскошь по сравнению с тесным лазаретом «Калайана».

Меня определили в палату номер двенадцать. Соседей было трое: сержант Филип Коллинз с легким ранением в плечо, рядовой Томми Макгуайр с перебинтованным животом и капрал Джек Коэн с загипсованной ногой. Все из разных частей, все с разными историями.

Люди везде одинаковые. Война закончилась – дисциплина летит к черту. Офицеры думают только о том, как быстрее добраться до дома. Солдаты – как бы еще чего-нибудь урвать по дороге. Самое время для всяких темных дел.

Коллинз выделялся среди остальных. Лет двадцати четырех-пяти, высокий, худощавый, с правильными чертами лица и аккуратно подстриженными светло-каштановыми волосами. Манеры джентльмена, речь образованная, без грубостей. Сержантские нашивки на нём смотрелись странно – сын фабриканта, пошёл добровольцем, дослужился от сержанта. Типичный идеалист.

– Роберт Фуллер, – представился я, когда санитар принес мои вещи.

– Филип Коллинз, – ответил он, протягивая руку. – Сержант, 339-й пехотный. Кажется, мы служили в одной части.

– Возможно. Я помню не все после ранения.

– Понимаю. У меня тоже провалы в памяти. Война – штука неприятная.

Коллинз не был похож на военного. Держался неуверенно, говорил тихо, часто задумывался, глядя в иллюминатор. На столике рядом с его койкой лежали книги серьезные, толстые. Философия, история. Не солдатское чтение.

– Из Детройта? – спросил он, заметив мой интерес.

– Да. А ты?

– Тоже. Может быть, знаешь мою семью – Коллинзы. Отец владеет несколькими заводами по производству автомобильных деталей.

Богатая семья. Связи, деньги, влияние. Может пригодиться в будущем. Знакомства лишними не бывают.

– Слышал что-то, – сказал я. – Респектабельная фамилия.

– Отец хотел, чтобы я пошел по его стопам. Но у меня другие планы. Думаю заняться литературой, может быть, журналистикой. Война дает богатый материал для размышлений о человеческой природе.

Тоже мне философ. Хотя в том, что он прав, трудно не согласиться. Война и правда много чего обнажает в человеке. Даже если ты американец, который на фронт Первой мировой войны приехал к шапочному разбору.

Остальные двое были попроще. Макгуайр – ирландец из Бостона, веселый малый, любил выпить и поболтать. В животе у него сидел немецкий осколок, который военные хирурги решили не вынимать – слишком близко к важным органам. Коэн – еврей из Нью-Йорка, торговец в прошлом, умный и осторожный. Ногу сломал, упав с грузовика во время погрузки в порту Архангельска.

На второй день плавания началось то, чего и следовало ожидать. Дисциплина на транспорте была слабая – офицеров мало, команда занята управлением судном, медперсонал перегружен работой. Солдаты быстро поняли, что можно расслабиться.

И началась игра.

В игры с фортуной только дураки играют. Она слишком переменчивая и ветреная, чтобы по-настоящему ей доверять. Жизнь меня научила – азартные игры надо обходить стороной. Если уж оказался в казино, то только как его владелец.

Вечером Коллинз засобирался куда-то.

– Парни, тут итальянцы в покер играют, – объявил он, проверяя карманы. – Серьёзная игра. Кто со мной?

Макгуайр отмахнулся – живот болел после ужина. Коэн покачал головой – еврейская осторожность. Я промолчал.

– Ну как хотите, – Коллинз хлопнул себя по карману, где явственно звякнуло. – Я в колледже весь покерный клуб обчищал. Лёгкие деньги.

И ушёл.

Макаронники. Итальянцы на корабле, которые зовут чужаков на «серьёзную игру». Наверняка из южных – Сицилия, Калабрия. Там, где каждый второй либо бандит, либо его родственник. Видал таких. В девяностые, когда итальянская братва пыталась зайти на наши территории. Ничего хорошего из этого не вышло – ни для них, ни для тех, кто с ними связался.

Но это не моё дело. Пусть играет.

* * *

Вернулся Коллинз за полночь.

Макгуайр храпел. Коэн делал вид, что спит. Я лежал с закрытыми глазами, но не спал, сон отчего-то не шёл. Странно на самом деле. молодые вообще0то спят как сурки, помню я в двадцать лет мог проспасть хть 12 часов хоть 14. А Роб после ранения, он вообще должен хотеть спать всё время. Но нет. лежу как дурак. пялюсь в потолок.

Коллинз сел на койку. Долго молчал. Потом выругался, тихо, но от души. Слова были не из тех, что учат в приличных колледжах.

– Плохо? – спросил Коэн, не поворачиваясь.

– Триста долларов, – процедил Коллинз. – Триста чёртовых долларов. Бинокль. И часы отцовские.

Триста долларов – это много. Рабочий на заводе Форда получает пять долларов в день, и это считается отличной зарплатой. Триста – это два месяца работы. Но для сына фабриканта – не смертельно. Обидно, унизительно, но не смертельно.

– Как это вышло? – спросил я.

– Не знаю, – голос Коллинза дрогнул. – Не понимаю. Я же хорошо играю, правда хорошо. В колледже никто меня обыграть не мог. А тут… Карта не шла. Совсем не шла. Как заколдованная.

– Бывает, – сказал Коэн.

– Нет, не бывает! – Коллинз ударил кулаком по койке. – Не так. Я проигрывал раздачу за раздачей. Каждый раз, когда у меня была сильная рука – у них оказывалась сильнее. А когда я не мог проиграть они пасовали в самом начале. И так раз за разом, раз за разом!

Я открыл глаза. Сел на койке.

– Сколько их было?

– Трое. Братья какие-то, Морелли. Винченцо, Антонио и младший, Джузеппе.

– И ты играл один против троих?

– Ну да. А что такого?

Вот тебе и колледж. Вот тебе и покерный клуб.

– Ничего, – сказал я. – Спи давай.

Коллинз лёг, отвернулся к стене. Через полчаса начал похрапывать – молодой организм, нервы крепкие.

А я думал.

Три брата-итальянца. Играют вместе против одиночек. Приглашают чужаков на «серьёзную игру». Классическая схема – один сдаёт, двое подсаживают. Сигнальная система, крапленая колода, может быть, сдача со второй. Профессионалы.

Коллинза ободрали как липку. Но не до конца. Оставили денег – чтобы вернулся отыгрываться.

И он вернётся. Такие всегда возвращаются. Азарт плюс уязвлённое самолюбие – гремучая смесь.

Вопрос в другом. Что мне с этого?

Коллинзы. Заводы по производству автомобильных запасных частей. Детройт – автомобильная столица Америки. Форд, Дженерал Моторс, Крайслер – все там. И все они покупают что-то у таких как Коллинз-старший.

Связи. Деньги. Влияние. Двери, которые открываются для своих и остаются закрытыми для чужих.

Если сейчас помочь Филиппу – он будет должен. Не деньги – услугу. А услуга от человека с такими связями стоит достаточно много.

Инвестиция. Вложение в будущее.

Решено.

* * *

Утром Коллинз был мрачен и молчалив. Ковырял завтрак, смотрел в одну точку. Думал.

После обеда он начал собираться.

– Опять к ним? – спросил Коэн.

– А что делать? Не могу так это оставить. Меня, может, обманули. Хочу проверить.

– Хочешь проверить – или хочешь отыграться?

Коллинз не ответил. Значит – отыграться.

Коэн вздохнул и отвернулся. Макгуайр сделал вид, что не слышит. Каждый сам кузнец своего несчастья.

– Возьми меня с собой, – сказал я.

Коллинз удивлённо обернулся.

– Зачем?

– Скучно лежать. И деньги есть, – я похлопал по карману. – Может, сам сыграю.

Он смотрел на меня подозрительно. Делиться удачей никому не хочется – но какая тут удача? Вчера он проиграл триста долларов.

– Ладно, – решил он наконец. – Пошли. Только не лезь в мою игру.

– Не буду.

* * *

Каюта сорок семь располагалась в глубине палубы C, подальше от медицинских отсеков и офицерских помещений. Глухой угол, где никто не ходит и никто не услышит.

Грамотно выбрали место. Профессионалы.

Коллинз постучал условным стуком – три коротких, два длинных. Дверь открыл смуглый парень лет двадцати с золотым зубом.

– О, сержант вернулся! – он расплылся в улыбке. – А это кто с тобой?

– Друг. Роберт Фуллер. Тоже хочет сыграть.

Парень оглядел меня с ног до головы. Я стоял расслабленно, руки в карманах, лицо скучающее. Типичный солдат, которому нечем заняться.

– Заходите.

Каюта была небольшой, но обставлена со вкусом – бывшее офицерское жильё. Посередине круглый стол, вокруг четыре стула. На столе карты, фишки, бутылка виски.

За столом сидели двое. Старший – лет тридцати, крепкий, со шрамом на левой щеке. Средний – помоложе и потоньше, глаза хищные, беспокойные. Тот, кто открыл дверь – младший.

– Братья Морелли, – представился старший. – Я Винченцо, это Антонио, это Джузеппе. Виски?

Сицилийцы. Точно. Говор характерный, манеры знакомые.

– Не откажусь.

Мы сели за стол. Джузеппе разлил виски – неплохой, шотландский.

– Правила простые, – объявил Винченцо. – Пятикарточный покер. Минимальная ставка доллар. Согласны?

Коллинз кивнул. Я тоже.

Первые раздачи я играл осторожно – маленькие ставки, частые сбросы. Смотрел.

Коллинз играл агрессивно. Повышал на средних руках, блефовал не к месту. Типичное поведение человека, который хочет отыграться.

А итальянцы работали.

Винченцо сдавал красиво – веером, с вращением. Отвлекающий манёвр. Левая рука делала что-то быстрое, почти незаметное. Сдача со второй. Или с низа.

Антонио сидел напротив Коллинза. Время от времени касался носа, почёсывал ухо, поправлял воротник. Сигналы.

Джузеппе стоял позади, якобы скучая. И прекрасно видел карты Коллинза.

Классика. Один сдаёт, один читает сигналы, один смотрит карты противника. Против такой системы у одиночки нет шансов.

Через час Коллинз проиграл ещё сто пятьдесят долларов.

– Чёрт, – он откинулся на стуле. – Опять не везёт.

– Бывает, – посочувствовал Винченцо. – Ещё партию?

Я посмотрел на колоду. Карты лежали рубашками вверх. На нескольких – едва заметные царапины. Крап. Тузы, короли, дамы помечены.

– Моя очередь сдавать, – сказал я.

Винченцо поднял брови.

– У нас сдаёт победитель.

– А я хочу по-честному. По очереди.

Пауза. Братья переглянулись.

– Как хочешь.

Винченцо протянул мне колоду. Я взял, перетасовал. Медленно, демонстративно. Пальцы скользили по картам, ощущая царапины на рубашках.

– Интересная колода, – сказал я. – Старая, потёртая. Вот тут царапина, видишь? И тут. И тут.

Коллинз нахмурился. Взял карту, посмотрел на свет.

– Какого…

– А теперь, – я продолжал спокойно, – пусть твой брат покажет руки. Антонио. Рукава задери.

Антонио вскочил.

– Пошёл ты…

Я был быстрее.

Перехватил его за запястье, рванул вверх. Рукав задрался. Из-под манжеты выпала карта – туз пик.

Я бросил её на стол. Антонио попытался вырваться – я вывернул ему руку за спину. Он взвыл.

Джузеппе шагнул ко мне. На кулаке блеснул кастет.

Я отпустил Антонио, ушёл от удара, врезал Джузеппе локтем в челюсть. Он отлетел к стене.

Винченцо потянулся к поясу – там что-то было, нож или кастет.

– Не надо, – сказал я. – Не надо, Винченцо. Твои братья уже лежат. Ты хочешь к ним присоединиться?

Он замер. Смотрел на меня – уже не как на лоха, как на равного.

– Ты не простой солдат.

– Нет. Не простой.

Пауза. Джузеппе стонал на полу, держась за челюсть. Антонио баюкал вывернутую руку.

– Чего ты хочешь? – спросил Винченцо.

– Верните всё, что взяли. Вчера и сегодня. Деньги, часы, бинокль. Всё.

– Это наше. Честно выигранное.

– Честно? – я рассмеялся. – Краплёная колода, подсадной за спиной, карты в рукаве? Это ты называешь честно?

Винченцо молчал.

– Возвращайте. И мы уходим. Или…

Я не договорил. Не нужно было. Он понял.

Через минуту Коллинз собирал свои деньги, часы и бинокль. Руки у него всё ещё тряслись – но уже не от злости, а от облегчения.

– Это не конец, – сказал Винченцо, когда мы выходили. – Мы тебя запомним.

– Запоминайте. Только учтите – в следующий раз буду не таким добрым.

Дверь захлопнулась за нами.

В коридоре было тихо и пусто. Гудели переборки от работы машин где-то внизу.

– Как ты понял? – спросил Коллинз. – Про колоду, про сигналы? Я же ничего не заметил.

– Война учит смотреть, – ответил я. – И потом, видал я таких до армии. В студенческие времена.

Он поверит. Такие всегда верят.

– Я твой должник, Роберт, – Коллинз протянул руку. – Серьёзно. Они бы меня до нитки раздели.

– Забудь. Мы сослуживцы.

Не забудет. И это хорошо.

– Знаешь что, – сказал Коллинз, – когда вернёмся в Детройт, устрою встречу ветеранов. Неформальную. Надо поддерживать связь. Придёшь?

– Приду.

– Знаю хорошее место – бар «Золотой якорь» на Вудворд-авеню. Тихо, уютно. Хозяин ветеранов уважает.

«Золотой якорь». Запомню.

* * *

Остаток плавания прошёл спокойно.

Итальянцы больше не появлялись в нашей части корабля. Иногда я ловил на себе взгляды Винченцо в столовой или на палубе – злые, запоминающие. Но подходить они не решались.

Враги. Настоящие враги, которые обид не прощают.

Но и я обид не прощаю.

На седьмой день показались огни американского побережья.

Я стоял у борта и смотрел на приближающийся Нью-Йорк. Статуя Свободы, небоскрёбы Манхэттена, корабли в гавани. Америка 1919 года – страна победителей, страна возможностей.

И страна, где скоро начнутся интересные времена. Сухой закон, мафия, коррупция. Время, когда человек с правильными навыками может многого добиться.

– Красиво, правда? – Коллинз подошёл, встал рядом.

– Да. Впечатляет.

– Скучал по дому. Два года в Европе и России – это много.

– Понимаю. У меня тоже есть дела в Детройте.

– Не забудь про «Золотой якорь». Устрою встречу через недельку-другую, как все устроятся.

– Обязательно приду.

Von Steuben входил в гавань Хобокена. На причалах толпились встречающие – родственники, журналисты, чиновники. Духовой оркестр играл марши. Девушки в белых платьях готовили цветы.

Показуха. Всегда одна и та же – и в России, и в Америке. Народу нужны герои, власти нужно показать причастность к победе. Все довольны.

Но меня ждал не парад. Меня ждала новая жизнь.

Работать надо. Любовь сегодня одна, завтра другая, а кушать хочется всегда.

В этой стране свои правила. Кто правил не знает – проигрывает.

А я проигрывать не собирался.