Текст книги "Ленин"

Автор книги: Антоний Фердинанд Оссендовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Уже тогда он ясно сформулировал то, о чем думал на вершине Утокульма. Он повторял это непрестанно, вдалбливал в головы тянувшихся к нему интернационалистов. Говорил, бешено топая ногой и поднимая, словно тяжелый молот, кулак:

– Человек слишком глуп, чтобы быть самодостаточным. Десять или миллион свободных глупцов – это стадо! Демократизм и свобода – это бессовестная идея буржуазии и глупейший предрассудок! Наилучшей формой правления для человечества является безграничная деспотия, которая осуществляется не правящими и угнетателями, а угнетенными и по их воле.

К этим словам вождя прислушивались самые убогие, преследуемые нищие духа, те, что «хлебом единым живы», горящие местью, подстрекаемые завистью, они сверкали глазами и сжимали кулаки, повторяя слова страшного евангелия: безграничный деспотизм угнетенных…

За мессией насилия во имя любви следовало все больше апостолов бунта, уничтожения, пускания крови и безумных мечтаний.

В 1917 году, как гром раздирающей небо и землю молнии, к берегам спокойного, лазурного Цюрихского озера прилетела весть: в России революция! Царь отрекся от трона!

Ленин потер руки, сощурил глаза и несколько раз повторил:

– Пришло мое время! Пришло мое время!

Он искал пути в Россию. Все были страшно долгими.

Кроме того, везде после своего выступления в Циммервальде он мог встретить неприятности в государствах – союзниках России и даже – нападения агентов петербургского правительства.

Самый короткий путь вел через Германию и Швецию. Он осознавал, что на него посыплются обвинения в предательстве родины, но видел перед собой только такой выход из ситуации.

Не сомневаясь, он решил выбрать этот единственный путь. Он рискнул собой во имя революции.

Швейцарские интернационалисты во главе с Платтеном, Паннекоком и Генриеттой Роланд-Холстем связались с Либкнехтом, который через других социалистов выхлопотал для Ленина, Крупской, Зиновьева, Раковского и других разрешение на проезд через Германию. Связавшись с заграничными социалистами и многочисленными сторонниками своих намерений, Ленин сел на швейцарской границе в немецкий вагон и отправился в путь. Он опасался все же, что партийные товарищи с возмущением примут весть о его решении. Чтобы предотвратить раскол в собственной партии, он пригласил в Берн интернационалистов всех стран, чтобы подписать протокол о целях и условиях проезда русских коммунистов через Германию. Одновременно от своего имени он обратился с прощальным письмом к швейцарским рабочим, объясняя им свои революционные намерения и подчеркивая свою неприязнь к империалистским правительствам, не исключая германского и австрийского.

В Берлине Шейдеманн, Носке, Ледебур и другие соглашатели намеревались встретиться с вождем российского пролетариата. Услышав об этом, Ленин сорвался с места и крикнул своим товарищам:

– Скажите этим предателям, что, если они хотят получить пощечину, пускай входят…

Он стоял бледный и взбешенный.

Никто из немецких социалистов не рискнул встать перед маленьким человеком с широкими плечами и проницательными монгольскими глазами.

Возле российской границы кто-то заметил:

– Вот теперь действительно нас начнут забрасывать оскорблениями и обвинять в шпионаже и предательстве России! Начнется танец ведьм на Лысой горе! Брр…

Ленин безразлично взглянул на говорящего и буркнул:

– Мне плевать на это! Я иду к своей цели. Дорога через Германию была самой короткой из тех, которые ведут к ней.

Он пожал плечами и начал напевать французскую песенку из кабаре:

– Tu ne sais rien, mon gâ…

Глава XVI

Владимир Ленин, одинокий и осторожный, совершал далекие прогулки по Петрограду. Он замечал каждую деталь, ловил и сохранял в памяти обрывки слов, угадывал скрытые мысли. Он был везде. Часами выстаивал длинные очереди возле продовольственных магазинов и хитро, хотя на первый взгляд и безразлично, поддерживал царящее в толпе возмущение. В определенные часы он поджидал возле госпиталей людей, навещавших привозимых с фронта, на котором армия несла поражение за поражением, раненых и больных солдат. Вместе с крестьянами он горевал над покинутой молодыми, кипящими жизнью мужиками пашней, которую из-за недостатка рук никто не обрабатывал; предсказывал неурожай и голод, прикидывал потери армии на три миллиона людей, гибнущих за богачей и дворянство; навещавшим сыновей или друзей рабочим и работницам таинственно шептал о справедливых лозунгах большевиков; обедневшим, отчаявшимся женщинам из среды интеллигенции он подбрасывал ужасающие сведения, что немцы изобрели новые пушки и отравляющие снаряды, которые одним выстрелом будут сметать целые полки; намекал о генералах, подкупленных противником.

Нельзя нам, неподготовленным к войне русским, терпеть более над собой издевательства! Мы должны заставить правительство прекратить войну. Иначе – захлебнемся собственной кровью!

– Что же делать? Что делать? – спросила его однажды седая старушка, заламывающая от горя руки.

Ленин наклонился к ней и шепнул:

– Пускай восстанет сразу весь народ, возьмет всю власть в свои руки и крикнет: «Обиженные, угнетаемые, присоединяйтесь к нам! Построим новую, красивую и справедливую жизнь!»

– А если остальные не захотят? – спросила она.

– Тогда мы сделаем это сами, заключив мир с Германией. У нас внутри страны работы хватает! – последовал ответ.

– Германия, видя легкую добычу, может оторвать у России нужные ей просторы? Что тогда? – прошептала старушка.

Он нетерпеливо пожал плечами и прошипел:

– Что нам Россия? Надо о собственной жизни позаботиться!

Старушка подняла на него возмущенные глаза, а ее лицо залил горячий румянец.

– Предатель! Ты, наверное, из банды этого изменника Ленина! – крикнула она.

Владимир должен был быстро выбраться из окружающей его толпы и исчезнуть в воротах ближайшего дома.

Он разговаривал с убежавшими с фронта и унесшими с собой винтовки солдатами. Их не надо было поучать; это была своевольная толпа, взволнованная неудачами на фронте, царящими в верхах взяточничеством, отсутствием оружия, грузов и провианта. Он подбрасывал им коммунистические лозунги, которые разносились по всей России, как микробы ужасной болезни.

В разговоры собиравшихся возле казарм солдат он вступал осторожно и осмотрительно, заражая их подозрениями, что Временное правительство мечтает о новом царе и отмене завоеваний революции.

Спустя несколько недель Ленин уже знал и понимал все.

Расхаживая по квартире одного из партийных товарищей, он подвел итог, сделал выводы и потер руки.

Щуря глаза, он сказал Надежде Константиновне:

– Дорогая моя! Скажи Зиновьеву, чтобы собрал у меня ответственных товарищей. Я должен дать им план действий.

Вечером того же дня он тихим, спокойным, глухим, ни на мгновение не срывающимся голосом говорил собравшимся:

– Я разработал программу. Она очень простая и совершенно необходимая. Мы должны везде иметь своих агитаторов: в армии, в толпе, в Совете солдатских и рабочих депутатов, в казармах и на фабриках! Они должны разлагать армию, потому что, если этого не сделать, фронтовые полки нас вырежут. Они должны везде кричать, что большевики требуют завершения войны. Только тогда мы переманим на свою сторону солдат и крестьянство. Мы не должны пропустить ни одного распоряжения властей и легальных социалистов, чтобы всегда выдвигать более радикальные требования и тем самым парализовать влияние этих институтов. Пока это все! Кроме того, так же, как до сих пор, мы должны забрасывать города нашими газетами, плакатами и брошюрами; готовить кадры боевиков и вооружаться, срочно вооружаться! Помните, что мы должны быть готовы в любой момент взять ход событий в свои руки!

Как паук плетет свою сеть, растягивая ее между ветвями деревьев, как вихрь, разносящий зародыши болезней, как первые христиане в эпоху Нерона, передающие из уст в уста сладкие, утешающие слова Учителя, так пряли большевики невидимые нити огромного заговора, тайно распространяли новое евангелие, руководимые Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Луначарским, Стекловым и Бухариным; забрасывая все дальше и дальше волнующие и вселяющие надежду и страх лозунги.

Тот, от имени которого это делалось, оставался в тени – таинственный, скрытый от глаз человеческих, маленький человек с монгольскими чертами лица и пронзительным, внимательным, непреклонным взглядом.

Он притаился, как хищный, ожидающий в норе добычу и готовый к нападению паук; окутался, как ужасный Иегова, тучами и мглой, в которых могли родиться и доброе сияние дня, и черные, угрюмые клубы мрака ночного.

Он был непроницаем, непонятен, загадочен и опасен одновременно.

Он спокойно ждал, уверенный в развитии ситуации.

Один за другим уходили буржуазные и интеллигентные, мучимые заботой о судьбе отчизны, но бессильные министры; на их место пришел мелкий, амбициозный адвокатишка Александр Керенский, представлявшийся сторонником циммервальдской формулы, но с повадками Наполеона. Он метался беспомощно, приводя в правительство все новых и новых людей: начиная от миллионера и заканчивая вчерашним социалистом-каторжником; напрасно пытался он удовлетворить растущие день ото дня требования армии и уличной толпы, кумиром которой хотел быть; в этой бешеной погоне за популярностью он собственными руками разлагал армию, отталкивал от себя опытных и мудрых политиков, открывая дорогу ожидающему своей очереди большевизму.

В толпе просыпались хищные инстинкты. Удовлетворить и успокоить их не мог никто.

Керенский бросил на стол последние аргументы: контроль солдатских Советов за приказами командиров и отмена смертного наказания даже для дезертиров и предателей.

Услышав об этом, Ленин потер руки и воскликнул:

– Ха-ха! Этот крикун уже исчерпался! Теперь он в наших руках! Армия вскоре пойдет за нами, потому что это уже не армия, а вооруженная, опасная и невменяемая толпа.

– Керенский радикально отменил смертное наказание… – заметила Надежда Константиновна. – Это может произвести впечатление…

– Ха-ха! – смеялся Ленин. – Это – признак окончательной дезориентации! Как можно в революционное время отказываться от такого оружия, каким является смертное наказание? Это слабость, трусость, отсутствие ума! Мы поднимем это оружие! Тогда, когда наша партия откроет свои козыри!

В Совете солдатских и рабочих депутатов шла непрестанная борьба между социал-демократами, народниками и большевиками, которые не позволяли Совету объединиться с правительством в реализации своих проектов.

В России росли голод и смятение.

Наконец однажды, в начале июля, Ленин вновь созвал своих товарищей и, щурясь, спросил тихо, значительно:

– А не попробовать ли нам начать открытую вооруженную борьбу за власть?

Повисло глубокое, тревожное молчание. Все поняли, что прозвучали слова, решающие судьбу революции, партии и немногочисленного числа заговорщиков

– Начнем! – раздался звучный смелый голос.

Это говорил Сталин, грузин, отважный организатор боевых отрядов.

Остальные запротестовали. Долго спорили и постановили перенести вооруженное выступление. Они понимали, что Совет рабочих депутатов еще мог остановить толпы; на фронте еще оставались верные правительству полки; провинция еще не достаточно пропиталась разлагающими лозунгами большевиков; деревня, загадочная русская деревня, резиденция Бога, бесов, пассивных страданий, диких, стихийных порывов, молчала.

Однако работа агитаторов не прошла даром.

Отчаявшиеся, голодные, ощущающие отсутствие сильной власти толпы стихийно вышли на улицу с оружием в руках. Большевики были вынуждены возглавить их.

Переворот не удался.

Правительство и Совет нашли необходимое количество вооруженных сил, чтобы подавить взрыв. Большевистские вожди были арестованы и брошены в тюрьму.

Однако среди них не было того, чье имя, как пылающее «Mane, Tekel, Fares», неоднократно загоралось на стенах прекрасного кабинета Александра III в Зимнем дворце, где выбрал себе резиденцию «Александр IV», как насмешливо величал Керенского Троцкий.

Ленин и Зиновьев исчезли бесследно.

Напрасно Керенский и руководители Совета солдат и рабочих – Чхеидзе, Церетели, Чернов и Савинков – искали их.

Не помогло также назначение огромной денежной премии за указание места пребывания или поимку «предателей родины».

Никто ничего не знал о вожде пролетариата.

Керенский тем временем торжествовал. Он выступал со все более напыщенными речами, претендовал на статус диктатора России, но, заметив, что невидимый враг почти ежедневно размещает в газетах свои статьи, испугался их ужасающего значения.

Вновь начались бешеные, беспорядочные, никчемные метания.

В один день он планировал военную диктатуру царского генерала Корнилова, назавтра предавал его, объявляя врагом родины и ставя его вне закона.

Он призывал к началу нового наступления на фронте, клялся, что Россия выполнит свои обязательства перед союзниками и продержится до победного конца; одновременно он все глубже бросал в армию зерна деморализации, захваливал солдат, обещая им то, чего исполнить не мог; вилял и обманывал.

Керенский вел переговоры с иностранцами о ситуации на фронте, состоящий из решительных противников войны.

Он грозил с бессовестной дерзостью, что подавит все признаки бунта и безнаказанности, еще не зная того, что защищать его будут только курсанты военных училищ: дети и молодежь, воодушевленные пустыми призывами «шута революции», а также батальон девушек и молодых женщин под командованием Бочкаревой.

Керенский не осознавал ни реальной ситуации, ни своего воображаемого в тишине царского кабинета влияния, ни своих сил.

Об этом точно знал кое-кто другой.

Сейчас он ходил босиком по чердаку сарая, стоящего во дворе дома рабочего Емельянова под Петроградом, возле станции Разлив.

Это был Владимир Ленин.

Он потирал руки, смеялся и говорил товарищам Емельянову и Аллилуеву:

– Старый Крылов написал в одной из своих басен, что «услужливый глупец опаснее врага». Буржуи могут теперь сказать то же самое о Керенском! «Александр IV» был нашим лучшим союзником! Он впустил нас в Россию, разрушил армию и вызвал отвращение к самому себе в глазах всех. Мы можем теперь идти и почти голыми руками брать власть. Правительства нет… Быть может, придется еще пострекотать из пулеметов в молодцов-меньшевиков, но и это не займет много времени!

– Надо еще немного подождать, Ильич, потому что, слышь, генералы начали шевелиться, казаков против нас настраивают и какие-то офицерские батальоны создают. Не время еще!

– Знаю! – смеялся Ленин. – Мне не к спеху, потому что я знаю, что наше дело с каждым днем идет лучшим путем! Враги наши сами между собой перегрызутся…

Он писал письма, статьи, листовки, сея подозрение, возмущение, ненависть; распространяя сплетни, клевету, обвиняя правительство и идущих с ним социалистов в империалистических тенденциях, призывая организацию вооружаться, настаивая на немедленном подписании европейского мира без аннексий и контрибуций, требуя передачи всей полноты власти рабочим, солдатским и крестьянским Советам.

Социалисты-меньшевики, обеспокоенные растущей революционностью заводских рабочих, напрягли силы и наконец-то напали на след Ленина.

Вождя вовремя предупредили.

Он выехал из Разлива и переехал в Финляндию. Остановившись в Выборге, он спровоцировал жуткую резню офицеров местной команды, что немедленно отозвалось эхом в Кронштадте, где моряки поубивали своих офицеров и фактически завладели крепостью и всем Балтийским флотом.

Кровавый след тянулся за Лениным и вдруг оборвался.

Ужасный человек внезапно пропал, как будто под землю провалился.

Тем временем он спокойно жил в доме поддерживающего большевизм и обожающего его создателя полицмейстера Гельсингфорса – Ровио.

Между Лениным и Петроградом вскоре установился близкий контакт.

Организовал и поддерживал его поляк, социалист Смилга, который вскоре перевез Владимира под видом наборщика Константина Иванова в Выборг.

С помощью Смилги Ленин готовил финские полки и Балтийский флот к борьбе с правительственными войсками; он агитировал среди расположенных вдоль границы русских солдат, вел переговоры с левым крылом социалистов-революционеров и в полном объеме развернул яростную агитацию в деревне.

Тогда он боялся авторитета Корнилова, пытающегося пробудить патриотизм и спасать Россию. Он знал, что это была бы тяжелая борьба.

– Как мы расправимся с боевым, способным генералом, не имея в своих рядах профессиональных офицеров? – спрашивал он сам себя и страшно ругался.

Он думал об этом днем и ночью, не мог ни спать, ни есть.

В конце концов он дошел до такого состояния, что в каком-то отчаянном дурмане подбежал к повстречавшемуся в Выборге и шедшему в окружении вооруженных казаков полковнику Генерального штаба и воскликнул:

– Товарищ полковник! Переходите на сторону рабочих, которые победят рано или поздно! Если вы, полковник, не пойдете с ними – закончите в петле или под ударами прикладов; если же согласитесь на мое предложение, мы назначим вас вождем наших вооруженных сил!

– Как ты смеешь говорить мне это, предатель! – воскликнул возмущенный офицер и, кивнув казакам, приказал: – Арестовать этого человека! Отдать его под суд!

Казаки окружили Ленина.

Владимир оглянулся и скривил губы.

Он заметил плетущихся по улице солдат.

Тех самых, которые два месяца назад убивали своих офицеров.

Пьяные, в расстегнутых шинелях, помятых кителях и в шапках, сдвинутых на затылок, они пели, ругались и грызли семечки подсолнуха, названные «орехами революции».

Небольшая группа солдат стояла и наблюдала за инцидентом.

Ленин внезапно поднял руку и крикнул:

– Товарищи! Этот буржуй-полковник, этот кровопийца солдат сидел в безопасности в штабе, а нас гнал на смерть! Теперь он арестовал меня за то, что я не сказал ему, где скрывается наш Ильич, наш Ленин!

Мгновенно со всех сторон высыпали толпы солдат. Казаки, испугавшись, убежали. Полковник, увидев это, хотел вытянуть из кобуры револьвер. Но не успел. Один из подбежавших солдат ударил его камнем по голове. Офицер упал, а над ним начали подниматься кулаки и тяжелые сапоги бешено рычавших и грязно матерившихся солдат.

Ленин издалека оглянулся.

На мостовой лежало какое-то окровавленное тряпье.

Легко улыбнувшись, он вслух сказал:

– Родная мать не узнала бы теперь почтенного полковника! Так его разукрасили солдаты великой российской революции! Хм… хм…

Через минуту он уже не помнил о полковнике.

Он думал о том, что надо отправить письма в Петроград со строгим указанием, чтобы товарищи не играли в совещания, заседания, конгрессы и разную иную болтовню.

– Революция требует только одного – вооружаться, вооружаться! – прошептал он, быстро направляясь домой.

Где-то на боковой улочке раздался выстрел и яростные крики толпы. Он осторожно выглянул из-за угла дома.

Какие-то люди били кого-то, волоча его по камням мостовой, и раз за разом разражались бездумным смехом.

Голова избиваемого человека стукалась и подпрыгивала на камнях, а за ней тянулся кровавый след.

«Просыпается „святой“ гнев народа…», – подумал Ленин и загадочно улыбнулся.

– Не судите!.. – всплыл из тайников воспоминаний горячий шепот.

Ленин увидел камеру австрийской тюрьмы и стоящего на коленях на нарах странного мужика-смертника, отбивающего поклоны и размашисто осеняющего себя крестом.

– Нет! – шепнул он гневно. – Сами обвиняйте, судите и выносите приговор! Пришло время мести за века ярма и терзаний. Ваши враги должны пасть, а их могилы – порости сорняками забвения! Судите, братья, товарищи!

Толпа пробежала с рычанием, свистом, топотом ног. Она волокла по проезжей части, била, топтала, разрывала молодого офицера.

– Да здравствует социальная революция! – крикнул Ленин. – Да здравствует власть рабочих, солдатских и крестьянских Советов!

– О-о-о! – ответила ему толпа и побежала дальше, издеваясь над убитым.

Ленин провожал удаляющихся убийц добрым взглядом черных глаз и шептал:

– Один из моих козырей! Я брошу его, брошу…

Рядом на башне, извещая о вечернем богослужении, ударил колокол.

Заходящее солнце зажгло огни и блики на гербе страданий – золотом кресте.

Ленин присмотрелся прищуренными глазами и с вызовом произнес:

– Ну и что? Где же могущество Твое и Твое учение о любви? Молчишь и не сопротивляешься? И будешь молчать, потому что мы устанавливаем правду!

Глава XVII

Темная ноябрьская ночь висела над Петроградом. В руслах улиц собирался тяжелый, морозный мрак. Редкие фонари, оставшиеся после кровавых июльских дней и непрекращающихся боев, освещали ухабистую проезжую часть Невского проспекта, мутные, темные окна домов и забитые досками витрины магазинов.

Шел снег.

То тут, то там из углублений арок выглядывали бледные лица солдат и черные шапки полицейских. Глухо щелкали о тротуар приклады винтовок. Блестели острия штыков.

Улица была пустынна. Везде таилась жуткая, полная напряженной, бдительной тревоги тишина.

Вдруг от набережной канала Мойки долетел скрежет открывающихся ворот и еще один, более громкий, захлопнувшейся тяжелой калитки.

Быстрые шаги идущего человека отозвались эхом, отражающимся от домов давно опустевшей улицы.

Прохожий, натянув на глаза кепку и подняв воротник, вышел на Невский проспект и свернул на Морскую улицу к арке, ведущей на площадь у Зимнего.

Под огромной аркой звук шагов стал еще громче. Они гремели, словно стук барабана.

Идущий человек уже видел перед собой темные контуры Зимнего дворца и тонкую фигуру Александровского столпа; он намеревался пересечь площадь и направиться к Васильевскому острову, когда со стороны белого здания Адмиралтейства прогрохотало несколько выстрелов.

Пули с легким щелчком ударились в стену и оторвали штукатурку, с шелестом упавшую на присыпанный снегом тротуар.

Прохожий споткнулся и рухнул на землю.

ВЫНОС ФЛАГА НА ВЗБУНТОВАВШЕМСЯ КРЕЙСЕРЕ

КРАСНАЯ ГВАРДИЯ 1917—1918

(так называемый «авангард пролетариата»)

– Ха-ха! – зашипел за толстыми блоками гранитного фундамента арки смех. – Тявкающий Керенский боится за свою шкуру. Кто-то еще охраняет дворец и персону клоуна революции! Как думаете, товарищ Антонов-Овсеенко, что будет завтра?

Это говорил невысокого роста, широкоплечий человек с большой головой, тонущей в старой рабочей кепке.

Его высокий, худой, одетый в солдатскую шинель товарищ пожал плечами и ответил:

– Владимир Ильич, я свое слово уже сказал. Завтра до вечера столица будет взята… Я два дня бегаю по всем фабрикам и казармам. Сорок тысяч вооруженных рабочих, Павловский и Преображенский полки по первому приказу Ленина выйдут с оружием на улицу. Теперь все зависит от вас…

– Я готов! – прошипел Ленин.

Монгольское лицо сморщилось, через узкие щелки сощуренных раскосых глаз блестели освещенные электрическим фонарем черные зрачки.

– Я готов! – повторил он. – Только они еще сомневаются…

– Кто? – спросил Антонов. – Зиновьев, Каменев?

– Да! Они, но и другие, кроме молодежи, не уверены в победе. Я должен их убедить, потому что начинать без веры в триумф было бы преступлением перед пролетариатом!

– Вы уже не можете отступать! – воскликнул Антонов. – В своей статье вы решительно объявили о дате борьбы коммунистов за власть. Отступать поздно!

– Я не отступаю! – рассмеялся Ленин. – Просто я стремлюсь достичь единого порыва и максимального усилия.

– Скажите только слово, Владимир Ильич, и через час не будет сопротивляющихся… – буркнул Антонов и угрюмо посмотрел на Ленина. – Даже если придется вырезать весь Центральный комитет партии и весь Совет рабочих и солдатских депутатов!

Третий, скрытый в темном изгибе стены человек проскрежетал зубами.

– Что с вами, товарищ Халайнен? – спросил Ленин.

Тот ответил на ломаном языке:

– Вы знаете охраняющих вас финских революционеров? Только скажите, и мы наведем порядок… Уже никто не отважится вам воспротивиться…

Опять проскрежетав зубами, он выпрямился и был подобен молодому, твердому, несгибаемому дубу.

Ленин тихо смеялся.

– Посмотрим… Сегодняшняя ночь покажет, – шепнул он. – А теперь пойдем.

Они вышли на Невский проспект, не прячась и разговаривая о безразличных вещах.

Задержали их возле Аничкова дворца.

Патруль проверял удостоверения.

Документы были выданы на имя секретарей и делегата рабочего Совета, возвращавшихся из Зимнего дворца, где заседало Временное правительство.

Они пошли дальше.

На улице, где по подземному коридору плыла речка Лиговка, перед зданием железнодорожного вокзала они заметили солдатские патрули, а в воротах всех домов – притаившиеся кучки людей, молодых и старых, в гражданской одежде и в военных шинелях.

Двигаясь в сторону Таврического дворца, они встречали все более многочисленные группы рабочих и солдат, спрятавшихся в полутемных переулках и в арках домов. Одинокие фигуры и значительные толпы двигались в сторону Лиговки и Зимнего дворца. Эти молчащие, грозные тени, которые скрывались и слонялись в ночном мраке по руслам бедных, грязных улиц, выплеснули далекие предместья.

– Авангард пролетарской революции!.. – прошептал Ленин и потер руки. – Эти не предадут!

– Не предадут! – повторил Антонов. – Других мы собрали вблизи почты, крепости и здания Государственного банка…

Они замолчали и ускорили шаг.

Дошли до второго, богато освещенного здания, окруженного большим садом. Не снимая пальто и шапок, вошли в заполненный рабочими, солдатами, студентами зал.

Их заметили сразу же. По залу прокатился шепот удивления:

– Владимир Ленин!.. Керенский приказал его арестовать… Ленин не знает страха!

Товарищи тем временем широким шагом продирались через толпу, направляясь к стоявшему на высоком возвышении столу президиума.

Ленин взошел на эстраду, сорвал с головы кепку и, переминая ее руками, начал говорить.

Голос его звучал страстно и жестоко, высказываемые мысли были жесткими, простыми, понятными; короткие, не приукрашенные профессиональными терминами, иногда оборванные на полуслове фразы ударяли, как тяжелые камни; это была речь, полная внутренней силы, непобедимой уверенности, почти неистового, готового взорваться ненавистью и кощунством воодушевления.

Лысый череп метался в мутном, пропитанном дымом воздухе, кулаки поднимались подобно молотам и били по столу, в глазах, охватывавших все, изучавших каждое лицо, отвечавших на любое восклицание, грозивших и поощрявших, оценивавших мельчайшую подробность, неуловимую гримасу в обликах собравшихся, вспыхивал и угасал огонь.

Его речь была длинной, но Ленин, будто бы вбивая гвозди в дерево, то и дело повторял один и тот же припев:

– Дальнейшее промедление было бы преступлением! Было бы предательством революции! Вооруженное восстание должно начаться немедленно! Нынешнее правительство не обладает ни здравым смыслом, ни планом, ни силой, ни шансами на спасение. Оно покорится нам! Уже завтра мы предложим заключить мир! Землю – крестьянам, немедленно! Фабрики – трудящимся массам, немедленно! Или победа революции, или победа реакции! Если вооруженное восстание начнется сегодня – победим, если будем медлить – понесем поражение! Промедление – это преступление, предательство! Для победы нам потребуется два или три дня битвы. Да здравствует социальная революция! Да здравствует диктатура пролетариата! Да здравствует вооруженное восстание!

Поднялась буря оваций, аплодисментов; к Ленину протискивались, толкаясь и продираясь через толпу, рабочие, солдаты; люди кричали, вытягивали к нему руки, били себя в грудь. В этом шуме утонули крики протеста и восклицания:

– Сумасшествие! Утопия!

Вдруг на эстраду вбежал огромный моряк и голосом, перекрикивающим гам и шум, заявил:

– Крейсер «Аврора» по поручению товарища Ленина бросил якорь на Неве! Его орудия направлены на крепость и Зимний дворец! Мы ожидаем сигнала!

Все собрание охватил неописуемый энтузиазм. Даже те, которые только что протестовали, кричали теперь вместе с остальными:

– Да здравствует вооруженное восстание!

Ленин ударил кулаком по столу и поднял высоко над головой сжимавшую кепку руку:

– Товарищи! На рассвете вы должны быть на местах, на самых опасных местах, в рядах авангарда революции! – хрипло кричал он.

– Да здравствует Ленин! – вырывались и взрывались новые крики.

Поднялся шум, замешательство: люди выбегали из зала, толкались в поисках своей одежды возле дверей. Другие окружили стол президиума и слушали, о чем говорит человек с бледным лицом и сжатыми губами; он вонзил черные глаза в карту, наклонил над ней вороную, растрепанную в беспорядке шевелюру и, казалось, грозил крючковатым носом, на котором поблескивало пенсне.

– Да-да! Товарищ Троцкий прав! – поддакивали прапорщик Крыленко и гигант-моряк Дыбенко, рассматривавшие план Петрограда.

– Надо отправить телеграмму товарищу Муравьеву, чтобы начинал «свистопляску» в Москве, – сказал, коснувшись плеча Троцкого, Ленин.

– Телеграмма готова! – доложил Троцкий, глядя дерзкими, буравящими глазами через стекла пенсне. – Товарищ Володарский поедет на телеграф и отправит депешу.

– Удастся ли мне усыпить бдительность государственных цензоров? – спросил молодой студент.

– Телеграф уже с полудня в наших руках. Цензоры примкнули к партии, – произнес Антонов.

Ленин громко рассмеялся, начал потирать руки и расхаживать по эстраде, повторяя:

– Это хорошо! Это хорошо!

Вдруг он посерьезнел и кивнул Антонову.

– Начинайте, товарищ, немедленно, чтобы не отступили те, у кого недостаточно мужества!

Человек в солдатской шинели ничего не ответил и выбежал из зала.

Ленин сел сбоку и не слушал совещавшихся командиров, которые на следующий день должны были повести пролетариат к победе или на смерть.

Он вынул из кармана тетрадь и начал писать.

К нему приблизился Троцкий и смотрел с недоумением.

– Пишу статью, что-то вроде нашего манифеста; он должен стать основой нового законодательства, – ответил Ленин на молчаливый вопрос товарища. – Сделайте все, чтобы эта статья завтра же была в газетах.

– Я окружу типографию «Правды» батальоном Павловского полка, и номер с вашей статьей выйдет, – сказал Троцкий.

Ленин начал смеяться, потирать руки и повторять:

– Пусть будет и так, если иначе нельзя!.. – Пусть будет так!

Он закончил и передал исписанные листки Троцкому.

Коснулся его плеча и спросил:

– Как мы будем называть наших министров? Министрами называть нельзя. Это старый и ненавистный титул! Подумайте только! Министр Плеве, министр Горемыкин, министр Керенский… К черту! Это никуда не годится! Само такое словосочетание может пробудить недоверие в массах и погубить все дело. Министр – это проклятое, трижды проклятое слово!

– Может… «народными комиссарами»? – предложил Троцкий.

– Народный комиссар?.. – буркнул Ленин. – Народный комиссар… Может, и неплохо?.. Пахнет революцией, а это для масс основное… Народный комиссар!.. Очень хорошо!