Текст книги "Дипломатия броненосцев (СИ)"

Автор книги: Антон Перунов

Соавторы: Иван Оченков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

Париж, как много в этом слове для сердца русского слилось, – мог бы с полным на то основанием написать классик, если бы говорил об аристократии или интеллигенции. Чудесный город – центр мира, средоточие искусства и науки, а также всех мыслимых и немыслимых развлечений. Ни Костя, ни я в своей прежней жизни никогда не бывали во Франции и ее столице, но много слышали об их красоте.

Увы, Париж образца 1855 года мало соответствовал этим представлениям. Ставший всего два года назад префектом департамента Сена неугомонный барон Осман еще только готовился перекроить улицы старого города, чтобы вырвать его из средневековья. Проложить широкие бульвары, модернизировать, а точнее создать заново городскую канализацию, превратить в благоустроенные парки Булонский и Венсенский лес.

– Папенька, что вы ищете? – поинтересовался заметивший мой взгляд Николка.

– Да так, кое-что, – улыбнулся я в ответ, сообразив, что и впрямь ищу глазами ажурную конструкцию 300-метровой башни инженера Эйфеля, которая появится, если мне не изменяет память, лет через тридцать к Всемирной выставке.

– А зачем?

– Не знаю, сфотографироваться, наверное.

К слову сказать, обычая делать фотографии на фоне памятников архитектуры еще не появилось. Так что у нас с сыном есть все шансы стать первыми.

Встречали нас, что называется, с помпой. Французы вообще в этом смысле довольно странные люди. Мы ведь еще совсем недавно воевали. Даже обмен пленными толком не начался, а меня принимали как дорогого гостя и лучшего друга Второй Империи. Почетные караулы с оркестрами, толпы непонятно чему радующихся парижан, восторженные барышни с цветами.

Эта нация, как оказалось, весьма падка на все новое. Посмотреть на знаменитого Черного Принца сбегались все кому не лень, еще бы, такой яркий персонаж, просто суперзвезда. Увидев меня, они то и дело принимались аплодировать. Черт знает чему⁈ Может быть, вспоминая Балаклавскую битву? А может быть, просто обнаружив, что Гран Дюк Константин не толстый, хмурый, красный и дикий, как все ожидали (да, а еще он ест детей на завтрак), а напротив, имеет вид благородный и даже, не побоюсь этого слова, изысканный.

Для того, чтобы мы с Николкой по своему русскому варварству что-нибудь не натворили, к нам были приставлены целых трое придворных. Камергер двора – маркиз Бальмон де Бриансон, шталмейстер – барон де Бургуэ, а также личный адъютант императора – полковник Фавэ. И если первые двое были обычными политиканами, занявшими благодаря своим связям и происхождению видные места при дворе Луи-Наполеона, то Идельфонс Фавэ оказался совсем не прост. Профессор фортификации в Политехнической школе, военный писатель и один из создателей броненосных батарей типа «Девастасьон». Вот так встреча…

Разместили нас в знаменитом дворце Тюильри в Северном крыле, выходящим одним своим фасадом на улицу Риволи, а другим в сад. Там же состоялся первый прием, где нас с сыном официально представили Наполеону III и его молодой супруге Евгении Монтихо.

Император Франции еще не успел превратиться в толстяка, которым его будут изображать карикатуристы. Напротив, для своего роста он был недурно сложен и умел держать себя в обществе, но на фоне ослепительно красивой жены все же немного терялся. На совместных портретах их обычно пишут одного роста или же используют разные уловки, усаживая одного в кресло, а вторую оставляя стоять. Но все же Евгения оказалась несколько выше своего мужа, хоть и не настолько, чтобы это превратилось в мишень для острот.

Сам он был в парадном мундире с регалиями ордена Почетного Легиона, императрица, несмотря на уже заметную беременность, в бальном платье с большим декольте, выгодно подчеркивавшем красоту ее плеч и груди, и роскошном брильянтовом гарнитуре, состоявшем из колье, серег и диадемы. Впрочем, представителя рода Романовых трудно удивить драгоценностями, но вот наружность первой дамы Франции, не скрою, заставила биться мое сердце чаще.

Однако не успели мы обменяться и парой фраз, как шоу продолжилось. Вышедший из-за его спины маркиз Бриансон открыл коробку, после чего Наполеон жестом фокусника возложил на меня знаки командора Почетного Легиона, почти такие же, как на нем самом. К слову сказать, последнее такое награждение состоялось почти тридцать лет назад, во времена правления короля Карла д'Артуа, пытавшегося наладить отношения с Российской империей.

– Сердечно благодарю ваше величество за честь, но право же не знаю, чем мог её заслужить.

– Скромность вашего высочества украшает вас не менее, чем храбрость. К несчастью, в этой войне мы находились на разных сторонах, но это не значит, что французы не умеют ценить храбрость и великодушие! – высокопарно провозгласил Наполеон, после чего добавил уже обычным тоном. – Кузен рассказывал мне о вашем участии к нему и другим несчастным.

Судя по кислой физиономии присутствовавшего на церемонии принца Плон-Плона, ничего лестного обо мне императору он не сообщил. Но вообще, обращались с самым младшим на сегодняшний день Бонапартом довольно неплохо, отчего он за время пребывания в плену изрядно прибавил в весе.

Затем в мою честь устроили торжественный обед, после которого мы с императором много беседовали на разные темы. Надо отдать Наполеону должное, человек он был хорошо образованный, разбиравшийся во всем от оперы до финансов. И только потом, когда утомившаяся светской беседой императрица нас покинула, он перешел к главной теме сегодняшнего вечера – предстоящей Итало-Франко-Австрийской войне.

– Что вы думаете об Итальянских делах? – внезапно переменил тему император.

– Говоря по чести, ничего.

– Вот как? – удивился никак не ожидавший подобного ответа Наполеон.

– Что поделаешь, ваше величество, я вовсе не принадлежу к сорту людей, имеющих обо всем свое мнение и высказывающих оное всем подряд. Больше того, ничуть не стыжусь этого. Поэтому лично мне совершенно безразлично, объединятся ли государства Апеннинского полуострова в одно или же останутся раздроблены.

– Вот как, – озадаченно посмотрел на меня властитель Франции. – А что об этом предмете думает ваш царственный брат?

– Этот вопрос вам следовало бы адресовать ему. Но поскольку его императорского величества здесь нет, я скажу вам так. Если вы вдруг решите помочь Сардинии немного подвинуть Австрию на карте, он не будет против.

– Но ведь Вена ваш старинный союзник?

– Боюсь, эти времена давно прошли. Вы ведь знаете, что мой покойный родитель много сделал для Франца-Иосифа, но так и не дождался никакой помощи в трудную для нашего отечества минуту.

– Но ведь Австрия осталась нейтральной?

– Только потому, что Россия сумела от вас отбиться. Первая же неудача превратила бы благожелательный нейтралитет во враждебный, а если бы их было несколько… Думаю, Австрия сумела бы удивить мир своей неблагодарностью!

– Как верно сказано, мой друг, – с сочувственным видом покивал Наполеон, каждым жестом давая понять, что вот он-то как раз не такой. На него положиться можно…

Разговор, затеянный императором, очередной раз заставил меня задуматься о «Большой политике». Так уж случилось, что 40 лет назад моя Родина стала в Европе если и не абсолютным гегемоном, то, по меньшей мере, одной из вершительниц судеб. Как этим ресурсом распорядился дядюшка Александр, вошедший в историю под прозвищем «Благословенный», хорошо известно. Венская система стала первой международной системой безопасности, закрепившей сложившееся в Европе положение.

Правда хватило ее ненадолго, и чтобы защитить статус-кво уже императору Николаю пришлось взять на себя обязанности жандарма. Беда лишь в том, что правоохранителей никто не любит. Обыватели вспоминают о них, лишь когда в дом лезут грабители, и им нужна помощь. А в остальное время кривят физиономии и морщат носы.

Не знаю, к сожалению или к счастью, но нынешняя ситуация кардинально отличается от той, что сложилась после окончания Наполеоновских войн. Сейчас России удалось отбиться от наголову превосходящей ее коалиции великих держав, доказав свою самодостаточность. У нас нет союзников, и это плохо. Но раз нет союзников, нет и обязательств перед ними, и это уже хорошо!

Далее. Наши главные противники Англия и Франция (к которым, пожалуй, следует присоединить и Австрию) находятся в состоянии разлада. Британцы готовы продолжать конфронтацию, но в одиночку воевать не станут. Племянник великого Наполеона нашел себе новую жертву в лице Дунайской монархии, которая скоро получит изрядную трепку. При этом потомки гордых галлов делают вид, будто помогают Италии объединиться, но на самом деле этого не желают. А еще они хотят, чтобы мы их поддержали. Вопрос лишь в том, что мы получим взамен?

Австрийская империя находится в перманентном кризисе. Попытка увеличить территорию, присоединив Валахию и Молдавию, сорвалась. Скоро начнется война, в которой она лишится Ломбардии. Затем Пруссия навсегда сместит ее с пьедестала лидера Германского мира. Но что самое интересное, Франц Иосиф сможет выкрутиться, преобразовав свою империю в двуединое государство. И тут возникает еще один вопрос, а нам надо, чтобы он справился? Или все же «падающего подтолкни»…

И наконец, главная проблема Европы, а заодно и нас. Стремящаяся к объединению Германия. Желание немцев обрести национальное единство я понять могу, но знание того, что затем они устроят две мировые бойни, поднимает третий вопрос. Может, пусть лучше Германии будет две?

– Весьма желательно, – вернул меня к реальности голос Наполеона, решившего перейти к более общим вопросам, – чтобы последняя война, которая принесла так много горя, зла и стоила больших жертв и при том, в сущности, не принесла никому никакой пользы, более не повторялась. Но для того требуется заблаговременное соглашение государей. Если условиться о правилах и ответах, то войны можно будет избежать. Война, в которой три христианских державы сражались, защищая мусульманское гнилое и ни на что не годное правительство и порядок вещей, который невозможен и не должен существовать, не делает чести XIX веку.

Но договориться всем затруднительно и даже невозможно. Достаточно союзу Франции, Англии и России прийти к соглашению, остальные примут его условия. Возьмем Италию. Народы итальянские недолго будут терпеть австрийские притеснения, нелепости папского управления и средневековые действия неаполитанского короля. В случае всеобщего восстания Европа не сможет остаться равнодушным наблюдателем. Правильнее обсудить вопрос заранее и решить, как устроить Италию. Мне представляется, что наилучший сценарий – федерация итальянских государств под протекторатом папы, которому следует оказывать большие почести, но не давать никакой светской власти. [1]

– Я уже говорил, что тамошние дела меня совсем не интересуют. Но готов донести точку зрения вашего величества до моего августейшего брата и его советников.

– Ближний Восток вам тоже безразличен? – тонко улыбнулся император, как бы давая понять, что в курсе наших совместных проектов с Морни.

– Отнюдь. Османская империя наш ближайший сосед и традиционный противник, поэтому нас чрезвычайно заботит все, что с ней связано… простите, у вас есть какое-то конкретное предложение?

– Нет-нет, ничего такого. Просто я хотел узнать ваше мнение о том, что будет, если, простите за откровенность, гнилое турецкое правительство в очередной раз докажет свою полную несостоятельность? Как полагаете, не следует ли ведущим Европейским державам заблаговременно договориться между собой, как поступить с обширными, но весьма дурно управляемыми землями Блистательной Порты?

– Бог мой, – расхохотался я. – Ваше величество только что слово в слово повторили высказывание моего отца, после чего на нас обрушилась вся Европа.

– Увы, мон шер, только теперь я понимаю, насколько оказался прозорлив покойный император. К несчастью для всех нас, его не поняли и ему не поверили.

– Хорошо, давайте оставим взаимные обиды в прошлом. Каким вы видите будущее тех осколков, которые могут получиться?

– Полагаю, что Османская империя может и должна составить ряд небольших государств. Одно из которых будет состоять из княжеств, второе получит Константинополь и тому подобное. Слабые страны не смогут возбудить ничьей зависти и опасений.

– Как знать, как знать…. Все зависит от того, под чьим покровительством будут находиться эти «слабые и малые»?

– Я вижу, дорогой Константин, что вы вовсе не так просты, как хотите это показать! Что ж, прямой вопрос заслуживает такого же откровенного ответа. Я полагаю, что третьим странам не следует вмешиваться в дела, их напрямую не касающиеся. К примеру, Англии совершенно незачем влезать в наши африканские дела… равно как и в ваши на Кавказе! Что скажете?

– Звучит недурно, но станут ли британцы соблюдать это правило? Поправьте меня, если ошибаюсь, но это совершенно не в их характере!

– Это так, мон шер. Но полагаю, мы все-таки сможем договориться и распространить это положение даже на Европу. Ну а почему нет? Клянусь честью, если бы Пруссия решила округлить свои владения тем или иным способом, я не вижу ни причин, ни повода мешать ей. Или скажем… вдруг ваш августейший брат решит, что ему удобно владеть Галицией. Никаких возражений!

– Честно говоря, сир, я не очень представляю, зачем бы нам была нужна Галиция? – улыбнулся я в ответ, снова заставив своего собеседника опешить. – Кстати, а что об этом думает ваш министр иностранных дел, так горячо поддержавший независимость Польши во время выступления в «Отеле Ламбер»?

Главой внешнеполитического ведомства Второй империи вот уже полгода был никто иной, как граф Колона-Валевский – незаконнорожденный сын и при этом единственный реальный потомок Наполеона Бонапарта. Будучи наполовину поляком, граф, разумеется, не мог не быть горячим патриотом Речи Посполитой и даже участвовал в восстании 1832 года. А сразу после вступления в должность выступил в принадлежащем главе польской эмиграции князю Чарторыйскому доме с прочувствованной речью о том, что Наполеон III ни за что не оставит поляков без защиты!

– Вы читаете нашу прессу? – ничуть не смутился император. – Да, мой друг, Франция свободная страна, и здесь любой может высказывать свое мнение!

«В России почти так же, – невольно подумал я про себя. – Всякий может думать все, что ему заблагорассудится, лишь бы не болтал об этом вслух!»

– Но политику, – продолжил доверительно наклонившийся ко мне император, – в любом случае определяю я! Передайте это своему брату.… Впрочем, у нас будет еще время для разговоров. Скажите, вы любите охоту?

– Не особо, а что?

– Прекрасно! В таком случае приглашаю вас завтра в Фонтенбло!

Стоило мне вернуться в отведенные для меня покои, как вошедший лакей сообщил, что граф Киселев просит об аудиенции.

– Пригласи его в сад.

Недавно назначенный чрезвычайным и полномочным послом в Париже граф Павел Дмитриевич Киселев был человеком незаурядным. Бывший министр государственных имуществ и единственный открытый либерал в правительстве Николая I, но при этом опытный царедворец, умеющий ладить со всеми. Не знаю, чем руководствовался брат, назначая его на эту должность вместо того, чтобы доверить проведение давно назревшей и перезревшей Крестьянской реформы. Возможно, надеялся, что тот сможет наладить отношения с французским двором после войны, а быть может и просто убрать с глаз долой…

– Павел Дмитриевич, дорогой, – любезно встретил я его. – Знаю, виноват! По правилам я должен был прежде всего прибыть к тебе и представиться, да только совсем закрутился.

– Что вы, ваше императорское высочество, – немного растерялся от моего напора граф…

– Полно, это в Петербурге я высочество. А тут совсем как частное лицо, обычный путешественник.

– Увы, – успел сориентироваться посол. – Человеку вашего происхождения невозможно быть всего лишь частным лицом.

– Верно сказано, Павел Дмитриевич! Мне и не дали. Сразу после обеда Наполеон завел со мной разговор о судьбе Италии, а затем и всей Европы. По всей видимости, пытался прощупать мое мнение.

– Позволено ли мне будет спросить, что вы ответили?

– Да ничего конкретного. Сказал, что ничем кроме флота не интересуюсь, а на Италию мне плевать. И если он хочет знать мнение моего брата, так пусть у него и спросит.

– Умно! А была ли при этом императрица Евгения?

– Нет. Мне вообще показалось, что он ждет, пока её величество покинет нас.

– Так и есть. Евгения имеет большое влияние на мужа и не стесняется вмешиваться в высокую политику.

– Даже если ничего в ней не понимает?

– Я бы сказал, что в таких случаях в особенности.

– Понятно, еще одна красивая дура! – невольно вырвалось у меня.

– Увы.

– И что же она хочет?

– Боюсь, этого не знает даже она сама. В ее прекрасной головке весьма причудливо смешиваются идеи бонапартизма, легитимизма и ультрамонтанства.

– А это еще что?

– Если коротко, ультрамонтаны – радикальные католические клерикалы, выступающие за главенство Папы Римского над всеми церквями, а также светскими государями.

– Чудны дела твои, Господи! Впрочем, пусть об этом болит голова у ее мужа. Нам же следует сообщить в Петербург, что Наполеон желает вышибить австрияков из Северной Италии и готов расплатиться с нами за нейтралитет Галицией.

– Да плевать ему на Италию, ваше императорское…

– Павел Дмитрич, давай по-простому, без титулов! В конце концов, не зря же я тебя в сад вызвал. Ей богу, обрыдли все эти церемонии!

– А я уж думал, вы, Константин Николаевич, остерегаетесь чужих ушей.

– И это тоже. Так что там с Италией?

– Видите ли, по моему глубокому убеждению, все эти итальянские дела для французского императора не более чем повод пересмотреть положения Парижского мира 1814 года. Он, и надо сказать не без основательно, считает Францию несправедливо униженной и лишенной своих исконных территорий. Поэтому возвращение Савойи и Ниццы для него всего лишь первый шаг в сторону естественных границ.

– А естественные границы в его представлении проходят по Рейну?

– Совершенно справедливо.

– Осталось только узнать, что он может предложить взамен?

– Простите…

– Все просто, Павел Дмитриевич. Надо определиться, что нам нужно от Франции, и готов ли Наполеон нам это дать. Как полагаешь, что это может быть?

– Уступки в Польском вопросе?

– Тьфу на него!

– Кавказ?

– Тоже не годится. Помешать он все одно не сможет, стало быть, обойдемся без его одобрения.

– Биржа? – хитро улыбнулся старый царедворец.

– В точку! Нам нужны французские займы!

Как ни крути, но полноценное железнодорожное строительство в такой протяженной стране как Россия требовало совершенно невообразимых инвестиций, которых у нас на данный момент просто не было. А еще надо модернизировать имеющиеся и строить новые промышленные предприятия. Заселять Дальний Восток, а для этого проводить весьма недешевые реформы…

Так что нравится нам это или нет, без внешних займов не обойтись. А между тем, крупнейшая в мире Парижская фондовая биржа (Bourse de Paris) с самого начала войны была для нас закрыта. Следовательно, мы не могли продавать на ней ценные бумаги, а стало быть, получать финансирование.

– Константин Николаевич, – нерешительно спросил у меня Киселев, прежде чем откланяться. – Есть один господин, который хотел бы получить у вас аудиенцию.

– Кто таков?

– Коммерсант, сенатор, в прошлом депутат учредительного собрания…

– Фамилия-то у него есть?

– Барон Геккерен…

Если честно, это имя ничего мне не говорило, но промелькнувшая на лице графа гримаса заставила все же насторожиться.

– Как ты сказал?

– Жорж Шарль де Геккерен Дантес.

– Дантес… тот самый! И какого черта, прости за резкость, ему понадобилось?

– Точно не знаю, но он человек известный и участник многих коммерческих предприятий. А также неоднократно выполнял поручения императора Наполеона.

– Ты знал его прежде?

– Конечно. Я ведь и сам смолоду служил в кавалергардах, а потому нередко принимал у себя офицеров своего бывшего полка. Да что там, его весь Петербург принимал. Уж очень хорошо, шельма, умел располагать к себе…

– Знаешь что, Павел Дмитриевич, – вздохнул я. – Ради России на многое пойти могу. Крови, если понадобится, ни своей, ни чужой не пожалею, но есть вещи… не подходи ко мне больше за таких просителей, а то ведь поссоримся!

Да нам плевать, каким он был,

Какую музыку любил,

Какого сорта кофий пил…

Он Пушкина убил! [2]

[1] Подлинные слова Наполеона III.

[2] «Дантес» Леонид Филатов.

Глава 19

Дворец в Фонтенбло когда-то был всего лишь маленьким охотничьим домиком, специально построенным для короля, чтобы тот мог отдохнуть перед предстоящей забавой. Но поскольку каждый французский монарх считал своим долгом что-нибудь пристроить к этому зданию, со временем на его месте оказался роскошный дворец, находящийся к тому же на довольно почтительном расстоянии от склонного к мятежам Парижа.

Вероятно поэтому именно Фонтенбло стал любимой резиденцией Наполеона I, а затем и его племянника. Традиционно именно в нем проводились торжественные охоты, одну из которых устроили в мою честь. Честно сказать, ваш покорный слуга никогда не был любителем этого развлечения. Нет, побродить по лесу с ружьем, чтобы привести в порядок мысли, а заодно поднять утку или выследить зайца, это еще куда ни шло. Но гоняться под звуки трубы большой компанией по лесу на лошадях, чтобы загнать несчастного оленя, распугав попутно всю окрестную живность…

Вот брат Сашка, будучи типичным русским барином, такое времяпрепровождение просто обожает! У него для этого целый штат ловчих, гончих и Бог знает каких еще дармоедов, существующих лишь для того, чтобы подвести ни в чем не повинную животину под выстрел императора или его гостей.

Но поскольку положение обязывает, мне пришлось вдоволь наскакаться верхом, пару раз выстрелить в какие-то кусты, после чего мы вдруг столкнулись с британским послом – лордом Коули.

– Добрый день, ваше императорское высочество, – поприветствовал он меня, приложив два пальца к охотничьей шапочке. – Кажется, сегодня не очень удачный для вас день?

– А вот вас, сэр, егеря вывели прямо на дичь! – ухмыльнулся я в ответ, поскольку ни на грош не верил в случайность встречи.

– Ха-ха-ха, – заразительно рассмеялся дипломат. – Клянусь честью, это прекрасная шутка! Впрочем, она не так уж далека от истины. Нам и впрямь нужно переговорить.

– О чем? Я здесь как частное лицо и не имею полномочий вести переговоры.

– Вы и в Копенгаген прибыли без дипломатических полномочий, что совершенно не помешало вашему высочеству встать во главе русской делегации и с блеском добиться подписания выгодных для вашей страны условий трактата.

– Верно, но тогда на рейде датской столицы стояла моя эскадра. Когда совсем рядом дымят трубы броненосцев, политические противники становятся сговорчивее.

– Чертовски верно сказано, милорд! Клянусь честью, мне ужасно жаль, что я не смог принять участие в мирной конференции и пообщаться с вами.

– Это все, что вы хотели мне сообщить?

– Не совсем. Дело в том, что её величество королева Виктория изъявила желание встретиться с вашим высочеством. Однако, прежде чем послать официальное приглашение, попросила меня узнать, взаимно ли это желание? Сами понимаете, получить отказ…

– Встреча неофициальная?

– Разумеется! Ваше высочество примут в собственном поместье королевы Осборн-Хаус на острове Уайт.

– Не вижу препятствий. Война, слава Богу, окончена, и теперь у нас нет поводов для вражды. Или все-таки есть?

– Ну что вы, милорд. Все помыслы её величества направлены исключительно к ликвидации всех недоразумений между нашими странами.

– Хотелось бы верить… кстати, вы не знаете, какой вопрос так обеспокоил ее величество, что она захотела встретиться со мной?

– Думаю, что она сообщит вам об этом лично, – дипломатично ответил посол, после чего снова приложил два пальца к полям шапочки и, дав своей кобыле шенкеля, скрылся с глаз.

Впрочем, в одиночестве я оставался недолго. Не прошло и четверти часа, как меня нагнал Киселев.

– Позвольте минутку вашего внимания, – попросил он, поравнявшись.

– С удовольствием, только давай спешимся. Признаюсь, за два года войны я буквально прирос к палубе и совершенно отвык от седла.

– По-моему, вы прекрасно держитесь, – не упустил возможности сделать комплимент граф. – Впрочем, извольте. Пожалуй, так и впрямь будет удобнее.

– Что-нибудь случилось? – спросил я, оказавшись на земле.

– Пока еще нет, но скоро. Во-первых, с вами хочет встретиться британский посол.

– Уже!

– Что, простите?

– Мы уже встретились. Он передал мне приглашение королевы о личной встрече.

– Обогнал, значит…

– Ну да. Правда, он не сказал мне, что ей нужно…

– Это как раз никакого секрета не составляет. Они не оставляют надежду продавить конвенцию о запрете каперства.

– Что, опять?

– Вы знаете, каким образом Наполеону удалось добиться союза между двумя извечными врагами Англией и Францией?

– Полагаю, их примирило наличие общего противника, то есть нас.

– И это тоже, но был еще один момент. Император предложил заключить договор о запрете каперства, и британские толстосумы, веками страдающие от французских пиратов, с восторгом ухватились за эту возможность.

– Это все, конечно, прекрасно, но мы тут при чем?

– Лондон желает, чтобы к этой конвенции присоединился весь мир. Как, впрочем, и Париж.

– Не устаю удивляться их наглости. Я же отверг их предложение еще в Копенгагене. Кстати, кто-нибудь еще из значительных держав поддерживает эту идею?

– Да если подумать, так почти все. Если конференция состоится завтра, конвенцию, помимо Франции и Великобритании, подпишут Австрия, Пруссия, Турция, Сардиния… Собственно говоря, против только Северо-Американские штаты и Испания. Ну и мы. Кстати, могу я поинтересоваться о причинах вашей неуступчивости в данном вопросе? В конце концов, наш торговый флот невелик, и большое количество приватиров мы выставить в любом случае не сможем. Что же касается иностранцев, вроде того же Бромми, или немногочисленных американских каперов, их деятельность была скорее эффектной нежели эффективной. Много шума из ничего!

– На самом деле, Павел Дмитриевич, тут сошлось много причин. Для начала скажу, что ты во всем прав. Англии и Франции эта конвенция выгодна, нам же и прочим странам, имеющим слабую морскую торговлю и ничтожное количество судов, в худшем случае безразлична. Но! Во-первых, ни королева Виктория, ни Наполеон Людовикович не предложили ничего взамен. А это, согласитесь, наглость. Если вам что-то нужно, будьте любезны за это заплатить, иначе зачем вообще заводить такой разговор?

– Как вы сказали? – засмеялся Киселев. – Людовикович⁈

– А его папу разве не так звали?

– Ха-ха-ха, – не унимался граф. – Ей богу, со времен «короля Еремы» [1] не слышал ничего подобного! Простите, Константин Николаевич, продолжайте.

– Во-вторых, Дизраэли тогда пошел еще дальше и вздумал объединить конвенцию о каперстве в одном договоре о свободе торговли, на что я уж совсем не мог согласиться. Поэтому пришлось отказать, причем не в самой вежливой форме.

– А есть и «в-третьих»?

– Как ни быть? Видите ли, в чем дело, Павел Дмитриевич, нынешнее положение, при котором у нас слишком маленький торговый флот, не будет вечным. Я намерен кое-что предпринять в этом направлении, так что рано или поздно все изменится. А до той поры я вовсе не желаю принимать на нашу страну излишних обязательств!

– Но саму идею не отвергаете?

– Скажем так. Если взамен нам предложат что-нибудь стоящее, я готов ее рассмотреть.

– Что ж, разумно, – не смог не согласиться со мной посол.

Как и следовало ожидать, британцы оказались далеко не единственными, кто страстно желал со мной пообщаться, так сказать, в неформальной обстановке. И как ни странно, следующей в очереди оказалась императрица Евгения. Правда случилось это много позже, когда была приготовлена и съедена невинно убиенная косуля, а мы уютно расположились в одном из павильонов.

Не участвовавшая в охоте из-за своей беременности Евгения, похоже, не слишком огорчилась этому обстоятельству. И как только я оказался рядом, чтобы выразить ей свое почтение, она тут же перешла к делу. Причем, в отличие от своего супруга, отнюдь не перескакивала с одного предмета на другой, а четко формулировала свои или внушенные ей кем-то еще мысли по поводу Папы, которого она буквально боготворила, и судьбы Италии.

Я же в ответ вежливо улыбался, говорил комплименты ее бесспорной красоте и, увы, не слишком оригинальному уму, ухитрившись ни разу не высказаться, по существу, но кажется, произведя при этом вполне определенное впечатление.

– С вами так приятно общаться, Константин, – милостиво улыбаясь проворковала императрица. – Вы совсем не похожи на большинство виденных мною мужчин. В вас чувствуется какая-то первобытная сила… Таких, как вы, любят женщины!

– Увы, ваше величество. Я вдовец, практически лишенный обычных человеческих радостей.

– Бедняжка, вы так любили свою жену? Но стоит ли так убиваться, в конце концов, вы еще молоды и, не стану лукавить, весьма привлекательны. Уверена, что ваше сердце скоро найдет новое увлечение.

– Как знать, может, оно уже нашлось и совсем рядом…

– О ла ла, – расхохоталась Евгения. – Я думала, что вы дикарь, но оказывается, передо мной коварный обольститель!

– Ну что вы. Я простой моряк и не знаю слов любви! Что я могу сделать, чтобы доказать вам искренность моих чувств?

– Кое-что можете, – прикусила губку императрица, став при этом совершенно очаровательной.

– Я весь внимание!

– У меня есть родственник. Прежде он был дипломатом, но по ряду причин был вынужден оставить эту стезю, и занимается теперь коммерцией. У него есть к вам небезынтересное предложение…

– Какого рода?

– Подробностей я не знаю, но уверена, что вы сможете найти общий язык. Его зовут Фердинанд виконт де Лессепс.

Краткая справка, полученная от подручных Киселева, показала, что в протеже ее величества ходит весьма занятный персонаж. Опытный дипломат, а к тому же и двоюродный брат матери императрицы Евгении, успевший по службе побывать на Ближнем Востоке, в Египте, не говоря уж о большинстве Европейских столиц. В конце концов сумел дослужиться до ранга посла в Мадриде, после чего столь многообещающую карьеру постигла внезапная катастрофа.

В 1849 году правительство Французской Республики направило виконта Лессепса в Рим для переговоров о возвращении Папы Пия IX в Ватикан. Увы, пока удачливый дипломат пытался решить ребус, как вернуть Его Святейшество в Апостольский дворец, чтобы при этом сохранить формальную независимость Вечного города, а заодно и французскую оккупацию, случились две неприятности. Во-первых, генерал Удино решил, что он самый умный, и сделал попытку, неудачную, захватить Рим силой оружия. А во-вторых, во Франции случились выборы, после которых полностью сменилось правительство.