Текст книги "Смерть длиною в двадцать лет"

Автор книги: Ариэль С. Уинтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Глава 7

Я догнал их как раз, когда они свернули к востоку, на Вудшир. Даже в этот поздний час на бульваре было оживленное движение, позволявшее мне прятаться от них за другими машинами. С Вудшира, пролегавшего по тихим престижным кварталам Холмов, они выехали на шумную и оживленную Майл. Когда светофоры меняли цвет с красного на зеленый, Розенкранц дергался с места так, что даже самые невозмутимые регулировщики начинали дуть в свой свисток. Магазины были закрыты, и вместо тех, кто днем ходит за покупками, по тротуарам прогуливались женщины в блестящих платьях под ручку с мужчинами в костюмах и шляпах – парочки эти возвращались с боксерских боев или, наоборот, только спешили в клуб или в какое другое место развлечений. И всем этим пешеходам не было никакого дела до того, что вытворял на проезжей части Розенкранц, периодически вынуждавший меня вцепляться в руль так, что даже костяшки пальцев белели.

Мы как-то умудрились без аварий добраться до относительно спокойного участка дороги в Лос-Болканес, а потом долго тащились до выезда на Асеведа-рут, 6. Шестое шоссе вывело нас к северу, из Сан-Анжело в Сан-Габриэль-Маунтинс. К тому времени я уже понял, что мы направляемся в Аркуцию, но обгонов не предпринимал и продолжал следовать за их машиной. Хьюб Гилплэйн держал клуб в Голливуде – ради тамошней публики, щедрой на хорошие чаевые. Вдобавок к повышающим настроение «спайсам» там еще имелись швейцары в смокингах, фонтан посреди танцпола, отличное меню и чудесный джазовый оркестр. Сфоткаться на фоне такого интерьера считалось престижным. Но, если вы хотели провести время по-настоящему хорошо, то вы ехали в «Морковку» – казино в Аркуции, неподалеку от ипподрома в Санта-Тереза. Оба места одинаково хорошо подходили тем, кто может себе позволить прокутить немного денег.

Розенкранц все ехал и ехал, и я не отставал от него. В горах было заметно прохладнее. Дорога то ныряла, то выныривала, повторяя все изгибы ландшафта. Пригородные застройки сменялись домами солиднее, окруженными с обеих сторон дороги обширными земельными угодьями. Здесь даже встречались коровьи стада и сады, скорее всего яблоневые, так как почва была не для цитрусовых, и на лужайках за оградами паслись какие-то животные. Я старался держаться от машины Розенкранца на расстоянии полумили, хотя предпринимал это только для видимости, так как уже понял, что они засекли меня. Просто притворялся, что тоже еду по этой дороге и все.

После нескольких пустынных миль шоссейка обогнула скалистый выступ, за которым показались разбросанные внизу по долине огни. Это были дома респектабельных граждан Аркуции, поначалу выступавших против легализации лошадиных скачек, но потом поддержавших Гилплэйна, когда ипподром был уже построен. И то правда – если уж ты впустил немного греха в свою жизнь, то почему бы немножко не увеличить количество этого греха? Дорожные знаки на обочине стали предлагать нам снизить скорость, и вскоре вдоль дороги замелькали бунгало с усыпанными гравием дорожками и аккуратными лужайками. Быстро проскочив центр, мы устремлялись к богатым жилым окраинам. Дома здесь были солиднее, настоящие особняки, окруженные лесом. А потом «бьюик» нырнул на какую-то неприметную боковую дорожку, выезд на которую был почти неразличим в ночной лесной тьме и напоминал вход в черную пещеру из сказок братьев Гримм.

Я тоже нырнул в эту черную темень. Дорогу впереди освещал только свет моих фар, и я не отрывал глаз от красных подфарников Розенкранца. Клочья тумана окутывали дорогу, и казалось, будто лес наступает со всех сторон. Потом, ослепив меня фарами, мимо, не замедляя скорости, пронесся встречный автомобиль – ему-то, наверное, светили оставшиеся у меня за спиной огни города.

Замедлив скорость, «бьюик» свернул на другую проселочную дорогу. Здесь ощущение оторванности от мира хоть как-то скрадывали пробивавшиеся сквозь лес огни города. Здесь чувствовалась близость цивилизации. Конечно, для богатеньких клиентов в этой оторванности имелась своя прелесть, здесь они, наверное, должны были чувствовать себя какими-то особенными людьми. Даже вход, возможно, был по какому-то тайному паролю. И слова значили что-то другое, чем то, что обычно, – такие слова, как «чай» и «лошадь», например. И полицию это наверняка тоже устраивало. И у меня было предчувствие, что меня здесь встретят без особой любви.

Вскоре показалась усыпанная гравием площадка, на которой рядами было припарковано около тридцати машин. Я пристроился на первом же пустом месте, а «бьюик» подъехал к самому входу, и Розенкранц с Гилплэйном оставили свою машину швейцару, чтобы тот позаботился о ней. Я подождал, когда они скроются за дверью, и только тогда вышел из машины.

Клуб «Морковка» был изначально построен как гостевой загородный домик для нефтяного магната-нувориша, впоследствии потерявшего свое состояние и собственность. Гилплэйн купил домик по дешевке на аукционе. Это был двухэтажный дом с покатой крышей из некрашеной дранки и верандой во весь фасад, на которой стояли два кресла-качалки. Два окна по обе стороны двери, и еще три наверху, все наглухо зашторенные, отчего парковочная стоянка перед домом была погружена в кромешную тьму, если не считать узенькой полоски желтого света из открытой входной двери.

Парковщик, уже успевший пристроить «бьюик», снова стоял на своем месте у входа. А мне преградил путь темноволосый верзила в смокинге – постукав меня по кобуре, он сказал:

– Никакого оружия.

– Да это разве оружие? Я ношу его так, по привычке. Это все равно как бумажник.

Улыбнувшись, «смокинг» протянул мне руку.

– Давай его сюда, я за ним пригляжу.

– Ага, знаю я, как ты за ним приглядишь, – сказал я и отошел от двери.

Я пошел к своей машине, снял пиджак, отстегнул кобуру и засунул ее вместе с пистолетом под пассажирское сиденье. Когда я вернулся, ни швейцар, ни «смокинг» даже не глянули на меня, и я спокойно прошел внутрь.

Холл представлял собой просторное помещение размером с небольшой танцевальный зал, с открытыми поперечными балками на потолке и лестницей посередине, ведущей на второй этаж. Вдоль одной стены тянулась стойка бара красного дерева, ее зеркала отражали четыре ряда бутылок. Хоть продажа алкоголя и была теперь бизнесом вполне легальным, затертая и порядком обшарпанная стойка свидетельствовала о том, что она не скучала и во времена запрета. Медная окантовка стойки явно нуждалась в полировке. Правда, это никак не помешало примерно половине высоких табуретов разместить на себе мужчин в темных костюмах и женщин в коктейльных платьях, пытающихся услышать друг друга сквозь всеобщий шум.

На другой половине зала происходило само действо. Три картежных стола, два стола для игры в кости и рулетка. Крупье в красных жилетах с медными пуговицами и черных галстуках-бабочках. Вокруг игорных столов толпились шумные стайки зрителей-болельщиков. Звук шарика, крутящегося в рулетке, был слышен даже сквозь всеобщий возбужденный гомон. Оркестра не было вообще. Зная, что его вряд ли кто стал бы слушать, Гилплэйн, видимо, хоть на этом решил сэкономить.

Я сначала подошел к стойке бара. И тут же ко мне присоседился какой-то чемпион в тяжелом весе в плохо сидящем костюме. А что, место свободное, почему бы ему его и не занять?

Поймав взгляд бармена, я заказал себе скотч. Пока он наливал, я изучал зал. Ни Розенкранца, ни Гилплэйна я нигде не увидел. Я попробовал свой виски. Для меня явно дороговат, но студия оплачивает расходы. Расплатившись, я направился к ближайшему из картежных столов. Мой сосед по стойке громадной тенью двинулся за мной, со всей изящностью белого костюма на похоронах. Я понаблюдал несколько раздач, и он, насколько я понял, тоже. Тогда я решил наведаться к другим столам и посмотреть, последует ли за мной новый друг. За игрой в кости он стоял так близко, что я затылком чувствовал его дыхание. Резко развернувшись, я посмотрел на него в упор, но он только улыбнулся, не показывая зубов. Зато я показал ему свои во всей красе и снова отвернулся к игорному столу.

Когда все это окончательно мне надоело, я перешел на другую сторону стола, обогнул рулеточного крупье, протиснулся между парочкой, стоявшей у стены, и направился к лестнице на второй этаж. Уже на середине лестницы я обнаружил, что мой тяжеловес опять следует за мной, как нитка за иголкой. Опять резко развернувшись, я посмотрел на него в упор сверху вниз.

– Мне что, леденец на спину кто-то прилепил? – сказал я.

Он опять улыбнулся.

– Я думал, мама в детстве научила тебя золотому правилу.

– Я знаю несколько золотых правил. Ты о каком говоришь?

– Обращайся с людьми так, как тебе хотелось бы, чтобы обращались с тобой.

– Да, слышал о таком правиле, – сказал я. – Но только там ничего не говорилось о том, что такой, как ты, будет таскаться за мной по пятам.

На этот раз он предоставил мне возможность обнаружить, что во рту у него недостает нескольких зубов.

– Ну ладно, – сказал я. – Раз так, то давай поменяемся местами. Ты пойдешь впереди и покажешь мне, где находится кабинет Гилплэйна.

Тяжеловес обиженно вскинул подбородок.

– Сам найдешь. Это вторая дверь слева. А я пойду сзади – на случай, если ты в штаны наложишь от страха.

Я хотел было сказать в ответ что-нибудь сногсшибательно умное, но, вспомнив, что ума у меня кот наплакал, просто повернулся и пошел дальше по лестнице.

Глава 8

Кабинет Гилплэйна больше походил на кладовку со столом посередине. Вдоль трех стен громоздились картонные коробки с накарябанными от руки заголовками бульварных романов: «Любовь Лесли», «Я вышла за педика», «Всегда мало» и тому подобных. В комнате стоял затхлый дух лежалой дешевой бумаги – нечто среднее между запахом библиотеки и кладовки. Вдоль четвертой стены стояли диван, тоже наполовину заваленный коробками, и три высоких зеленых шкафа с выдвижными ящичками, занимавшие довольно много пространства. Розенкранц, одетый по-домашнему, уместился на свободном краешке дивана.

Гилплэйн сидел за своим рабочим столом на крутящемся стуле, натужно скрипевшем под его весом. У него была большая голова и резкие черты лица. Особенно резко выступал на лице нос – длинный крупный нос, не внушавший доверия к его честности. Темные глазки-буравчики могли впиваться взглядом только во что-нибудь одно. На нем был армейского зеленого цвета костюм-тройка с золотой цепочкой, тянувшейся от кармашка на жилете к часам, которые он держал в руке. Глянув на циферблат и запомнив время, он положил часы на стол перед собой и спросил:

– Что вам нужно?

– Подожди-ка, а я его знаю, – подал голос Розенкранц. Езда за рулем, должно быть, протрезвила его, потому что употребленный алкоголь больше не сказывался на его речи.

– Знаешь? – переспросил Гилплэйн, глядя мне прямо в глаза.

– Он приходил к нам домой.

– Ага. А потом поехал следом за нами.

– Нет, он прямо домой к нам заходил. Он тот самый детектив, которого наняли для Клотильды.

– Ах вот оно что. Мистер?..

Я протянул ему свою визитку, и он глянул на нее.

– Ну что ж, мистер Фостер, я вижу, вы не больно-то старательно выполняете свою работу по охране мисс Роуз.

– Из чего вы это заключили? – спросил я.

– Ну, из того, например, что сейчас вы находитесь не рядом с ней, а здесь с нами.

– Возможно, от вас я и должен ее охранять.

Он бросил взгляд на часы и снова уставился на меня.

– Хьюб, да вышвырни ты его отсюда и все, – предложил Розенкранц.

Гилплэйн скривил рот, словно попробовал какой-то кислятины.

– Мои люди сказали, что вы пытались пронести в клуб оружие.

– Думал, оно может мне пригодиться, – сказал я, пожав плечами.

– А сейчас вы что думаете по этому поводу?

– Думаю, что я был прав.

– А вы уверены, мистер Фостер, что хотите иметь такого врага, как я?

– Нет. Но вот в чем я уверен, так это в том, что вы нечестный человек. Нечестный, грязный человечек, который делает грязные деньги на грязных вещах, предназначенных для грязных людишек. И я уверен, что мисс Роуз нуждается в том, чтобы ее ограждали от таких людей.

Глаза Гилплэйна прищурились. Амбал у меня за спиной зашевелился, скрипя половицами.

– Ха! Я должен это записать, – Розенкранц похлопал себя по карманам в поисках чего-нибудь пригодного для записи.

Гилплэйн продолжал изучать меня пристальным взглядом мамаши, встретившей на пороге ребеночка, вернувшегося из школы в свой самый первый в жизни учебный день. Потом напряжение спало с его лица, и он быстро-быстро затараторил:

– С мистером Розенкранцем нас связывают деловые отношения. Мистер Розенкранц писатель, а я – издатель. Мы обсуждаем его будущую книгу, и наша встреча не имеет никакого отношения к его супруге. Такое объяснение вас удовлетворит?

Я пожал плечами.

– Вообще-то это не ваше дело, но я предпочитаю прояснить этот момент прямо сейчас, в надежде, что вы не станете досаждать мне своим присутствием впредь. – Гилплэйн снова глянул на часы и захлопнул крышечку. – Послушайте, мистер Фостер, я не люблю копов, которые считают себя умными, когда это совсем не так. И я не люблю копов, которые считают себя чистыми, когда это совсем не так. И я не люблю копов, которые лезут ко мне с разговорами.

– Ну уж коль у нас пошел такой честный разговор, то, может, поделитесь со мной какими-нибудь идеями относительно того, кто бы мог преследовать мисс Роуз? – сказал я.

Розенкранц тем временем уже нашел у себя в кармане блокнот и строчил что-то в нем химическим карандашом.

– Да откуда же у меня могут быть какие-то идеи по этому поводу? – сказал Гилплэйн. – Я далек от кинопроизводства, хотя иногда и имею дело с людьми, в нем участвующими. Откуда мне знать, кто может ее преследовать?

– Да никто ее не преследует, Хьюб! Клотильда все это нафантазировала, – вмешался в разговор Розенкранц, потом обратился ко мне: – Вы напрасно так суетитесь. Если уж так хочется, то садитесь в свою машину и наблюдайте за домом, а потом спокойно получите свои деньги.

– Да, мне другие тоже так говорят, – сказал я.

– Не знаю, у меня нет никакой информации по этому поводу. – Гилплэйн взял со стола свои часы и убрал их в карман. – И вы уже израсходовали то время, которое я вам любезно отвел.

С этими словами он развернул свой скрипучий стул к Розенкранцу.

– Так на чем мы остановились, Шем?

За спиной у меня опять скрипнула половица, и я, не дожидаясь, когда Хьюбов тяжеловес выпроводит меня, сказал:

– Не надо утруждаться, я сам выйду. Меня так мама научила.

Он усмехнулся, и эта кривая усмешка могла означать, что он нашел меня забавным, или просто что он неоднократно в своей жизни получал по башке, отчего у него теперь и дергался лицевой нерв. Он открыл передо мной дверь, и я вышел в коридор. Я понимал, что Гилплэйн был прав, когда сказал, что я трачу время впустую. Гилплэйн был издателем, а Розенкранц писателем, и их вполне могли связывать деловые отношения.

Выйдя на улицу, я направился к своей машине и сел за руль, не включая зажигания. В конце концов, меня наняли, чтобы сидеть в машине, как напомнил мне Розенкранц, и автостоянка перед клубом Гилплэйна была ничем не хуже других мест. К тому же нам с Розенкранцем все равно предстояло возвращаться в один конец. Клуб «Морковка» не имел точных часов работы, но когда-то же он должен был закрыться. Закурив сигарету, я стал слушать пение цикад. Слабый ветерок приносил отдохновение после зноя долины. Тягучий аромат деревьев был для меня с непривычки слишком удушливым, и хотелось поскорее попасть обратно в город.

Из клуба то и дело выходили группы и парочки, и я наблюдал за парковщиком, порхавшим от машины к машине. Машины то и дело отъезжали со стоянки, прорезая светом фар ночную мглу. Через час на стоянке осталась примерно половина машин. «Бьюик» пока стоял в нескольких автомобилях от меня. Ночной ветерок усилился, и я уже начал поеживаться от холода. И меня стали глодать мысли, а не происходит ли в доме, который я так поспешно оставил, нечто такое, что я мог пропустить. Я уже собрался завести двигатель, когда на пороге появился Розенкранц и вручил парковщику свою парковочную карточку. Розенкранц был один. Парковщик убежал за машиной, и Розенкранц от скуки беседовал со швейцаром. Было без десяти минут три.

Я завелся и вырулил на дорожку впереди «бьюика» – я надеялся, что если поеду впереди, то он не заметит слежки. Той же дорогой мы возвращались обратно – мимо высившегося стеной темного леса, мимо городка, через горы и по шестому шоссе, и в конце концов снова ехали по городу, по Вудшир. Я решил не светиться и не ехать прямиком к дому, поэтому проскочил мимо поворота на Монтгомери и свернул у следующего квартала. Но, сделав это, я заметил, что «бьюик» продолжает следовать за мной.

Обогнув квартал, я встал на светофоре. И «бьюик» тоже. Если Розенкранц и заметил слежку, то не подал виду и не предпринял никаких мер, чтобы избавиться от меня. После светофора он взял курс на Харбор-Сити – скромный район, где жили люди скромного достатка. Дома здесь были все погружены во тьму, за исключением нескольких одиноких окон, где какие-нибудь «совы» спешно делали надомную работу, которую надлежало закончить к утру. Розенкранц свернул на дорожку к небольшому двухэтажному домику. В таких типовых домиках я бывал, поэтому знал, что там есть четыре комнаты на первом этаже и одна маленькая комната наверху. Перед домом стоял старенький «форд». Все окна были темные. Я медленно проехал мимо и остановился у обочины почти в конце квартала.

В зеркало заднего вида я наблюдал за Розенкранцем, когда он вышел из машины, обошел ее сзади и направился по дорожке к дому. Он открыл сетку и… отпер дверь собственным ключом. Может, этот домик принадлежит ему или он снимает его, чтобы работать здесь по ночам в тишине и покое, будучи под крепким спиртным градусом? Так подумал я, решив, что дам ему еще несколько минут и потом все-таки отправлюсь к дому, за которым меня наняли приглядывать. А сюда я всегда могу вернуться и как следует изучить этот дом при свете дня.

Но не прошло и минуты, как Розенкранц буквально вылетел из дома и стремглав помчался к своей машине. Дверная сетка сама захлопнулась за ним. Я слышал, как он завел двигатель и, визжа шинами, рванул с места. Я выждал еще минуту, прислушиваясь, не заметил ли кто-нибудь шум, но соседние дома были погружены в безмолвие.

Тогда я вылез из машины и направился к дому, по дороге осветив карманным фонариком лобовое стекло «форда» в поисках водительской лицензии, но так и не увидел ее там. Поднявшись на крыльцо, я позвонил в дверь. Мне было слышно, как звонок жужжал внутри. Розенкранц оставил входную дверь распахнутой, и через закрытую сетку мне был смутно виден небольшой холл и лестница на второй этаж. Ко мне никто не выходил, тогда я открыл дверную сетку и зашел вовнутрь.

Прислушался – никаких звуков. Закрыв за собой дверь, я нащупал на стене выключатель и зажег свет. Первое, что бросилось в глаза, – старая, потертая, хотя и добротная, мебель. Я прошел в гостиную и включил там настольную лампу на боковом столике. Золотистая краска на абажуре лампы местами стерлась, и из-под нее выглядывала белая керамическая основа. В комнате стоял диван с рыжевато-коричневой обивкой и два стула разных оттенков синего. На полу – плюшевый ковер, по-видимому, призванный изображать предмет роскоши.

Из гостиной я прошел в задний холл, откуда открытая дверь вела в спальню. Запах ударил в нос прямо с порога. Выключателя на стене я не нащупал, поэтому снова достал фонарик и поводил лучом света по комнате. На постели лежала женщина – перерезанное горло и низ живота в крови. Я заставил себя подойти к ночному столику, включил лампу и сразу узнал это лицо, которое уже видел сегодня днем. Это была Мэнди Эрхардт. Тоненькое шерстяное одеялко было откинуто в ноги и свисало на пол. Убитая истекла кровью, которой пропиталась простыня. То есть убийство произошло ну никак не в последние пять минут, что освобождало от подозрений Розенкранца. В комнате был беспорядок – одежда на полу, целая гора туфель возле кровати, не задвинутые до конца ящички комода. Но это был беспорядок неряшливой хозяйки комнаты. Никаких следов борьбы. И никаких следов обыска.

Я заглянул в тумбочку возле кровати. Там лежали расческа и щетка для волос – обе с застрявшими в них волосами, зеленая шкатулочка с несколькими недорогими украшениями, пудреница и набор косметики для лица. Я осмотрел туалетный столик и платяной шкаф – ничего, кроме одежды. То есть мисс Эрхардт, хоть и снималась в картинах, но не вела жизнь кинозвезды. Осмотрев комнату, я оставил там все как было и погасил свет. Через гостиную, а потом через холл, я прошел в столовую. Там на столе я обнаружил целый ворох киношных журналов, использованных билетов в кинотеатры, грязных тарелок, стакан с темной помадой на ободке, платежные счета и всевозможные приглашения. Здесь же лежала ее дамская сумочка, но в ней, так же как и на тумбочке в спальне, не было ничего интересного. Примерно то же самое я обнаружил в кухне.

Я поднялся наверх. В комнате стоял затхлый дух. Кровать с пологом. Какие-то коробки, наставленные одна на другую так, что нижние прогибались под тяжестью верхних. Небольшой столик на колесиках и плетеное кресло. Свет здесь не включался. Я снова спустился вниз и погасил свет. Уже в прихожей я задумался над тем, какой причиной мог бы объяснить свое присутствие здесь. Причин таких не нашлось, кроме правды. Если я расскажу все как есть, то это будет для Розенкранца алиби и, возможно, это удастся как-то скрыть от его жены. Если же я сделаю анонимный звонок в полицию, то мое имя все равно, скорее всего, потом выплывет наружу, и полиция обязательно захочет узнать, почему я скрыл свое имя. Таких анонимных деятелей в полиции очень не любят. И Ноксу это тоже не понравится. В общем, я теперь проклинал себя за любопытство. Ведь я же мог спокойно дремать сейчас в своей машине. Вздохнув, я подошел к телефонному аппарату, снял трубку и набрал номер полиции.