Текст книги "Второй шанс в мире магии (СИ)"

Автор книги: Антон Хорошев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Антон Хорошев
Второй шанс в мире магии

Книга 1

Второй шанс в мире магии

Артём Волков умер в двадцать семь. Глупо, обидно, на пешеходном переходе.

Кассир из Москвы, который прожил жизнь на автопилоте и не оставил после себя ничего – кроме пустой квартиры и несохранённой партии в Divinity.

Он очнулся в теле новорождённого. В мире, где магия – реальна, а за одарёнными детьми охотится могущественный Орден.

У него – взрослый разум, тысячи часов в RPG и дар, которого не было ни у кого за последние сто лет.

У мира – свои правила.

Он собирается их переписать.

Глава 1: Крик во тьме

Смена закончилась в десять.

Артём стянул бейджик, сунул его в карман куртки и толкнул заднюю дверь магазина. Морозный воздух ударил в лицо. Февраль. Москва. Минус восемнадцать, если верить телефону.

Наушники – в уши. Плейлист – на шаффл. Первый трек – что-то тяжёлое, гитарное, с хриплым вокалом. Нормально. Под это хорошо идти.

Он шёл.

Вдоль закрытых ларьков. Мимо автобусной остановки, пустой в такой час. Через дворы, где фонари горели через один – экономия бюджета или просто никому не было дела. Привычный маршрут. Двадцать минут до дома, если не тормозить.

Артём не тормозил.

Двадцать семь лет. Кассир в продуктовом. Однушка на окраине – тридцать квадратов, из которых пять занимает кухня, а ещё два – шкаф, который он не может заставить себя разобрать. Мать умерла, когда ему было пятнадцать. Рак. Быстрый, жадный, безжалостный – четыре месяца от диагноза до конца. Отца он не знал. Бабушка дотянула до его совершеннолетия, оставила квартиру в Подольске – он её продал – и купил эту однушку.

Друзья? Были. В школе. Потом рассосались, как это бывает, – кто-то уехал, кто-то женился, кто-то просто перестал отвечать. Артём не винил их. Он и сам не звонил.

Девушка? Была. Лена. Два года назад. Полгода вместе, а потом она сказала:

«Тём, ты нормальный, просто… я не чувствую, что ты тут. Ты как будто в другом месте всё время». Она была права. Он был в другом месте.

Он был в играх.

«The Witcher», «Dark Souls», «Skyrim», «Baldur's Gate», «Elden Ring» – и ещё сотня, и ещё тысяча часов, слитых в экраны, в квесты, в прокачку, в миры, которые отзывались ярче, чем этот. В играх всё имело смысл. У каждого действия – последствие. У каждого выбора – вес. Там можно было стать кем-то. Рыцарем.

Магом. Убийцей драконов. Спасителем мира.

Здесь он был кассиром.

Пятница. Вечер. Впереди – два выходных. Он уже знал, как проведёт их: закажет пиццу, откроет новое прохождение – на этот раз «Divinity: Original Sin 2», кооп-режим, за одного, потому что играть не с кем, – и выпадет из реальности до понедельника.

Нормальный план. Честный. Без иллюзий.

Перекрёсток.

Он достал телефон – проверить, сколько до дома. Карта показала четырнадцать минут. Наушники играли что-то ритмичное. Ноги несли сами. Он ступил на дорогу.

Светофор он не посмотрел.

Потом был звук. Не гудок – что-то более плотное. Рёв двигателя. Визг тормозов на обледеневшем асфальте. Звук, который тело узнаёт раньше, чем мозг.

Артём поднял голову.

Фары. Белые. Огромные. Близко. Очень близко. Грузовик – здоровый, промышленный, явно вылетевший на красный. Или он вылетел на красный.

Неважно. Уже неважно.

Удар.

Нет. Не удар. Удар – это когда кулаком в стену. Это – другое. Это когда мир складывается пополам, и ты – линия сгиба. Короткая, ослепительная вспышка – не боль, а информация: твоё тело сломано. Всё. Целиком.

Потом – асфальт. Холодный. Мокрый. Лицо прижато к нему. Один наушник выпал. Музыка играла – далёкая, нелепая. Из оставшегося наушника кто-то хрипел о том, что никогда не сдастся.

Артём попытался вдохнуть. Не получилось. Попробовал ещё раз. Не получилось.

Где-то кричали люди. Где-то визжали тормоза – второй раз? Третий?

Он подумал: «Вот и всё».

И это было обидно. Не страшно – обидно. Двадцать семь лет. Ничего не сделал.

Ничего не оставил. Никто не заплачет. Может, коллеги повздыхают на планёрке:

«Слышали, Волков того…» И через неделю забудут. Его квартиру вскроет участковый через месяц – по запаху, наверное. Нет. Мысли – дурацкие, мелкие, бессмысленные. Но других не было.

Потом мысли кончились.

Темнота.

Не чёрная. Не та темнота, когда закрываешь глаза – за веками всегда есть что-то: отсветы, мушки, фосфены. Эта – другая. Абсолютная. Без верха и низа. Без объёма и плоскости. Без времени.

Он был в ней.

Или – он был ею.

Нет тела. Нет дыхания. Нет сердцебиения. Только сознание – голое, ободранное, как оголённый провод. Он думал – значит, существовал. Но существовал как что? Где?

Страх пришёл не сразу. Сначала – удивление. Потом – любопытство. Потом – нарастающий, сжимающий, удушающий ужас. Он пытался кричать – но у него не было рта. Пытался двигаться – но у него не было тела. Пытался открыть глаза – но у него не было глаз.

Сколько это продолжалось? Секунду? Год? Вечность?

Он не знал. Время здесь не существовало.

А потом – свет.

Не мягкий. Не тёплый. Резкий, грубый, слепящий. Он ударил по сознанию как ведро ледяной воды. И одновременно – давление. Со всех сторон. Что-то сжимало его, выталкивало, проталкивало через пространство, которое было слишком тесным для него.

Боль. Настоящая, физическая, чудовищная. Но не его – не та, которую он знал.

Другая. Новая. Как будто всё тело – сплошной синяк, и его выжимают через трубу.

Звуки. Приглушённые, далёкие. Голоса. Женский – высокий, хриплый, на грани крика. Мужской – низкий, тревожный. Ещё один женский – властный, командный.

Он не понимал ни слова.

Последний толчок – и давление исчезло. Холод. Воздух обжёг – не лёгкие, а… что? Он не мог понять. Всё было неправильно. Всё было слишком большим, слишком громким, слишком ярким.

И тогда он закричал.

Не потому что решил. Тело сделало это само – рефлекс, базовый, животный, неконтролируемый. Крик вырвался из горла, которое он не узнавал, – тонкий, пронзительный, младенческий.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Его подняли. Огромные руки – или руки нормального размера, а он… маленький? Руки были тёплые, мокрые. Его прижали к чему-то мягкому. Кожа.

Чужая кожа. Запах – пот, кровь, молоко. Под ухом – стук сердца. Чужого.

Быстрый. Измученный. Счастливый.

Он попытался увидеть. Глаза – были. Но не работали. Мир – пятна.

Расплывчатые, бесформенные, текучие. Светлое пятно – лицо. Тёмное пятно – волосы. Два тусклых огонька – глаза?

Женщина говорила. Голос – сорванный, дрожащий, ликующий. Незнакомые слова. Ни одного знакомого звука. Не русский. Не английский. Не немецкий, не французский, не японский – за тысячи часов в играх он нахватался обрывков.

Это не было ничем из них.

Мужской голос – рядом, сбоку. Низкий, грубый, тёплый. Он тоже говорил. Что-то короткое. Радостное. Потом – большая тёмная ладонь легла ему на голову. На его… крошечную голову. Ладонь накрыла её целиком.

Артём – Артём? Его зовут Артём? Его звали Артём? – закричал снова.

Не от боли. От понимания.

Он – младенец.

Он – новорождённый.

Он – в чужом теле, в чужом мире, в чужом… всём.

Он умер – и родился.

Крик не останавливался. Он кричал, пока не охрип, пока воздух не кончился, пока тело не сдалось. Его прижали крепче. Голос женщины – мягкий, ритмичный – начал что-то напевать. Колыбельную.

Он не понимал слов.

Но мелодия была красивая.

Первые дни – ад.

Нет другого слова. Ад.

Тело не слушалось. Руки – бесполезные, мягкие, вялые обрубки, которые дёргались сами по себе. Ноги – то же самое. Голова не держалась. Зрение – мутное, как через мокрое стекло. Слух – единственное, что работало нормально.

Даже слишком нормально. Каждый звук – громкий, резкий, навязчивый.

Он хотел есть – и не мог сказать. Тело кричало за него. Хотел спать – тело отключалось без спроса. Хотел думать – мозг, этот крошечный, недоразвитый, новорождённый мозг, не тянул. Мысли обрывались, путались, тонули в биологическом шуме, в потоке ощущений, которые новое тело не умело фильтровать.

Он просыпался, ел, кричал, спал. Просыпался, ел, кричал, спал. Цикл.

Бесконечный. Изматывающий.

Но он не сдавался.

Потому что между циклами – в короткие минуты ясности, когда тело было сыто и спокойно, а мозг на мгновение переставал тонуть – он наблюдал.

Женщина. Мать. Она была рядом всегда. Молодая – наверное, двадцать с небольшим. Тёмные волосы, собранные в пучок. Худое лицо. Усталые, но добрые глаза – их цвет он не мог пока различить. Руки – большие для женщины, с грубыми мозолями. Руки, которые много работают.

Мужчина. Отец. Появлялся реже – утром и вечером. Здоровый. Широкие плечи.

Борода – густая, тёмная. Голос – как гудение контрабаса. Он брал его на руки осторожно, неловко, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Но держал крепко.

Ещё были другие. Дети. Двое – он слышал их голоса. Один – старше, тише.

Другой – громкий, непоседливый, его голос прыгал по комнате как мячик.

Комната. Дом. Он не мог его рассмотреть – только ощутить. Тёплый воздух.

Запах дыма – печь? Очаг? Деревянные стены – он чувствовал текстуру, когда его клали в кроватку. Тусклый свет – не электрический. Огонь. Свечи или лучины.

Нет электричества. Нет гула холодильника. Нет далёкого шума машин за окном.

Тишина.

Настоящая, глубокая, живая тишина, наполненная треском огня, скрипом дерева, далёким мычанием скотины, ветром за стенами.

Где он?

Когда он?

Мысль обрывалась. Мозг отключался. Тело требовало сна.

Прошла неделя. Или две. Он не мог считать дни – сознание плавало, как поплавок: вверх-вниз, вверх-вниз. Но каждый раз, всплывая, он держался на поверхности чуть дольше.

Зрение улучшалось. Медленно. Пятна обретали контуры. Он начинал различать: вот мать, вот отец, вот тёмный потолок из толстых балок, вот жёлтое пятно огня в очаге, вот окно – маленькое, затянутое чем-то – не стеклом, нет, – бычьим пузырём? Промасленной тканью?

Средневековье. Или что-то похожее.

Мысль, которая должна была его раздавить. Но не раздавила. Потому что – какая разница? Там, откуда он пришёл, у него ничего не было. Пустая квартира.

Мёртвая мать. Работа, которую он ненавидел. Жизнь, которую он проигрывал на автопилоте. Двадцать семь лет – и единственное, в чём он был по-настоящему хорош, – это виртуальные миры, которых не существует.

А теперь он – в мире, который существует. Чужой, непонятный, пугающий. Но настоящий. И он – в нём. В новом теле. С чистого листа.

Вечер. Тишина. Все уснули. Огонь в очаге догорал, бросая тусклые рыжие тени на стены.

Он лежал в кроватке – деревянной, грубой, выстеленной чем-то мягким. Смотрел в потолок. Впервые за все эти дни его разум был ясен – по-настоящему ясен.

Несколько минут, может быть, десять, прежде чем тело снова утянет в сон.

Он сосредоточился. Напрягся. Приказал своей правой руке: шевелись.

Пальцы дрогнули. Раз. Другой. Крошечные, розовые, бесполезные пальцы. Они сжались. Не в кулак – в жалкое подобие кулака, слабое, как дыхание мотылька.

Но они сжались. Потому что он приказал. Не рефлекс. Не спазм. Осознанное, волевое движение.

Маленькая победа.

Глаза защипало. Горло сжалось. Он заплакал – тихо, беззвучно, как умеют только младенцы и люди, которым очень плохо.

Впрочем, он и был младенцем.

Но внутри – внутри он был двадцатисемилетним мужчиной, который впервые в двух жизнях почувствовал что-то, чему не мог подобрать названия.

Надежда.

Нет – не надежда. Сильнее. Острее.

Голод.

Не тот, который утоляется молоком. Другой. Голод жизни. Голод смысла. Голод по всему, что он не получил в первый раз.

Пальцы разжались. Тело устало. Глаза закрывались.

Последняя мысль перед тем, как сон накрыл его:

«Ладно. Раунд второй.»

Глава 2: Первые слова чужого мира

Восемь месяцев.

Восемь месяцев – если считать по зарубкам, которые мать делала на дверном косяке. Каждое новолуние – новая чёрточка. Он заметил это на третий месяц, когда зрение наконец стало нормальным. Или нормальным для младенца – мир обрёл резкость, глубину, цвет.

И цвет его поразил.

Небо здесь было другим. Не серо-голубым, как в Москве. Глубоким, насыщенным, синим до звона. По вечерам – фиолетовым с рыжими прожилками заката. По ночам – чёрным, густым, усыпанным таким количеством звёзд, что у него перехватывало дыхание. Никакого светового загрязнения. Никаких фонарей, вывесок, экранов. Только небо – первобытное, настоящее, давящее своей бесконечностью.

Он смотрел на это небо каждый вечер, когда мать выносила его на крыльцо – подышать. Смотрел и думал: это не Земля. Не может быть Земля. Созвездия – чужие. Ни одного знакомого рисунка. Ни Ковша, ни Ориона, ни Кассиопеи. Другие звёзды. Другое небо. Другой мир.

Мысль, от которой нормальный человек сошёл бы с ума. Но Артём – Артём? Он всё ещё цеплялся за это имя, как за якорь, – провёл тысячи часов в вымышленных мирах. Он знал механику попаданчества лучше, чем механику собственной жизни. Он читал эти книги. Играл в эти игры. Смотрел эти аниме.

Ирония была такой жирной, что он почти смеялся.

Почти. Потому что смеяться в теле младенца – это пускать пузыри и гулить.

Язык.

Это стало его главной задачей. Не ходить – для этого тело ещё не готово. Не есть твёрдую пищу – это придёт само. Язык. Без языка он слеп и глух. Без языка этот мир – набор непонятных звуков и действий.

Он слушал. Каждую минуту бодрствования – слушал.

Мозг младенца – странная штука. С одной стороны – он не тянул сложные цепочки рассуждений, уставал, отключался, терял фокус. С другой – он впитывал. Как губка. Как чёрная дыра. Звуки, интонации, паттерны – всё это текло внутрь и укладывалось где-то на полках, до которых взрослое сознание не дотягивалось.

Он использовал обе системы. Взрослый разум анализировал структуру: вот существительное, вот глагол, вот указательное слово. Детский мозг запоминал звучание, мелодику, ритм. Два процессора на одну задачу. Нечестное преимущество.

Первые слова, которые он выделил из потока:

«Мара» – так отец обращался к матери. Имя. Её имя – Мара.

«Тэрн» – так она обращала к нему. Имя отца.

«Ола» – еда. Мать говорила это, когда кормила его, когда звала семью к столу, когда доставала хлеб из печи. Контекст не врал.

«Нэ» – нет. Резкое, короткое, как щелчок. Мать говорила это второму ребёнку – тому, громкому, – раз по пятьдесят на дню.

«Дэ» – да. Мягче. Теплее. С кивком.

«Кайл» – старший ребёнок. Тихий. Ему – лет десять. Худой, серьёзный, с тёмными волосами матери. Он мало говорил и много делал: таскал воду, колол щепу, помогал отцу.

«Дорн» – младший. Ну, средний теперь. Лет семь. Рыжий, конопатый, громкий, как сигнализация. Вечно куда-то лез, вечно что-то ронял, вечно получал «нэ» от матери. Он единственный, кто регулярно подходил к кроватке и строил ему рожи.

Вытаращивал глаза, надувал щёки, высовывал язык. Идиот. Но забавный идиот.

Артём – нет, его здесь назвали иначе, он слышал – в первые дни, когда мать прижимала его к себе и повторяла одно слово, снова и снова, с нежностью, от которой у него сжималось сердце…

Эран.

Его имя – Эран.

Он выстроил систему. Привычка из игр – каталогизировать, сортировать, раскладывать по полочкам. В голове он завёл «словарь»: слово, контекст, предполагаемое значение, степень уверенности. К шестому месяцу в словаре было сорок слов. К восьмому – за сотню.

Язык был красивый. Мягче русского, жёстче французского. Согласные – чёткие, как чеканка. Гласные – тягучие, мелодичные. Ударения скакали по слогам без видимой логики – или логика была, но он её ещё не уловил. Грамматика – сложная: глаголы менялись не только по лицам и временам, но и по какому-то дополнительному параметру, который он пока не расшифровал.

Он разберётся. Время у него есть.

Быт.

Пока разум работал над языком, глаза работали над миром.

Дом – одноэтажный, бревенчатый, четыре комнаты, если считать кухню. Пол – утоптанная земля, застеленная сухой травой, которую мать меняла каждую неделю. Очаг – каменный, в центре главной комнаты, дым уходил через отверстие в крыше. Мебель – грубая, ручной работы: стол, лавки, полки, сундук у стены. Кроватка Эрана стояла в углу родительской комнаты.

Окна – два, маленьких, затянутых промасленной тканью. Свет проникал, но тусклый, рассеянный. Вечерами жгли лучины – тонкие деревянные щепки, зажатые в железных держателях. Они горели быстро, коптили, воняли. Свечи были, но использовались редко – экономили.

Нет электричества. Нет водопровода. Вода – из колодца, Кайл таскал по два ведра утром и два вечером. Нет туалета – деревянная будка во дворе. Нет стекла. Нет бумаги – он не видел ни одного листа за восемь месяцев. Нет книг.

Средневековье. Классическое, без прикрас, без романтики.

Еда – простая. Хлеб, каша, похлёбка, козье молоко, изредка – мясо. Курица или кролик. Один раз отец принёс с охоты оленью ногу – и это было событием. Мара готовила её два дня: варила, запекала в глине, делала бульон из костей. Семья ела и не разговаривала – молча, сосредоточенно, с тем особенным уважением к еде, которое бывает только у тех, кто знает, каково без неё.

Артём – Эран – смотрел и запоминал. Каждую деталь. Каждый штрих. Он составлял карту мира по крупицам, как собирают пазл без картинки на коробке.

Однажды вечером – ему было около семи месяцев – он услышал разговор.

Отец вернулся поздно. Позже обычного. Мара ждала его – Эран чувствовал её напряжение по голосу, по тому, как она гремела посудой чаще, чем нужно.

Тэрн вошёл. Сел на лавку тяжело, со вздохом. Мара поставила перед ним миску.

Он не ел.

Они заговорили – тихо, чтобы не разбудить детей. Но Эран не спал. Он лежал в кроватке с закрытыми глазами и ловил каждое слово.

Он понял не всё. Процентов сорок – может, пятьдесят. Но ключевые слова вспыхивали, как маяки.

«Вестник» – кто-то приезжал. Официальный, от кого-то важного.

«Башня» – произнесённое с интонацией, от которой у матери перехватило дыхание. Не географический объект. Организация. Институт. Что-то большое, властное, пугающее.

«Маги» – это слово он узнал сразу. Мара произнесла его как ругательство. Нет – как название болезни. Тихо, с отвращением и страхом.

«Проверка» – будет проверка. Скоро.

«Дети» – проверять будут детей.

Мара замолчала. Потом – звук. Тихий, сдавленный. Она плакала? Нет – просто тяжело дышала, борясь с чем-то внутри. Тэрн встал, скрипнула лавка. Шаги. Он подошёл к ней. Обнял. Она уткнулась ему в грудь.

Он сказал что-то тихое. Успокаивающее. Эран разобрал: «Наши – обычные. Всё будет хорошо. Искра не для нашего рода.»

Искра.

Ещё одно слово для словаря. И, судя по контексту, – самое важное.

Мара подошла к кроватке. Эран зажмурился, выровнял дыхание – спит, спит, крепко спит. Она наклонилась, поправила одеяло. Её рука задержалась на его голове – тёплая, шершавая, пахнущая хлебом и дымом.

«Тальо, нэ дэрм» – прошептала она.

Он не знал точного перевода. Но понял интонацию.

«Только не мой.»

Она ушла. Легла. Дом затих.

Эран лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок.

Маги. Башня. Проверка. Искра. Дети.

Его мозг – взрослый, тренированный тысячами часов в RPG, – автоматически достроил картину. Сюжет, который он видел сотни раз в играх и книгах.

Организация магов проверяет детей на магический талант. Талантливых – забирают. Родители боятся.

Классика жанра.

Он повернулся на бок. Маленькое, неуклюжее тело. Маленькие пальцы, сжатые в кулак.

«Мне нужно быстрее освоить язык. Мне нужно понять, где я. Мне нужно понять правила.»

Пауза.

«И мне нужно понять, есть ли у меня Искра.»

Ещё два месяца. Зима пришла – первая зима его новой жизни. Дом промерзал к утру, изо рта шёл пар. Мара кутала его в овчину, прижимала к себе ночью. Тэрн вставал до рассвета, чтобы растопить очаг. Кайл молча носил дрова. Дорн ныл, что холодно, и получал подзатыльник.

Обычная жизнь. Простая. Тяжёлая. Честная.

Эран учился.

К десятому месяцу он понимал семьдесят процентов бытовой речи. К двенадцатому – почти всё. Некоторые слова были абстрактными, многослойными, и он записывал их в мысленную категорию «уточнить позже». Но бытовой язык – разговоры о погоде, еде, работе, соседях, – он читал как открытую книгу.

Говорить он не торопился. В этом была хитрость: чем дольше молчит – тем больше услышит. Дети не следят за словами при младенце. Взрослые – тем более.

Он узнал: деревня называется Тальма. Двадцать – тридцать дворов. На отшибе, у леса. До ближайшего города – три дня пути.

Он узнал: королевство называется Вальтрен. Ими правит король, которого крестьяне упоминают редко и без особой любви, – далёкая, абстрактная фигура, вроде погоды: есть, но повлиять нельзя. Ближе и реальнее – барон Крэст, феодал, которому принадлежит земля. Его люди приезжали осенью собирать налог. Тэрн после их визита три дня не разговаривал.

Он узнал: мир – большой. За горами на севере – дикие племена. На востоке – море и вольные города. На юге – другие королевства. Есть другие расы – но в Тальме о них говорили как о чём-то далёком, почти сказочном.

Весна пришла рано. Или он так чувствовал – время в теле младенца текло странно, тягуче, как мёд.

Ему было чуть больше года. Он стоял – шатко, держась за край кроватки, но стоял. Ходить пока не мог, но это – вопрос недель. Тело росло быстро, жадно, будто наверстывало.

И однажды утром, когда мать кормила его кашей – овсяной, на козьем молоке, – он посмотрел ей в глаза.

И сказал:

– Мара.

Она замерла. Ложка повисла в воздухе.

– Что ты сказал?

– Мара, – повторил он. Чётко. Спокойно. Глядя ей в глаза.

Ложка упала в миску. Мара прижала руку ко рту. Потом – засмеялась. Громко, счастливо, как не смеялась давно. Подхватила его, прижала к себе, закружила.

Он чувствовал, как бьётся её сердце – быстро, радостно.

– Тэрн! Тэрн! Он сказал «мама»! Он сказал «мама»!

Отец появился в дверях. Ещё не проснувшийся, с соломой в волосах. Посмотрел на них. Улыбнулся – медленно, сдержанно, как улыбаются мужчины, которые не привыкли показывать чувства.

Дорн прибежал, свесился через край кроватки:

– Скажи ещё! Ну скажи!

Эран посмотрел на него. На рыжего, конопатого, улыбающегося во все молочные зубы Дорна.

И подумал: «Это моя семья. Новая. Настоящая. Первая настоящая.»

И подумал: «Мне нужно быстрее. Мне нужно понять этот мир. Мне нужно понять, что такое Искра, и есть ли она у меня. И если есть – что с этим делать.»

И подумал: «Потому что придёт проверка. И если у меня есть то, что они ищут, – они заберут меня от этих людей.»

Мара целовала его в макушку. Дорн корчил рожи. Кайл стоял в углу и улыбался – тихо, одними глазами.

Эран улыбнулся в ответ.

Но внутри – внутри считал дни.